спонтанное самовозгорание.

Со стороны он чертовски походил на безумца. Или же на очень и очень заебавшегося человека. Тёмные круги под глазами - панда. Ведь и не назовёшь иначе. Исхудалое, сильно бледное, вытянувшееся лицо, на котором теперь отчётливо резались скулы. Порой ему казалось, что, продолжись это еще немного - он сойдет с ума. Порой казалось, уже сошел. Мирону не хотелось признавать, но отпустивший буквально на пару тройку месяцев, депрессивно-обсессивный синдром ворвался снова в его размеренную жизнь будто страшный сон. Он чувствовал, как с каждым приходом этого состояния, он все больше и больше заползает в свой защитный панцирь, отталкивая от себя всех, но при этом в глубине души нуждаясь в этой чертовой помощи. Наверное он готов был бы доверить свою жизнь любому, кто пообещал бы ему хоть немного тепла. Потому что он больше не справлялся. Его заебало нести в себе такую тяжкую, незаметную для чужих глаз, ношу. Его заебало каждый день, каждую минуту своей жизни испытывать это душераздирающее, пожирающее все внутренности состояние. Страдать от бессонницы, не спать из-за тревоги или навязчивых мыслей. Если раньше он ещё верил, что пройдёт, переживёт, справится. Теперь же Ему казалось, он дошёл до последней точки. Точки невозврата. Ему с каждым днём все сильнее хотелось выпилиться из этой жизни. Эти мысли одновременно захватывали и пугали. Они навязчиво крутились в голове. Казались выходом. «Это не выход» Он знал это. Но. Это было пусть и ужасным, но тем не менее способом остановить боль. Такую тянущую изнутри, ноющую, режущую по живому. Если ещё что-то живое осталось. Зазвонил телефон. Мирон опустил босые ноги на холодный пыльный пол, и, собираясь с остатками сил, заставил себя встать с кровати. Телефон не переставал громко звонить с кухни. Он и не помнил, как вчера оставил его там на столе, вливая в себя вторую бутылки виски. Откровенно говоря, он перестал что-либо соображать уже после первой бутылки. Вторая недопитая так и осталась стоять на полу под столом. Звонок был от Жени. Она, как вечно переживающая мамочка, не давала ему продыху ни единого дня. Каждый день писала/звонила и требовала незамедлительного ответа. Его это откровенно раздражало. В такие моменты, когда подавленное состояние и апатия ко всему происходящему доминировали над ним, взаимодействовать с людьми он хотел меньше всего. Иногда ему бешено хотелось послать даже самых близких. Оттолкнуть всех, чтобы полностью погрузиться в своё одиночество. ~как в запой уйти в одиночество~ Чтобы разорвать все связи с внешним миром и окончательно уйти в себя. Потому что люди извне не давали ему это сделать. Они пытались спасти, вытянуть. Хотели видеть прежнего Мирона, но он знал - прежнего Мирона больше не будет. Если раньше он отчаянно цеплялся за жизнь и хотел, чтобы друзья помогли ему справиться, чтобы не дали упасть в эту бездну отчаяния, вытащили, вернули к жизни, то сейчас, с каждым таким разом это желание постепенно сходило на нет. Друзья могут не спасать. Не надо. Он бы хотел, чтобы его услышал и спас лишь один человек. Он разочаровался во всем в чем можно. Апатия и боль поглотили его настолько, что уйти в себя хотелось все больше, жить меньше. Я живой? Больше нет. Я ходячая оболочка того, что от меня осталось. Шутить, улыбаться, казаться нормальным, когда внутри все гнило и разлагалось - казались ему лицемерием перед самим собой. Душевный траур разрастаясь, выходил из границ его внутренного мира. Просто взгляни и увидишь - как выходит из клеток, из каждой поры, растекается, обволакивает тёмной вязкой и густой жижей. Находись рядом кто, точно увяз бы в ней по горло, как увяз он сам. Это было ещё одной из причин, по которой он хотел оттолкнуть всех. Вешать проблемы на друзей не хотелось. Это была не та проблема, которую можно было бы решить, обговорив с бокальчиком на кухне, посмеяться и забыть, живя радостно и припеваюче. Не то, от чего можно было бы найти лекарство, и даже советы Жени и забота Вани с Порчи не помогли бы. Это была ноша той тяжести, с которой с трудом справлялся он сам, не то что другие. Уже привык существовать изо дня в день, без веры, что ему хоть что-то поможет. Его негативные взгляды на мир через призму лишь одного, чёрного оттенка, казалось, устоялись. Веселиться и жить как раньше, веря в лучшее, светлое, тёплое - вряд ли получится. Ты начал не только осознавать, но и прочувствовал в полной мере всю горечь этой жизни. Теперь живи с этим до конца. Сколько сможешь. Но сколько душа сможет протянуть? Сколько она сможет разрываться, не разлетевшись на кроваво-измельчённые куски, отбиваясь от стенок болезненного исхудалого тела. Телефон продолжал разрываться, и раздражающе громкий звонок казался бесконечно длинным, но вот наконец, девайс, который в этот момент хотелось швырнуть об что-то, замолк. Мирон громко вздохнул. «Жень, не сейчас, правда.» Он устало поплёлся обратно и нырнул под тёплое одеяло. В такие депрессивные моменты, когда он выпадал из жизни, вставать с кровати совершенно не хотелось. Он мог бы целыми днями так и лежать, не вставая, не выходя из дома, не следя за собой. Ничто казалось не могло его вытащить из дома. Кроме одного. Когда паническая атака и боль изнутри сжимали легкие, перекрывая все каналы доступа кислорода, пальцы начинали лихорадочно набирать номер. Номер, ставший до боли родным. Номер, который невыносимо каждый раз хотелось удалить, но даже в этом он проебался. Абонент на другом конце провода с равнодушными нотками в голосе отвечал что-то утвердительное на приглашение пересечься, и вот, Мирон, срываясь с места, торопливо одеваясь, выбегал из дома и мчал в какой-нибудь неприметный паб на одной из улиц Питера. Он не знал, какого хера звонил этому человеку и подрывался к нему. Почему из всех хотел увидеться именно с ним. Был ли в этом смысл? Хер знает. Он просто запутался и больше не понимал, что делает со своей жизнью. Пить пиво в полном молчании, а затем в таком же молчании расходиться - бессмысленно ли это, если это было тем, что до сих пор держало его на плаву? Он думал, что апатия захватила его полностью. Нейтрализовала все чувства и сделала его эмоциональной калекой. Но видимо нет. Нет. Слава был тем, к кому он испытывал такое болезненное желание. Желание трогать, смотреть, подчинять себе, подчиняться. Ненормально. Пиздец как ненормально. Даже на долбанном расстоянии изнутри что-то тянуло его к этому высокому, крепкому, бойкому. Его. Каждым кусочком, частичкой, атомом. Хотелось быть рядом, хотелось срывать к черту все его маски, ведь он знал, что за этими масками равнодушного и стебущего всех, бесячего, до подкожного зуда верзилы, скрывается заботливый и чуткий парень. Тот, кто зачем-то соглашается приехать. Тот, кто отвозит его в алкогольном опьянении обратно в сырую квартиру глубоко за ночь и, не говоря ни слова, оставляет на диване, укрыв напоследок. Ведь это же значит для него что-то, да? Иначе мог бы послать ещё давным давно. Но не делал этого. Спасал его жалкую разлагающуюся душу несколько раз, но при этом держал на расстоянии вытянутой руки. От этого становилось ещё более херово. От этого становилось тяжко на душе, будто там скреблась целая свора яростных котов одновременно. Время близилось к полуночи, когда он снова, игнорируя звонки и сообщения от друзей, дрожащими пальцами набрал номер. – Можешь приехать?.. Спустя 10 секунд, которые казались Мирону вечностью, он услышал то, от чего задержал дыхание - Да. Затем резкие гудки.