Неупокоенные рыбы

      Бледно-васильковое небо покрывалось сапфировым румянцем, темнея и все гуще укрываясь облаками. Легкий снег постепенно превращался в новогоднюю метель, поднимаясь порывами ветра и застилая свет фонарей мягкой пеленой. Парапеты магазинов были увешаны снежками и красно-зелеными гирляндами, а их свет падал на лобовые стекла машин и красиво отражался на сиденьях или преломлялся, падая на снег. В многоэтажках окна подростков передавали свет неоновых лент. Из динамиков на улице слышалась новогодняя музыка, смех и обязательная реклама щедрой новогодней акции.       Бакуго стоял недалеко от своей многоэтажки под крышей очень хорошо знакомого ларька. Именно в этом маленьком газетном киоске продавали сигареты без паспорта, таким же пиздюкам, как и он. Несвежая на вид женщина отдала ему пачку дешевых сигарет, укоризненно посмотрев в глаза. Бакуго бы хотел сейчас затянуться чапманом, но, увы, денег у не было даже на проезд. Ветер стал волновать хлипко прикрепленные серебристые дождики к фонарям, противно задувая под шарф и капюшон. По дороге домой, парень достал из кармана почти пустую зажигалку. Уже стиснутую между губами сигарету, он прикрывал руками и щелкал зажигалкой. Но в итоге окончательно убедился, что это бесполезно. — Да твою же мать, — выругался блондин. Его рыба скользнула по ноге и заставила парня дернуться от неожиданности и посмотреть назад. — Ты совсем охренел?       Зимнее небо уже серело над чердаками домов, приобретая лиловые очертания. Редкий гомон воронов нарушал вечернюю тишину, отдаваясь эхом где-то в узких проходах между домами. Навстречу Катсуки из одного такого прохода вышел высокий парень с немного неровной походкой. У него нервно тряслись руки и доносились хрипы во время дыхания из-за суженных бронхов. Бакуго еще попытался пару раз закурить сигарету. Но дым выходил их его рта только из-за холода. — Держи, парень. — Мужчина со странной походкой протянул блондину спички. Его голос, глухой и немного скрипящий, явно прокуренный, неприятно резал слух. Катсуки недоверчиво глянул на стоящего перед ним парня и понял, что знает его: парень около тортов с малолеткой. Сколько он его искал потом? Парень молча взял спички и, проведя головкой спички о коробок, бережливо прикрывая сигарету, наконец-то закурил. Он глубоко затянулся, почувствовав, как горький дешевый дым дотронулся до небной миндалины и чуть не поперхнулся. — Взамен давай стрельну. — Незнакомец кивнул на недавно купленную упаковку. — Бери. — Катсуки протянул коробок. — А я тебя помню. Ты тот странный парень около тортов. Где-то в ноябре. — А ты всех парней около тортов запоминаешь? — Рыба Бакуго плавала сквозь голые ветки сухих деревьев. Она проплывала мимо водосточных труб, иногда специально задевала незнакомца и снова взмывала вверх. — Нет, просто ты один парень в четыре утра около тортов стоял. Кстати, с тобой, вроде, мелкая была.       Фостер промолчал. Он вернул свои спички и закурил. Его глаза блестели. Скорее всего, просто отражался свет. Тем временем его рыба — приплюснутая с боков и слегка вытянутая, черного цвета с золотыми разводами на чешуе и живыми подвижными плавниками — гуляла по воздуху медленно и плавно, будто сонная. Около нее юрко крутилась самая обычная маленькая черная рыбка, развивавшая легкий хвост в такт ветру. Это была не его рыба. Это была рыба той девочки, что еще в ноябре была рядом. Она прибилась к сонной рыбе в стаю. Незнакомец, часто прикасающийся подушечками пальцев к ее хвосту, начинал чувствовать в груди какое-то родное тепло, которое тут же перебивалось подходящему к горлу комом рвоты. — Больная тему? — Снова начал Бакуго. — У меня есть побухать. — Фостер молча глянул в глаза парня. Блеск прошел или высох, остался только отблеск неба и отражение заснеженной улицы. Какой-то ребенок крикнул что-то неразборчивое из окна. В ответ ему с противоположной стороны дороги послышался такой же детский еще не сломавшийся голос. Все три рыбы встрепенулись и взмыли к деревьям, прячась между веток. — Идем.       Почему он согласился, не понимали оба. Наверное, одной из причин было то, что он не говорил с людьми уже недели две. А из-за чувства потери искажалось чувство времени: оно то летело, нетерпеливо сменяя утро еще одним вечным холодным утром, то тянулась так медленно, будто превращая часы в дни. Все это делало его почти бессознательным, он шел будто на ощупь, потому что так нужно, а не потому что хочется. Он не ощущал времени, не ощущал своих мыслей, ему было тяжело думать и тем более делать. Обоняние, слух, зрение, рефлексы — все стало лишь подобием на человеческие ощущение. Ему не хотелось умереть, он слишком уж тянулся к жизни. Ему хотелось просто исчезнуть, не существовать, не чувствовать. Оказаться в каком-то темном, бесконечном и бесформенном месте, заснуть и не просыпаться, пока не станет легче. И он спал по двадцать часов подряд, а иногда не мог заснуть четверо суток. Его рыба, ранее полностью золотого окраса, стала почти вся черная, оставляя на своей чешуе лишь память об истинном цвете лишь в редких разводах.       Два незнакомца со своими проблемами. Они заинтересовались друг другом только потому, что хотелось просто с кем-то поговорить. Не обязательно выговориться. Просто разговора было бы достаточно для того, чтобы почувствовать себя гораздо лучше. Встретить вместе закат, пешком добираясь с города домой, перебежать на красный цвет дорогу и шутить аморальные шутки про взрывы в метро. Все это — отличное лекарство от боли. Или хотя бы временный анестетик.       Они прошли два подъезда. Их рыбы медленно плыли рядом, будто ощущая эту дружескую и одновременно недоверчивую ауру. Вечер плавно влился в ночь, зажглось больше ярких гирлянд и вывесок, их свет мягко ложился на пальто и шубы прохожих, бил в лица и заставлял поморщиться от ослепляющих огней. Дома у Бакуго алкашки не оказалось. Ее вынесли еще в выходные, когда все только расходились по домам. Вообще, это была квартира исключительно ради пьянок, где собиралась пара знакомых, а иногда она имела вместительность больше, чем Большой. Но обшарпанные подоконники и плохой туалет не мешали Катсуки проводить тут уставшие вечера. Здесь он чувствовал себя в безопасности, свободно и уютно. В холодной кухне с переполненными пепельницами и забытыми жестяными банками из-под энергетиков, с облупившейся белой краской на деревянной форточке, со старым столом без скатерти за которым он часто сидел с сигаретой и конспектами, он чувствовал какой-то особенный уют.       Уже начинало светать. Бакуго и Фостер сидели около окна под открытой форточкой. За окном ледяной туман, состоящий из мельчайших кристаллов льда, взвешенных в воздухе, сверкающих в ранних лучах или в свете луны и фонарей, дарил ощущение, будто они находятся на мутном дне. Рыбы, юркнувшие на улицу через форточку, изредка выныривали из тумана, чтобы показаться хозяину, и снова скрывались в облаке, делая петли и уносясь глубже в мутное озеро, на дно которого едва попадали солнечные лучи и где все было окрашено темно-голубыми тонами. Возможно, в этом во всем был какой-то смысл. Они действительно находились сейчас на дне. На дне общества, на дне своего эмоционального состояния. Каждого мучала своя боль, но она постепенно утихала, уходя вместе с туманом и ночью. Они говорили. Говорили много. Это не было похоже ни на одного из них, но они оба соскучились по людям и общению. Но ни один из них так и не решился рассказать, почему он оказался на дне, хотя выговориться незнакомому человеку, которого вряд ли когда-нибудь еще увидишь, отличная возможность почувствовать себя немного лучше. Они пили чай. Пепельница постепенно заполнялась выкуренными окурками. — Знаешь, я когда-то книги читал. Правильные, неправильные, все. Я хотел узнать любую правду. Я видел много компаний, видел их правду и не соглашался с ней, получал по ебалу. Но если я что-то защищал, значит я в это верю, но нет. Не то, чтобы я во что-то верил, просто был не согласен. — Рассказывал блондин, попутно делая глоток остывшего чая. — Во что же ты тогда веришь? — А хрен его. Я сам себя временами не понимаю. Как же я запутался. Просто уже пытаюсь об этом не думать. Просто прячусь. А когда-то мне казалось все таким простым. Знаешь, я старался прибежать домой ровно к двум часам, чтобы успеть на начало мультиков. Успевал не часто, но когда все-таки, то чувствовал себя таким счастливым. Такое простое детское счастье. Как я по нему соскучился. Я уже его совсем не помню. Уже даже не уверен, что когда-то ощущал что-то такое. — Из-за пелены тумана вынырнул Марк. Он заплыл в комнату, попутно задевая хвостом щеку Бакуго. Парень повернул голову в сторону уже светло-серого неба с редкими переливами в грязно-голубой и снова в серый. — Вдруг это поддельные воспоминания. Вдруг я сам их придумал, чтобы не чувствовать себя так мерзко. Я будто нахожусь в каком-то вакууме, в стеклянной банке. Я вижу каждого, но не могу к нему прикоснуться. Не только душой. Я будто физически не ощущаю прикосновения людей. — Катсуки неожиданно для Фостера взял его за рукав и сжал кулак. — Я не чувствую тебя, понимаешь? — Если честно, вроде понимаю. Знаешь, ты хороший парень. Как тебя зовут? — Катсуки. — Не против, если я еще когда-нибудь загляну к тебе, Катуски? — Заходи. Я часто бываю дома.       После этих слов акула Бакуго сделала мертвую петлю и поменяла свой цвет за этот на оттенок светлее. Даже рыба Зака приобрела немного больше золотых отливов. Но уже было светло. Туман еще до конца не рассеялся, но видимость уже была достаточной, чтобы уверенно садиться за руль. — Мне пора. Скоро увидимся.