До встречи в Петербурге

Легко вбежав по ступенькам невысокого крыльца, Николай кивает на приветствие слуги и стремительно входит в небольшую спальню, где горит единственная свеча. Яков Петрович дремлет, его лицо кажется еще более изможденным и осунувшимся. Казалось, что за то недолгое время, пока они не виделись, Гуро совсем ничего не ел — такими худыми выглядят его руки и лицо. Николай тихо опускается на стул и несколько минут пристально смотрит в лицо спящего. В душе неприятно саднит. Как сильно он не был обижен на Якова Петровича, Николай никогда не желал ему смерти. А чудовищные метаморфозы, происходящие с бывшим начальником практически на глазах, внушают еще больший ужас. — Если бы в моих силах было что-то исправить, — тихо произносит Гоголь, осторожно прикасаясь к неподвижной тонкой руке, лежавшей поверх одеяла, — я очень хочу вам помочь, но не знаю как… Вы не заслуживаете такой участи, как бы сильно вы меня не обидели. По лицу следователя скользят тени от танцующего пламени свечи, отчего оно кажется немного жутким. Но пугает не это, а дыхание, прерывающееся тяжелыми хрипами умирающего. — Неужели таков был ваш выбор? Остаться совсем одному в этом мире, посвятив свою жизнь… чему? Служению Отечества? Или же сомнительному в отношении морали Тайному обществу? Как можно вот так отказаться от самого себя, от естественных человеческих желаний быть любимым? Пальцы Николая непроизвольно сжимаются на исхудавшем запястье. — Каким сильным бы ни было ваше желание найти способ обрести бессмертие, я чувствую, что вы не хотели сознательно причинить мне вред. Я видел вас. Видел, что вы способны сопереживать и испытывать другие человеческие чувства. Быть может, вы носите каменную маску. Но сердце у вас не каменное. Мне жаль, что так вышло. Простите меня… Николай поднимается на ноги и наклоняется над спящим, поправляя одеяло и на несколько секунд прижимаясь сухими губами к его лбу. Дыхание Якова Петровича становится всё тише. Гоголь непроизвольно сжимает пальцы в кулаки, смаргивает непрошеные слезы. Нечестно. Так — нечестно. — Вы мне не безразличны. Сначала я восхищался вами, как блистательным исследователем и человеком редкостного ума. Потом возненавидел вас за ваше предательство. Но теперь мне больно за вас. Прожить целую жизнь и никого не любить… Может, это и есть ад? Николай не сразу понимает, что единственный человек в комнате, который дышит, это он сам.

***

— Значит, он действительно умер? — Пушкин пристально смотрит на Николая, бессильно опустившего руки на колени и разглядывающего пол. — Да, — тускло отвечает Гоголь, — когда я уходил, он не дышал. — Что ж, — задумчиво произносит Александр Сергеевич, — на всё Божья воля. — Божья воля, — эхом откликается Николай. — Вы расстроены, Николай Васильевич? — проницательный взгляд поэта пронизывает товарища насквозь. — Мне больно от его смерти. Я ее не желал. — Не вы были тому причиной, — замечает Пушкин, — это проклятье ведьмы. — Мне кажется теперь, что ведьма тут ни при чем. Яков Петрович всю свою жизнь положил, чтобы служить своей стране. Он любил ее, возможно, это было единственным, к чему он питал привязанность. А страна об этом не узнает. Никогда. Александр Сергеевич молча разглядывает бледное лицо Гоголя, а затем чуть качает головой: — Николай Васильевич, голубчик, в таком случае вы можете обессмертить господина Гуро! — Что? — Николай вздрагивает и резко поднимает голову, — о чем вы? — Вы же писатель! Опишите всё, что знаете о Якове Петровиче, я уверен, что книгу раскупят! И он будет жить в памяти людей, иначе говоря, станет бессмертным! — Вы гений, — почти одними губами произносит Гоголь, — вы воистину гений, Александр Сергеевич! Пушкин нимало не смущается от этого признания. — Может быть. Ну, я пойду. Не скучайте, друг мой. Гоголь не слышит удаляющиеся шаги. Он с головой погружается в работу.