Без сердца

      По дому гулял сквозняк. Проникал сквозь открытые настежь окна и дверь на задний двор. И это в Северной-то Дакоте, осенью, черт ее дери. Мертвая тишина встречала с самого порога. Не было запаха пирогов и теплого желтоватого света. Он всегда был в квартире Касси.       Мать на работе, отец валяется на потертом и помотанном жизнью диване, окруженный пустыми бутылками из-под водки, цепочка из которых начинается с самого порога. В некоторых валялись окурки, а выцветший ковер протерся еще сильнее, через него можно было увидеть подгнивший паркет.       На скрипящей лестнице было тяжело не упасть. Узкие ступеньки резко закручивались к середине, ко второму этажу пролеты становились еще шире. — Вашу ж мать! — недовольный возглас, вышедший тихим и сиплым, поглотила пустота. Лёгкие, впитавшие литры сигаретного дыма и никотина, не были готовы к такому напряжению. Нога едва-едва не соскользнула в метре от «спасительной» двери. Двери, которая вела в пыльную комнату.       Все на своих местах. Мяч с именами, написанными тогда еще детским, неаккуратным почерком, едва понятным, книги с загнутыми страницами; разрядившийся ноутбук. Даже растянутая футболка продолжает валяться на кровати, будто и не проходил тот год. Нет только привычки. Привычного уведомления, звонка. Нет образа в голове, который жил там годами. Его будто затерли, заштриховали жирным маркером, как делают с фотографиями бывших друзей, чтобы на душе стало легче.       Скоро я буду вспоминать о ней лишь бессонными ночами, когда все в доме стихнет, и лишь из спальни родителей будет раздаваться мерный храп. Суета не позволит мне просиживать штаны и ждать, когда начнется очередной сериал. Уже завтра посыпятся просьбы от матери, а отец будет ухмыляться, будто знает причину моего возвращения.       Из зеркала на меня смотрит эгоист. Эгоист, желающий затребовать все поцелуи назад. Отобрать все бессмысленные воспоминания и оставить зияющую дыру. Не понимаю, почему она просто не выставила меня за дверь. Слишком мягкая? Может быть. Но она умела кричать и могла сорваться. Однажды затребовала мои сигареты и разорвала. Прямо на кровати.       Ветер тащит по улице разноцветные листья, пыль и песок. И это скоро станет привычным. Потом выпадет первый снег, начнет протекать крыша. Рутинно, скучно и неинтересно.       Летом мать выпрет меня, приговаривая, что стоит прекращать сидеть на шее. Она обещала это сделать, если я вернусь. Как в воду глядела. Говорила, что ничего не получится.       Говорила, что мой эгоизм и себялюбие никому не понравится, и даже самый терпеливый человек захочет со мной распрощаться. Сумеет найти причину.       В телефоне осталась пара фотографий.       Заклеенная стена, которая теперь будет пустовать.       Касси на кровати.       Рассвет.       Бесполезные воспоминания, которые не пробуждают ничего. Ни слез, ни сожаления, ни желания вернуться, или хотя бы написать смс-ку. Вторую, обнадеживающую. Вытащить из черных списков и извиниться.       Как будто действительно только она любила меня. Только она видела во мне не бессердечное животное, а того, кто может исправиться и быть рядом. Касси говорила, что два года переписок чувствовала любовь. Чувствовала исходящее тепло ровно до тех пор, пока мы не встретились. Она кинулась обниматься, а в ответ получила лишь пустое «привет». И семнадцатилетнюю обузу.       Надеюсь, она избавится от забытого ученического. Бесполезное удостоверение личности, которое таскалось с собой по привычке.       Дым от «Ричмонда» больше никогда не будет подниматься к белоснежному потолку. С этой квартирой покончено, с Касси тем более. Она — пережиток прошлого. И я являюсь для нее тем же.       По глазам было видно, скольких сил и нервов ей стоил этот год. Она не будет жалеть о сорванных бумажках, выброшенных тряпках, вытряхнутых окурках и пепле под кроватью. Наверное, купит освежитель воздуха и будет открывать окно по ночам. Запах вишни ей никогда не нравился.       За несколько лет общения, которое переросло в любовь для нее и привычку для меня. Не вредную, но разрушающую поведение и меня изнутри. Будто стала второй матерью, которая слишком пеклась. Ей удалось привить мне что-то и убрать желчь, а от меня получила ненависть ко мне и отвращение к бордовому.