спонтанное самовозгорание.

Приезд Славы не заставил себя долго ждать. Хоть прошло от силы минут 15-20, но Мирону они показались вечностью. Он нетерпеливо расхаживал из угла в угол и выкуривал сигареты одну за другой. «А ведь так тогда хорошо завязал, сукаа» С приходом депрессии пагубные привычки вернулись к нему, и теперь ни один вечер не обходился без пачки-другой и бутылки чего-то покрепче. Женя и Ваня постоянно просили его не злоупотреблять всем этим, пару раз пытались поговорить, даже отгородить. Женя часто наезжала на него и выхватывала пачку, отчитывала за выпивки, но он был слишком пьяный и отрешенный, чтобы вникать в ее слова. В чьи-либо слова. Она лишь тяжко вздыхала и так же заботливо, как и всегда, клала рядом с ним воду и таблетки на утренний опохмел. Ваня пытался завести разговор об этом, но Мирона раздражали эти попытки начать разговор с вечных слов: «Мужик,тебе не кажется, что ты катишься вниз по наклонной? Скажи, все в порядке? Что с тобой?» «Нет, Ваня, мне кажется, я больше нихуя не буду в порядке» - думал он, закурив убивающую палочку Мальборо. «Сигареты убивают» кричат надписи на упаковках. Но черт. Почему нигде нет предупреждения о том, что грусть и боль убивают людей быстрее. Иногда ему казалось жутко не справедливым, что от алкогольной, табачной или наркозависимости лечат, но нет лечебных диспансеров от зависимости человеком. Чтобы можно было вывести человека из организма, как яд. Очистили его и выписали здоровым и равнодушно-счастливым. И так при каждой, такой стремительно-убивающей, прямо меж рёбер бьющей. Но увы, с такой формой зависимости тебя оставляют один на один и уж прости, ты там как-нибудь сам. В дверь громко и настойчиво постучали. Он еле успел затушить сигарету об грязный подоконник и пошёл открывать. Слава стоял и прищуренно смотрел на него сверху вниз. - Ты, блять, из меня хочешь сделать собачку, которую можешь звать среди ночи и она прибежит? Ты на время смотрел, придурок? - Не раздеваясь. Строго. С порога. - Прости - только и мог виновато выдавить. Откровенно говоря, все слова застряли у него в горле, попробуй заговори, наткнёшься на жесткий ком. Пиво стало заканчиваться и Мирон встал за новыми двумя бутылками. Настенные кухонные часы показывали 3:55. Форточка была открыта и оттуда в квартиру врывался зябкий освежающий ветерок. Мирон чувствовал, как замёрз в своей помятой, уже которую неделю неглаженной серой футболке. Слава внезапно перевёл острый взгляд с оконной рамы на лицо Мирона. И в эту самую долю секунды того прошибло прямо в грудь. Слава, обычно избегавший, и всем своим видом показывающий откровенную скуку и равнодушие при их немногочисленных посиделках в дешевых пабах, наконец, посмотрел на Мирона, и, как тому показалось, это был больше не равнодушный ~нахуя ты меня позвал~ а скорее, осуждающий и серьезный взгляд. - Мне кажется или на моих глазах происходит падение вавилонской башни? - Эта самая башня так понимаю я? - Ну. Они оба замолчали. Мирону было и спокойно рядом со Славой и неловко одновременно. Слава же сидел и внимательно смотрел на Мирона, пытаясь понять. Изучить. - Мужик, вот скажи мне, что, блять, происходит? То ты звонишь мне в стельку пьяный и мне приходится тащить твою жалкую задницу из бара, то ты сидишь, вот как сейчас, напоминая мне целку. Расскажи, нахуя звонил? Кухонные часы громко ходят, разрывая тишину и отдаются где-то в перепонках. Мирон ненадолго задумавшись, решается попытаться донести все, что так мучает его уже столько времени. Старается рассказать честно. Открыто. Так, как не говорил уже долгое время с друзьями. Потому что чувствует такое невъебически сильное доверие к этому человеку, сам не понимая, откуда это чувство взялось. - Я сам не понимаю, у меня в голове столько всего - голос в волнении сбивается, он понимает, что вот сейчас искренне сидит и рассказывает о наболевшем постороннему, но и в то же время, мозг отказывается воспринимать Славу как чужого. Скорее свойский, близкий, родной. Родной? Мысли сбиваются стараясь переварить это новое слово в отношении Славы. - Я думаю, я скоро сойду с ума от всех этих мыслей. Я уже и с друзьями как-то мало стал проводить времени. Не выхожу в социум и просто устал от всего. Вообще пиздец, ничего не хочется делать. Слава попивал пивко, слушая откровения Мирона и думал, что вот можно щас постебать, плюнуть и уйти. И вообще нахуя этот жид рассказывает все ему, а не своей этой преданной “crew”? И нахуя он сидит и все это слушает? Столько вопросов, но так мало ответов. Словесный поток Мирона, казалось, было не остановить. Ему хотелось поделиться со всеми мыслями не дающими покоя. Хотелось рассказать о панических атаках, бессоннице и суицидальных мыслях, одиночестве, и, просто той усталости, что сдавливала его органы и вся эта эмоциональная мясорубка изо дня в день, казалась чем-то непереносимым, неподъёмным для него одного. - Слушай, ну так у тебя же нет серьезных проблем? Грустные мысли, одиночество - бля, да у кого это не бывает? Знаешь, мне кажется, тебе нужно чем-то действительно стоящим заполнить свою лысую голову, идеями там всякими, проектами, и поменьше о всей этой грустной поебени думать. Не так уж и хорошо быть таким умным, а?- улыбается Слава - горе от ума у тебя, мужик. От такой искренней и открытой улыбки улыбаться хотелось самому. Странная штука ведь, да? Рядом с нужным человеком хочется жить и улыбаться, даже если минуту назад люто хотелось умереть. Зрительный контакт становится чем-то близким, опьяняюще проникновенным. Забирающимся легкой украдкой под грубый, казалось, непробиваемый ранее слой кожи. - Пизда рулю, как же ты мне нравишься, бля. - слова вылетают быстрее, чем опьяненный обстановкой и пивом мозг, успевает осмыслить их. Секунды складываются в минуты. Слава криво ухмыляется, немного исподлобья глядя на кумира миллионов. На великого и ужасного. Которого в тайне пожирают его же демоны, а об этом знает он, Слава, и самые самые близкие. В эти моменты он очень напоминает его самого. Высокомерие, холодный взгляд, полуулыбка. Хищная, готовая сожрать. Сожрать с потрохами, потому что только что ему выдали с головой все тайны, и обнажили перед ним самые утемненные уголки души. Славе хотелось сделать больно, надавать с размаху, пройтись по самым больным точкам. Вот они, перед тобой, обнажены, оголены как провод, бери, бей. Добивай то, что носило до этого момента маску самоуверенного императора. Хотелось, но. Слишком много тупых «но» в этой ситуации. Славу это неимоверно бесило. Несмотря на открытую форточку, воздуха в комнате становилось чертовски мало, легкие сдавливало и Мирон чувствовал, как накатывает жар. Он резко встаёт и направляется в сторону балкона, попутно хватая с кухни пачку. Только после того, как он закрывает за собой балконную дверь и впускает через легкие дым, его пропускает. Он начинает осмыслять всю эту ситуацию, о том, что он обосрался под конец разговора и как всегда все испортил. Что теперь дал в руки повод ещё больше поносить себя со стороны Машнова, и теперь, в новой порции насмешек и дерьма будет виноват только он. Он и его эта неуместная искренность. Когде же он поймёт, что не стоит отрывать душу каждому. Распахивать как страницы жутко потрёпанной и старой книги. Даже если это тот, к кому тянет так невыносимо и давно, что бейся бошкой об мрамор, все равно не выбьешь из мыслей, из головы. Изнутри. - Можно сижку стрельнуть? Мирон вздрагивает изнутри и поворачивается к Славе, который внезапно становится рядом с ним. Молча протягивает сигарету и тот, поджигает ее и глубоко затягивается. - Бля, ментоловые - кашляет он - да, вкус у тебя даже на сиги отвратный. - Мне нравится, что они не очень тяжелые. - Я такие никогда не курил, считаю, что бабские. Окси хмычет и они оба, затягиваясь, в полном молчании, смотрят вдаль, туда, где до самого горизонта простираются темно-серые тучи Питерского неба. Славе нравился вечно угрюмый пасмурный и по-детски капризный Питер. Все это было так близко его душе, что он всегда был готов спорить с теми вечно недовольными, которые постоянно затирали о приевшейся и вгоняющей в тоску, серости и влажности. - Ты говорил, нечего жалеть себя, всем бывает так тошно. Так с хера ты сейчас ходишь весь такой несчастный? Действуй, вытаскивай себя. Никто не обязан делать это за тебя. Мирон удивлённо посмотрел на него. - Ты это щас мою песню процитировал? - Ну, бля, да, я ее слушал, и че? Я никогда не скрывал и говорил, и сейчас могу тебе сказать, раньше ты делал ахуенно, пока не стал графодрочером. - Ну, все же, мне лестно. - Нет, продолжай развиваться, дебила кусок, а не скатываться. Слава докурил и одним махом выбросил окурок вниз. Прежде, чем Мирон успел как-то среагировать, тот уже повернулся и начал уходить, бросив напоследок: - Приберись, блять, в своём бомбоубежище. Моя квартира в Хабаровске поприличнее выглядела, хоть и стоила не так дохуя. Входная дверь с силой хлопнула. Мирон, казалось, даже не расслышал, и, не замечая ничего вокруг, продолжал смотреть вдаль. Из под горизонта серых угрюмых туч показывалась яркая огненная полоска света. Он, поёжившись от холодного воздуха, закуривал вторую ментоловую сигарету. Солнце, ставшее в Питере таким редким явлением, поднималось все выше.