Замок из света (в подступающей тьме)

Горкомовский уазик скакал на ухабах, полностью оправдывая свое козлиное прозвище. Водитель вцепился в руль длинными лапами, кренясь в стороны вместе с ним на поворотах, как парусники Айвазовского. В кабине пахло пылью и горелой изоляцией, под полом скрежетали, угрожая лопнуть прямо сейчас, рессоры. Самое подходящее средство транспортировки ценного специалиста. Специалистом, как вы наверняка уже догадались, был я. — А Космос Иванович что, до утра не мог потерпеть, да? Ночь, блин, на дворе! — прокричал я водителю сквозь всю эту доброжелательную, непринужденную атмосферу. Я не то чтобы нарывался, просто старался вызвать сильные эмоции. Когда у человека эмоции через край, он может сболтнуть что-нибудь по-настоящему ценноме, это азбука. Но на этом парне азбука не сработала: он только хрюкнул что-то неразборчиво, даже ноги с руля не свесил. Может, им хирургически удаляют какие-то нервные центры, которые за нормальные человеческие реакции отвечают, хрен его знает. Тогда я хрюкнул ему в ответ — типа поддержать разговор — и уставился в окно, забранное мелкой сеточкой. Небось Космос Иваныч наш дорогой попросил машинку у смежной организации, в которой она по хорошим дням возит всяких бухариков и наркош. А теперь вот и до меня дошла очередь. Но капсул из-под китайского «синтапона» под ногами не валялось, и блевотина тоже не плавала — прибрались, наверное. С другой стороны, вечер вторника — не самое ходовое время, может, машинка с утра чистая стояла, без клиентов. Мы уже давно выехали с поселка, и сейчас за окном все больше мелькали пустые темные улицы, умытые дождем — ночная смена уже завалилась на заводы, а вторая давно и уверенно заливалась говнистой «Роганью» на продавленных диванах. Вокруг было призрачно, сумрачно и почти тихо — разноцветные огни магазинов и забегаловок переливались в тишине, на деревьях в черном и пустом парке стаями сидели молчаливые птицы. На коробках новостроек вдоль проспекта ширились квадратные мерцающие буквы самой главной рекламы, которая не заканчивалась никогда и нигде. СССР. На дворе тысяча девятьсот девяносто восьмой, Союз стоит нерушимо, вдохновленный ядерной мощью звезды КЭЦ, биологическими чудесами Фастовского артефакта и непреклонного энтузиазма трудящихся. Но реклама с пятидесятых, считай, осталась такой же — «Слава Сверхразуму!» и «Да здравствует трудовой народ». Только света гораздо больше, потому что с некоторых пор экономить электроэнергию стало незачем. Голограмма сурового пролетария в сдвинутых на нос очках развернулась ко мне с увитой железобетонными финтифлюшками стены ресторана «Лахти» с немым вопросом: «А как ты сегодня работал?» «Хреново», — беззвучно ответил я у себя в голове. «Хреново я работал. Как и вчера, кстати, хотя тебя это интересовать и не должно». — Ты бы музыку включил, дядя, — внес я уже вслух своевременное предложение на предмет рационализации. Хотелось домой и поссать. — Имею острое желание ехать с удовольствием, по-ямщичьи, хотя бы и недолго. Водила и эту мою реплику проигнорировал. Правда, он уже снижал скорость, потому что как раз въезжал на площадь Октябрьскую, и с непривычки мог повредить зрение, так что попыткой наезда я это считать не стал. Площадь была залита ослепительным светом. Даже не так — слепящим. Городской исполком строили в духе сталинок середины века — все эти могучие колонны, стрельчатые шпили и прочая имперскость. И четыреста тысяч ртутных ламп — чтоб работал маяком в ночи не хуже, чем днем. Казалось, что все здание было создано из белого нестерпимого сияния, а гул слышался аж в салоне — такая сплошная нескончаемая нота, вроде как оркестр из миллиона трубачей отрастил себе безразмерные легкие. Что-то в этом было пафосное, эпическое, почти сказочное — да сами подумайте, замок из света, черт! Но это еще что, всего лишь провинциальный город в союзной республике, а вот, скажем, на окраинах Крукова ночами вообще можно газету читать, как говорят. Расти нам до этого еще и расти. С обеих сторон площади дежурили служебные «волжанки» с двигателями от мерседесов, но нас пропустили без проверки. Это очень удачно, а то я и сам не знал, что забыл здесь мокрым октябрем в половине десятого вечера. Я вылез из машины, жмурясь, протопал по мокрым гранитным ступенькам, а на последней закрыл глаза и окунулся в свет. Внутри было, конечно, потемнее — работать над народным хозяйством в сварочной маске нравилось не всем. Боковые проходы заграждали будочки охранников, а центральную лестницу наверх, широкую, как путь в светлое будущее, укутывал черно-белый ковер из шкуры гибридного барса. Плечистый, поперек-себя-шире охранник только успел развернуть в мою сторону руки, перекачанные обилием настоящих, органических мускулов, и угрожающе зарычать, как со второго этажа послышались торопливые шаги. — Геша, Геша, свои! Место, парень, это свои, — Космос Иванович Светозаров спускался по лестнице, довольно потирая длинные ладони. Охранник буркнул что-то недовольное и убрался в свою конуру. Цоканье когтей отдавалось по мраморному полу, странным образом придавая сцене аристократичности и гламура. Ну, знаете, древний вампир назначил в своем замке встречу отважному охотнику, и сейчас в бальном зале произойдет финальная схватка, где добро, пусть и с трудом, но одержит решительную победу над силами тьмы и мрака. В этом месте, конечно, сказка решительно расходилась с жизнью, но на то она и сказка, верно? — Космос Иваныч, — сказал я неискренне. — Как работается в ночное? Тяжело, небось? Город спит, и лишь слуги народа, понимаете ли, несут трудовую вахту — все для того, чтобы остальные могли отдохнуть. И в этот тяжелый, но торжественный момент первый заместитель председателя исполкома, слуга Ленину, отец второму заместителю… — Так, Клим, хватит. — Твердости его голосу недоставало, вот что. А это означало, что еще можно покуражиться. — Я понял, что ты бы хотел по ночам спать. Все бы хотели. Но — увы. Обстоятельства. Я заложил руки за спину и отставил правую ногу, точно как учил господин капрал в известной книжке. В груди бурлило и толкалось, ища выход, знакомое раздражение. Сподобились, значит. Вспомнили, когда припекло. Где ж вы были полгода назад, когда работы не было, перспектив тоже, а из всех желаний оставалось только уколоться и уснуть навсегда… — У вас обстоятельства, а у меня нет. Зачем ко мне было ломиться на ночь глядя, машину посылать? А, погодите, знаю — больше-то вам обратиться не к кому. Из охранной конуры донеслось предупредительное ворчание. Не любят меня здесь, теперь я окончательно это понял. Не уважают. Вскрыть, что ли, калеке черепную коробку? Один черт она ему на фиг не нужна, а так хоть вентиляция будет. — Пройдем в кабинет? — Светозаров вздохнул и на ходу сменил пластинку. Не получилось так, с наскока, ничего, зайдем с другой стороны. — Что мы, как неродные, посреди пустоты стоим — а тут, между прочим, нарисовалась интересная задачка, как раз для тебя, нужно обговорить все, прийти, как говорится, к консенсусу. Да — значит да, ну а если нет — насильно мил не будешь. Идем, Клим. Он приобнял меня по-отечески и повел по лестнице вверх. Ну, конечно — сначала нагрузить новостями, а потом дать понять, что еще ничего не решено, и заказ можно в любой момент отменить. Старая стратегия, но работающая, это он у меня нахватался основ. Интерьеры у них были хорошие — ремонт, видно, недавно сделали. Все эдакое сглаженное, ровное, никакого привычного конструктивизма, только успокаивающий нервы биодизайн. Китайцы разрабатывали, небось — все для дорогого брата-гегемона. Китайцу нынче везде у нас дорога, китайцу везде почет. Хотя… Суровые каменные фигуры в стенных нишах к творчеству азиатов отношения не имели. Это уже наше, народное. В память героическим предшественникам от благодарных потомков. И, что характерно, никто у предшественников не интересовался, нужна ли им эта благодарность. Целая скульптурная группа — на заднем плане героический и безмолвный Сталин-защитник в широком плаще, которого он никогда не носил. В центре — Первые Бессмертные: Берия, Маленков, Микоян, Жуков, Чапаев*, еще кто-то со смазанным плоским лицом, Булганин, наверное. На первом плане — Могучий Резерв, орлы современности: Брежнев, Подгорный, Косыгин, Андропов, Громыко, Щербицкий, Машеров**… Из всех изображенных по-настоящему жалко было только Сталина — буквально полгода не дожил старик до падения артефакта, а так мог бы сейчас в Сверхразуме тусоваться с остальными. Интересно, стало бы от этого вокруг лучше? — Я не заказывал, — ответил на невысказанный вопрос первый зампред. — Из Региона Два прислали, из Лахти, местная компартия. И впрямь не китайцы. То-то у всех лица такие эпические, будто у титанов. Надо думать, реальные прототипы ухахатываются, глядя на этот театр юного зрителя. Хорошо, что на втором этаже долго мы не шли, а завернули вместо этого в первую же дверь налево, быстро просканировали сетчатку (точнее, я просканировал, Космос Иваныч же не покидал пределов горкома, ему это было не обязательно) и проследовали в кабинет. Площадью он был примерно как квартира в новых микрорайонах за Днепром, и накажи меня кибермозг, если в вон том роскошном раскладном кресле Светозаров не пялил своих секретарш. Наверняка ведь пялил, сучек. — Чай будешь, Клим? — Космос Иваныч пытался быть любезным, и я впервые сообразил, что это значит. — Смотри, какую штуку мне тут недавно установили… Он хлопнул ладонью по кожаному подлокотнику кресла. За стеной что-то заскрежетало. — Не разработался еще, — пояснил зампред. — Чайник? — Персек. Персональный секретарь, так его назвали. Железный дровосек. Стена с деревянными панелями раздвинулась, как занавес; из темноты выкатился блестящий темно-лиловый шар в метр диаметром. Лакированное покрытие поблескивало в излишне ярком свете ламп, в «северном полушарии» имелась плоская скошенная панель, а в районе «экватора» было натыкано черных отверстий, похожих на объективы. — Дайте угадаю. Робот-дворецкий? — Почти. — Светозаров хмыкнул. — Ведет ежедневник, напоминает о встречах, сообщает погоду. Обещали, что сможет и по телефону звонить, но с этим пока туго… Само собой, чай заваривает, и с чашками потом разбираться умеет. Ты какой предпочитаешь, Клим? — «Эрл Грей». — Такого нет, только отечественные сорта… Казимир! А сделай нам два стакана краснодарского. Ты, Клим, не сомневайся — краснодарский чай тоже бывает хороший. — А как же. Особенно когда нельзя сравнить с «Эрл Греем». Кстати, почему Казимир? — Модель в Польше собирали — почему бы и не Казимир? Биотехнологии мы им не поставляем, так пускай в механике тренируются. Разнообразие — залог выживания, это тебе любой учитель биологии скажет. Внутри черного Казимира забулькало, из «северного полюса» ударила вверх тонкая струйка пара. Внутри что-то запищало, передняя панель уехала вперед и вниз, а из образовавшегося отверстия выдвинулся крохотный поднос — как в самолете. На подносе стояли две дымящиеся чашки из хрупкой биоразлагаемой пластмассы. Светозаров протянул мне одну; я принюхался и сделал пробный глоток. — Неплохо! В этот раз на две ложки опилок всего одна ложка говна? Специальное распределение для номенклатуры? — Оставь, Клим, — поморщился зампред. — До такой ерунды, как спецраспределение, даже наши вымершие диссиденты не додумались. Не успели. — Земля пухом. — Именно. Ну, что мы все о неприятном да мерзком? Расскажи, как жизнь, как дела дома? Меня вдруг прорвало. Чай, что ли, такой эффект дал? — Знаете, Космос Иваныч, нормально. Сосед наш, дядя Вася, грузчик в третьем поколении, пьёт как раненная полковая лошадь и раз в полгода бесплатно получает в стационаре новую печень. Настюшка из дома через дорогу, дочь матери-одиночки, в последнее время почти не говорит и смотрит на мир электромеханическими глазами — инвалид детства. Глаза, правда, хорошие, прибалтийские, с завода «ВЕФ»… Курочки несутся, собачки дом стерегут, коты срут где ни попадя… О, еще забор облупился совсем, думаю покрасить. Достаточно новостей на сегодня, или продолжать? — Ну, не хочешь вежливо, давай тогда как обычно, — вздохнул Светозаров, его аристократическое лицо с породистым, как у актера Ливанова, носом, выражало вежливое утомление. — Как я уже говорил, ты единственный взломщик, от кого мы можем рассчитывать получить согласие на работу. Работу, в общем-то, несложную, но деликатную. — У вас всегда такие. А позвонить на таксофон нельзя было? Обкашлять общие черты сквозь изобретение подневольного царского ученого Попова. — Нельзя. Такие вопросы по телефону не решаются, на коммутаторной станции тоже люди сидят… Да и вообще, чего ты кочевряжишься? Я же не бесплатно прошу. Я откашлялся и хотел сперва сплюнуть на покрытый имитацией канадского бурого медведя пол, но раздумал. Светозаров сноровисто подал плевательницу, похожую на крошечный ночной горшок, я прижал ее ко рту, сделал все, что нужно, нажал кнопку «старт» и проследил, чтобы она снова стала зеленой. — Насколько сильно не бесплатно? — По тарифу, — строго сказал зампред. — Информационные услуги первой категории, с коэффициентом. Плюс по выполнении премию выпишу… нет, ты же внештатный сотрудник… ну, значит, конфискатом возместим. Дефицитный подберем какой-нибудь, арабский — девочкам своим подарок сделаешь, они давно заждались. Это он, типа, нанес удар ниже пояса: «мы про тебя, олуха, все на свете знаем! И даже про баб твоих, с которыми ты во грехе живешь, извращенец!» Удар был, конечно, чудовищной силы, даже странно, что у меня от него ничего не оторвалось и по полу не зазвенело. Интересно, что бы на такое обвинение ответил товарищ Ленин и товарищ Маяковский со своими многочисленными пассиями? — Я еще ни на что не соглашался, — кротко сказал я, глядя в окно. Из-за ультраполяризованного стекла, внешняя жизнь выглядела как черные громады над черными громадами поверх черных громад с редкими мертвыми огнями внутри — Набоков бы наверняка покрутился сейчас в гробу и почесал сморщенную лысину. — Но чисто из любопытства… Что вам там, очередного шпиона империализма расколоть? Светозаров дернул уголком рта, отставил чашку обратно на стол, и я сообразил, что он нервничает. А когда нервничает первый заместитель председателя заржавского исполкома, это довольно скверный признак. — Шпионов мы… сами, — неловко сказал он. — Да их и мало в последнее время. Нет, нужно… в общем, чтобы ты продемонстрировал свои способности. Медикаментозно, так сказать, продемонстрировал, в полную силу. Короче, говоря, снова сделал себе инъекцию. — Опять от нанитов разноцветные глюки ловить? Радоваться трещине на стене и смеяться как идиот посреди полной комнаты хмурых душегубов? Космос Иваныч, при всем уважении — на хрен, я уже давно завязал. Печень не железная. И мозг, что особенно важно, тоже. — Производственный риск. А как шахтеры в Донце в забой идут… — Как они идут, меня не интересует, я лично в забой не собираюсь. — Клим, ты не понял — это не совсем просьба. Формально ты не в штате, но по факту уже скоро два года как работаешь на нас. Городской исполнительный комитет. И этому комитету — в моем лице — сейчас требуется, чтобы ты взломал очередного человека. Причем очень качественно и осторожно — скорее даже не взломал, а прочитал. Без повреждений, сколов и трещин. Показал класс, так сказать. — Что же, — медленно сказал я. Чай уже успел подостыть — признак плохого чая. Я поднял чашку на уровень глаз и уронил на пол. Раздался громкий «чвяк». Персек светозаровский уберет, если правду про него говорят. — Если партия и правительство требует… Что за человечек-то? Кому нужно залезть в его глупую нечесаную голову? Чьи мозги расплескать по видеопленке, какие воспоминания, интересующие ответственных товарищей, вытащить на белый свет? Что стереть, что добавить? Вываливайте все, Космос Иваныч, тут все свои, плюс я же ваш человек, хоть и неформально — до ушей, а также несколько выше. Не стесняйтесь. Зампред поглядел странно. — Не хотелось, чтобы то, о чем ты здесь распинался, произошло в действительности, потому как человек… а, к дьяволу, она же все равно подслушивает… вот он, человек. Диана, иди сюда. Светозаров уставился в сторону боковой двери, рядом с которым на стене висело панно: товарищ Сталин лично ведет в бой батальоны, пронзая упыря-Рузвельта саблей, кривой, как график роста рабочих зарплат. А также входит в Фастов с найденным артефактом, что было уже явной неправдой: на самом деле его нашли около села Гребёнки, возле Белой Церкви. Но это название было, конечно, сочтено тогда неподходящим. Зампред раздраженно стукнул по столу пепельницей, и пока я пытался понять, зачем он решил расколотить старую и, сразу видно, недешевую вещь, дверь неожиданно открылась. — Э-э-э… — сказал я, глядя на вошедшую в комнату девушку лет шестнадцати. На почти детском лице выделялись огромные серые глаза, пухлые губки были приоткрыты, копна светлых волос была стянута на макушке в длиннющий хвост. Форменная белая блузка со значком комсомольской организации и коротковатая, явно ушитая по размеру, юбочка довершали впечатление. Впрочем, и под блузкой, и под юбочкой все, с очевидностью, тоже обстояло в высшей степени хорошо. — Это вот Диана, — сказал Светозаров как-то обреченно. — Моя, понимаешь ли, дочь. Диана, это Клим. Наш… э-э-э… сотрудник. Самый лучший в республике. И нам… и мне бы хотелось, чтобы то, о чем мы с тобой говорили дома, сделал именно он, а не эти мозгоправы из Крукова. Согласна? — Конечно, согласна, папа, — смирно сказала дочка. Голос был приятный, самую чуточку хрипловатый, но естественный. Да и вся девчонка была на сто процентов настоящей, натуральной; сразу становилось понятно, что никакие биомодуляторы и хирурги-корректировщики не имели к ее затмевающей красоте никакого отношения. — Может, прямо сразу и посмотришь, Клим? — вроде бы небрежно сказал Космос Иванович, но за этими словами сразу же угадалось немалое напряжение. — Составишь предварительное мнение: может, там и делать особенно ничего не придется... — Воу-воу, ребята! — я выставил перед собой растопыренные «елочкой» ладони, словно беспризорник из старых фильмов. — Вы на мне эти дворовые трюки не используйте, пожалуйста: взятие на слабо, приятная девочка рядом, «нечего делать», вот это все... Вы чего, Космос Иваныч, попутали? Империалистических фильмов пересмотрели? Там где вы их смотрели, я снимал, поэтому на эдакий примитив не поведусь. — Диана, выйди пока, — ровным голосом бросил Светозаров. — И не подслушивай больше. Адрес нужный я тебе дам потом. — Хорошо, папа, — за девушкой мягко закрылась дверь, каблучки честно затихли вдали. Зампред уставился на меня так мрачно, будто я был капиталистическим хищником, а он — минимум Карлом Марксом. — Послушай, Клим… — Вы как себе это видите, а? Что я вдруг сойду с ума настолько, что подпишусь залезать в голову вашей собственной дочери? Что вы там у нее вообще хотите найти: воспоминания о последнем половом партнере или расположение заначки с косяками? — Все сложнее. — Светозаров чуть покраснел, но сдержался. — Ты даже не представляешь… — Это я не представляю? Я видел людей, у которых после анимэктомии из глаз, ушей и скальпа ручьями хлестала кровь. Которые навсегда оставались идиотами, неспособными поссать без посторонней помощи! У которых после фастовских препаратов раскалывался череп, и наружу вырывалась светящаяся радуга — вы про такое и не слышали, наверное. Но то были — в основном — преступники и добровольцы, там можно было хоть стамеской в лобных долях ковыряться. А собственную дочь… — Мне известно о негативных эффектах вскрытия сознания. Я подготовился к этому разговору и знаю мнения ведущих душеведов — кстати, они почти полностью совпадают с твоим. Тем не менее, я готов попробовать. Несмотря на возможные последствия, которые ты, уверен, сможешь свести к пренебрежимо малой вероятности. Только ты и сможешь, Клим. Не думаю, что с проникновением будут... сложности, да и потом никаких трудностей не предвижу, тут... больше любопытство. Кое-что не совсем так, как должно быть. — Уголовщину вы какую-то задумали, Космос Иваныч, — пробормотал я, с ужасом врубаясь в гнусный план зампреда. На дворе ночь, а я — стопроцентный, гиперпозитивный жаворонок. Мозговая активность уже начала свое снижение, а через час максимум я уже два слова не смогу толком связать — и эта продуманная сволочь в два счета убедит меня хоть в том, что в Уганде живут разумные пингвины, жаждущие интернациональной помощи, хоть в чем угодно. В том числе и что ради общего блага можно прямо сейчас раскроить кувалдой головку милой сероглазой Дианы. — Тебя это смущает? — вежливо усмехнулся Светозаров. Я сообразил, что не все еще потеряно. — Меня мало что может смутить, я давно на вас работаю. Хотелось бы нормальной оплаты, а после того, как сговоримся на этот счет, внятного описания грядущей работы. Пока что я сплошь в непонятках. — Тройная ставка, Клим, — легко сказал Космос Иванович. — И при этом никакой срочности, можно работать расслабленно. Суммы ты помнишь. Некоторые и за год столько не зарабатывают, сколько ты можешь за один этот заказ. — Это разве что волки, да и то потому, что бесплатно работают… Как насчет десятикратной? — Иди к черту, Клим. — Что ж, нет так нет. Вы меня к себе вызвали, не наоборот. Я вольнонаемный специалист, вправе определять размер ставки. А дело ваше скверно попахивает, Космос Иваныч. Я бы даже сказал — смердит. Я поднялся. — Так что до свиданья, значит. Доброго здоровьица. — Ты все равно подумай, Клим, — сказал он после недолгого молчания, когда мы уже спускались вниз: хороший хозяин выпроваживал загулявшего гостя — так это выглядело. — Десять ставок — это ты, конечно, загнул, а насчет, скажем, пяти — можем обсудить. Плюс моя вечная и глубокая благодарность в случае успеха — это тоже кое-что значит. Ты не спеши. Время покамест терпит. — Посмотрим, — вяло сказал я. Опять навалилась дикая усталость, моргать получалось только с полуминутными перерывами, глаза один хрен таращились в освещенную пустоту. Светозаров поглядывал на меня задумчиво. Много позже я понял: он знал, что я соглашусь. Они давно следили за мной и знали все: и что других вариантов у меня нет, и что я уже четыре месяца в завязке, и насчет девчонок. Все. — Посмотри, Клим, — сказал он покладисто. — Посмотри. Так я и ввязался в эту историю. *** Домой припёрся уже совсем поздно — или, может, рано, как посмотреть. Прижимистый Светозаров отказался давать мне служебную машину до дома — сутки уже сменились, и это означало оплачивать водителю новый трудовой день, эксплуатировать человеческое существо и тратить казенные деньги. Пришлось топать своими, не казенными, ногами до ближайшей остановки — это получилась Гагарина. По пути миновал светившийся скромным синим люминофором собор СПЦ, где как раз шла ночная служба для трудовых масс. Из открытых дверей доносился приятный, гипнотический с хрипотцой голос священника, вводящего паству в молитвенную индукцию: «Вспомните то приятное, что было у вас за день. Перечислите все добрые вести, которые вы получили сегодня. А теперь скажите Господу за это спасибо. Мой голос приносит спокойствие. Вы полностью расслаблены, дети мои. Закройте глаза и на счет «три» мысленно вознесите молитву. Поблагодарите, и вам станет легче. Один… два… три.» В том, что у батюшки было высшее психологическое образование, сомневаться не приходилось; они все раз в год проходят переаттестацию в профильном вузе и заодно госбезопасности. Работа с массами — ответственное дело, кому угодно такое не доверят. Захотелось жрать — вечером, как меня из дома забирали, в холодильнике мышь повесилась, Лаура управлялась в огороде, а Кристи наверняка кокетничала на танцах в клубе, улыбчивая дрянь. Хвала Буддокришне, в одной из неспящих новостроек работало круглосуточное миникафе с ограниченным, зато гарантированным меню и мигающей надписью «Попробуйте САМИ!». Сосиски в булке с горчицей и майонезом, бургеры с искусственной говяжьей котлетой, да кусочки сухой пиццы, которые тут почему-то назывались «лавашом по-чабански». Я выбрал бургер — потому что над коричнево-черной котлетой в нем виднелся листок натурального салата и полоска бекона. Слава товарищу Микояну*** за то, что съездил когда-то, перед самой войной, в Штаты! Когда я доберусь домой, эти быстрые углеводы уже выветрятся, но Лаура наверняка приготовила что-нибудь на утро, так что с голода не погибну. Есть такая надежда. Зевающий в ярко освещенном окошке повар, высокий, нестарый и кособокий дядька с руками разного размера, быстро слепил из ингредиентов заказ и разогрел его на эрзац-угле, попутно рассказывая про свою дочку, успешно подрастающую после Киевского инцидента. Бывшей столице тогда здорово досталось — повезло, что хотя бы треть населения удалось эвакуировать и вылечить, включая дочь моего повара. Папилломы размером с палец по всему телу, конечно, неприятная вещь, но их хотя бы можно хирургически вывести — а очередь на операцию должна была подойти уже скоро, через год или два. Разные же руки, как он объяснил, были последствиями несчастного случая на стройке. Левую тогда ему расплющило бетонной плитой, так что восстанавливать не имело смысла, поэтому пришили то, что было в травмпункте, лишь бы быстро. Но ему даже нравится, потому что рука стала сильнее — строителем работать больше не получалось, но и в общепите занятие нашлось. Жаль, что не правая, конечно, хотя на нее можно будет прицепить накладные мышцы — и получится совсем хорошо. Я облегчил свой карман на двадцать копеек, умял полученный в бумажном конвертике бургер (со специями повар переборщил, что вряд ли было хорошим признаком, но вкусно), после чего удачно поцепился на последний ночной автобус и медленно покатил домой. Смотрел в окно, где плясали световые табло и редкие прохожие, окутанные потоками жидкого видео, брели сквозь тьму, твердую, как застывшая смола. Провожал глазами голографические памятники чекистам, горящие в синем лазерном огне. Моргал, когда к окну приближались рекламные экраны «Куяльника», «Березки», ресторана «Маричка», и по стеклу текли тонкие световые струйки. В башке ворочалась единственная связная мысль — какого черта от меня вечно всем нужно? Нутро чувствовало, что дело дрянь, но доходчиво сформулировать ее суть уже не могло и транслировало в мозг только вязкую тревогу. Спать хотелось до полного опупения. Чем дальше от центра, тем становилось темнее. Заржавье — индустриальный город, выросший из поселка на переправе, где ночами порой творятся лихие дела. Переправ давно уже нет, а вокруг усиленно строится коммунизм, где нет эксплуатации человека человеком, но на количество лихости это ничуть не повлияло. Поселок был беден, да, но не болезненной азиатской бедностью, когда работаешь с утра до ночи за горсть риса и чашку кишащей микробами воды, и не бедностью европейской, когда ты лежишь в своем уютном домике три на четыре метра и ждешь голодной смерти, потому что твое пособие забыли продлить. Здесь честно знали, что денег мало и выкручивались как могли. Здесь в хатах из самана и глины жгли камыш и дрова, а в сараях на электронных поводках держали свиней и птицу. Копали картошку третий раз за год и сцеживали комбикорм из здоровенной трубы через речку Хохлатку, а дети на улицах играли в шахматы куриными костями. Горели костры. Разложенные вкривь и вкось переулки шуршали тихой ходьбой тех, кому некогда спать. От палисадников, освещенных слабым светом солнечных батарей, слышались гитарные аккорды и приглушенный смех. По-ночному слабый осенний запах абрикос расползался над домами, и за покрытым деревьями горизонтом слабо мерцал отблеск от немногих оставшихся заводов — в детстве он меня неслабо пугал, будто царство мертвых, грозящее поглотить мир живых. Мне присоединяться к одной из музыкально-сексуальных компаний никакого смысла не было, так что я дернул стороной. Миновал огороженную, но напрочь дырявую территорию школы, трансформатор, с антивандальными целями поставленный на пятиметровые ноги, что, впрочем, совершенно его не спасало, прошел мимо ржавой почтовой стойки. Мой номер предупреждающе моргал красным — писем и сообщений нет. Дом уже виднелся впереди черным пятном на фоне окружающей темноты, приземистый, одноэтажный, под двускатной шиферной крышей. Ни единого светлого проблеска, ни единого движения было не заметно — значит, и правильная трудолюбивая Лаура, и непоседливая нахальная Кристина уже крепко спят. Хотя насчет движения я, видимо, погорячился… Баба Нюра черной птичьей тенью примостилась на лавке у калитки. — Доброй ночи вам. Меня выглядываете? Зря, поздно уже. — Ты ж обещал, Климушка, Васеньку моего посмотреть… — Обещал — посмотрю. Утром зайдете, ладно? — Дык он же не спить, все кричить… и мы не спим разом с ним… может, все ж таки зараз посмотришь? — Устал я, баб Нюра. Утром. Старуха вздохнула в темноте — долгим, сухим, как бумага, вздохом. Заковыляла обратно к близкому дому. Я ждал непонятно чего, касаясь холодного крючка на калитке ладонью. — Бросал бы ты это дело, Клим… — донеслось напоследок из ночи. — Сам знаешь, грех это. — Какой грех? Откуда грех, вы про что, баб Нюр? — Жить-то вместе с этими… — С девчонками? Не знаю, они вроде не жалуются — Вторая сексуальная революция в самом разгаре. А если жалоб нет, то всем насрать, верно? Эмпатическая часть моего мозга вздрогнула — настолько явно пахнуло из-за забора сочувствием, усталостью и чем-то вроде осуждающего покачивания головы. Баба Нюра была чиста и искренна, и честно желала мне добра — в своем, старушечьем понимании. Другое дело, что мне до этих пожеланий не было никакого дела. — Мне-то не насрать, Клим. — А должно быть. Сухо гакнула, закрываясь, дверь в ее двор. Я зашел в свой и аккуратно прикрыл калитку. Распознавателя отпечатков здесь сроду не было, но он и не нужен. Никто нас не будет грабить, потому что смысла нет — кому охота остаться без толкового взломщика? А во дворе у нас все равно брать нечего, кроме пса. Да и пес, собственно, тоже не в лучшей форме — не совсем выставочная модель, будем так говорить. — Завтра, — сказал я непонятно кому, протопал через заляпанный неаккуратным бетоном двор с покосившейся будкой на краю и завалился на неосвещенную веранду. Без толку чвякнул дверцей холодильника, задумчиво рассмотрел пустоту внутри. Натуральный вакуум, прямо как в космосе, только на блюдце одиноким естественным спутником валялась половинка луковицы, а на дверце стояла початая бутылочка соевого соуса, но я еще не настолько оголодал. Дверца захлопнулась с неприятным дребезжащим звуком. А вот интересно, почему у нас руки научились пришивать не глядя, и даже омоложение умеют делать на высочайшем уровне, а с холодильниками до сих пор такая херня? Я поразмыслил над вопросом, но единственный напрашивающийся вывод был таков: товарищу Сталину бы это точно не понравилось. Сходил наконец-то в туалет, слил тревоги в унитаз, смыл половинкой бачка — он, когда на всю цепочку, ревет так, будто взлетает межконтинентальная ракета — поглядел на собственное отражение в зеркале умывальника. Угрюмый я стал, вот что. Ворчливый циник, такие никому не нравятся, и заказы, что характерно, не получают. А что бы стоило все изменить, глотнуть опрятную желтую таблеточку из тех, что хранятся в спальне, в массивной резной шкатулке из красноватого дерева, разжевать, запить водичкой. И завершить процесс стальным громоздким шприцом с длинной телескопической иглой — тогда жизнь стала бы такой легкой, что удивительно, и все бы мне улыбались, и приглашали зайти, и с деньгами не было бы ну просто ни малейших проблем… Я хлопнул ладонью по чугунному боку ванны, и она зазвучала громко и печально, как колокол. Отсутствие трасс на руках — повод для гордости. А отсутствие денег — повод для смирения, наверное? И не то, чтобы мне много надо, просто в этом доме я живу не один. А мы в ответе за тех, кого приручили, как сказал похожий на печального гнома писатель Экзюпери. Дверь во внутренние комнаты открылась туго и бесшумно. С улицы падал рассеянный свет, в котором я проскочил узкий коридор, заглянул в маленькую спальню — темные волосы Лауры на подушке, все в порядке — миновал кухню, где от потухшей печки еще расходился сухой угольный жар, и добрался, наконец, до своей комнаты. Прошел мимо кровати с несвежими простынями, на которой посапывала тоже не особенно умытая Кристина, и снял с высокого подголовника пустую фигурную бутылку. «Валмиермуйжа», контрабандный товар. Латыши варят отменное пиво, но экспортировать его напрочь отказываются, жадины. Хорошо у меня для этих целей есть там нужные люди — чем, судя по всему, в этом доме пользуются решительно все. Разделся, скинув одежду на заваленный покрывалом, подушками и белыми чулками стул. Принюхался к плавающему по комнате смеси духов и алкоголя. А девочка-то опять гуляла, похоже… Я сосредоточенно покопался в ухе, сделав гудение насосных станций с речки малость громче. Осторожно перебрался на свою сторону кровати — Кристи всегда ложилась с краю. Полюбовался неподвижно-стройным силуэтом, осторожно провел ладонью вниз по гладкой алебастрово-белой спине с острыми треугольничками лопаток. Но аккуратный профиль с белым рефлексом не сдвинулся ни на миллиметр, ритм дыхания остался прежним — девушка спала, и я прекратил приставания. На улице перекликались собаки, лениво шелестели листья, в кухне потрескивали остывающие угольки в печи. Уже засыпая, я глянул в дальние окна, выходившие на юг. Там, на горизонте, пылало красное вертикальное зарево — словно широкий столб света спускался с неба. Звезда «КЭЦ» нынче освещала Крым: наверное, очередной субботник на Казантипе****, или еще что. По стенам играли солнечные отсветы, дикие в наступающей тьме. Я нацепил на глаза нашлепки с надписью «ВСЕХНАХ» и нырнул в недовольный и короткий сон. ***