Замок из света (в подступающей тьме)

Ночью мне снилась какая-то хрень про леса и полянки, где вверху колыхались вершины сосен, а внизу играли в пятнашки их медленные тени — наверное, потому что с вечера я насмотрелся на работу Фастовского артефакта. Правильнее, конечно, называть его метеоритом, но не так-то часто метеорит подлетает к планете, постепенно снижая скорость, и зарывается в чернозем после мягкой посадки. Но и кораблем пришельцев его тоже не получится назвать, поскольку никакой это был не корабль. Также артефакт совершенно точно не являлся силами вторжения, разумным комом биомассы и гиацинтом в цветочном горшке. А то, что артефакт с некоторой степенью точности исполнял желания живых существ рядом с собой, было, вероятно, его естественным свойством. Проснувшись, я привычно пошарил рукой рядом с собой, нащупал мягкое и теплое, и с готовностью уткнулся туда носом. Теплое недовольно заворчало и отодвинулось подальше. Я удвоил усилия. — Эй, убери руки от моей попы, — не просыпаясь, совершенно трезвым голосом сказала Кристи. Я на секунду задумался и почти сразу понял, что знаю правильный ответ. — Ты вчера ночью разрешила. — Что, правда, что ли? Дома было тихо, пахло пряностями и свежезаваренным чаем. Лаура, значит, уже встала и занимается едой. Замечательно. — Ага. Пьяная была в дымину. — Тогда ладно, — решила девушка и снова уткнулась пепельной головкой в подушку. — Пользуйся, пока я добрая. Я воспользовался. Попка у нее была роскошная. — Так, ну ладно, теперь уже точно хватит, — Кристи проснулась настолько, что повернула ко мне идеальное личико с капризно надутыми губками, и вся она была такая светлая и безупречная, и живая, что захотелось сказать ей что-то доброе. Желание это я, конечно, успешно поборол. Она все равно бы не поняла. — Не будем превращать пробуждение в оргию. — Считаешь? — Считаю. Пойди там на кухню, Лорке помоги насчет завтрака, что ли… А я пока буду развлекаться со своим лицом. — Достойное занятие. — И единственное, которым я планирую заняться сегодня. Я буркнул что-то, долженствующее выражать осуждение, но так и оставшееся неразборчивым междометием, и вылез из кровати. В утреннем свете комната выглядела еще бодрее — такое впечатление, что по ней всю ночь носились страдающие бессонницей кретины и срывали друг с друга одежду, круша все вокруг. Даже жаль, что на самом деле все было совершенно иначе. На веранде изо всех сил кипела жизнь: снаружи бесновался на цепи, доказывая полезность, серый, как лунь, и глупый, как колода, кобель Бикфорд, и холодным желтым глазом, полным слепящей ненависти, глядел в дом с газового ящика кот Изенгрим. На плитке, подсоединенной к баллону, что-то аппетитно шкворчало, пахло свежими овощами, мукой, яйцами и маргарином, а за забором переругивалась тетя Наташа и ее племянник Игорь на предмет нескончаемого пьянства последнего, но это уже было на пределе слышимости за закрытой входной дверью, так что голову на отрез я бы на этот счет не дал. — У-у, лентяй, — сказал я Бикфорду, выходя на крыльцо. С улицы полез горький туман, пахнущий керосином. Ругань теперь слышалась в прохладном утреннем воздухе совершенно четко, она буквально висела в нем и искрилась, наподобие бенгальских огней на Новый год. Тете Наташе решительно не нравилось Игорева практика ночных плясок в клубе, а Игорь громким мычанием давал понять, что его это не очень волнует. — Вчера-то ты меня так не встречал, потому что сытый был. Дрых без задних ног. А сегодня и на задних лапах можешь, я вижу. Вкуснятинки захотелось? Бикфорд оглушительно гавкнул. Звучало это куда как осмысленнее перебранки за забором. Изенгрим ловко спрыгнул с газового ящика и промелькнул в комнату. — Вкуснятинки никакой нет, — Лаура неслышно подошла сзади, потерлась носом о седьмой позвонок. — Это он просто радуется, что собеседник нашелся. И я тоже, кстати. Я вздохнул, глядя на огород сквозь заросли винограда. Ведер тридцать будет со всех кустов, никак не меньше — можно смело будет набодяжить бутылей пять вина, да еще и на сок останется. Проблема в том, что пить не с кем. — Осталось только склонить на вашу сторону Изю и Кристи, и будет полный комплект, но задача эта видится мне неразрешимой… Рано спать вчера легла? — Раненько. Почти сразу как за тобой приехали. Кто это был, Клим, менты? Лаура была похожа на Кристи как двоюродная сестра: та же (но не совсем) прическа каре, такие же (почти) огромные глаза, треугольной формы лицо с острыми чертами, подростковая, как бы не вполне сформировавшаяся фигура… Волосы темно-каштановые, глаза сине-зеленые, как вода в бассейне, милая родинка в уголке самую малость широкого рта — вот и все внешние отличия. А по психограмме картина была совершенно другая, противоположная: если Кристи максимально подходила под типаж «капризной сучки», то Лаура больше напоминала о младшей сестре, немногословной, но послушной и старательной. Я закинул руку назад и взъерошил ей волосы. — Не совсем, мала́я. — Я всегда называл ее так, имя, хотя и красивое, вызывало ассоциации с кубинским берегом, кострами на песке, темным ромом и зубчатыми горами, поросшими синим лесом. Неуместное было имя, вот что. — С одной стороны, вроде как мной заинтересовалась труба повыше, чем обычные менты. С другой — может, с милицией иметь дело было бы безопасней. — Понятно, что ничего не понятно, — чуть нахмурилась Лаура. На сковородке что-то требовательно стрельнуло, и она с сожалением отошла решить вопрос. — Видишь, нас уже двое, — сообщил я в пространство. Хотелось курить и пожрать — в любом порядке. Из спальни выползла Кристи, ее волосы были в таком беспорядке, что я сразу понял: последние десять минут она создавала его целенаправленно. Девушка прошлепала на веранду, чмокнула Лауру, погладила меня по заросшей щеке и устроилась на высоком стуле в ожидании кофе. Бикфорд снаружи зашелся лаем вовсе бешено — он Кристи не любил категорически, вот это неожиданность. Лаура поставила на газ джезву. Я прочистил горло. — По какому поводу вчера были гульки? Работу, я понимаю, так и не нашла? Кристи отвернулась к окну и внимательно изучала заросли винограда с той стороны. — И даже, видимо, не искала. Правильно? Ее пепельного цвета затылок излучал недовольство. — Крис, за тунеядство все еще дают срок. — Если есть жалобы, — не оборачиваясь сказала она. — А жалоб, как ты знаешь, нет. И вообще, я не виновата, что Лорка взяла на себя домашнее хозяйство, так что мне тут вообще заняться нечем! — А если бы я не взяла, ты бы посуду мыла, что ли? — тихо поинтересовалась Лаура от раковины. На плите сосредоточенно булькала закопченная кастрюля с водой. Такими темпами за газ мы опять в этом месяце будем платить как миллионеры… — Пылесосила, в огороде копалась, полы мыла, в магазин за продуктами ходила, да? — Неважно! — Крис обернулась; веселуха с виноградом перестала ее занимать. — Это твое дело, что ты за все это хватаешься, могла бы просто отдыхать в кроватке… как я. Или Клим. — А работать кто будет вместо нас? Демонстративно ни на кого не глядя, девушка протянула руку к серванту, открыла пачку ароматизированного мела, захрустела. Запахло манго. Ни разу не понимал этой дурацкой моды. С серванта равнодушно смотрел кот Изенгрим — в его глазах понимания тоже было что-то не видать. — Пусть волки работают. Мне это скучно. — Волки и так работают, даже без твоего разрешения. А тебя, видимо, из кошки сделали, судя по твоей работоспособности… — У девушки такое спрашивать нетактично! — Кристи надула губы и принялась ерзать на стуле, складывая стройные ножки то так, то эдак прямо у меня перед глазами. Кошкой она, само собой, не была. В последние годы все более популярными становились туповатые и уродливые, но исполнительные биоволки — выведенная искусственно порода рабочих особей, похожих на неимоверно тощих обезьян с печальными глазами. Соотношение затраченных усилий на их создание и полученной прибыли тоже оставалось покамест невеселым: волков удавалось использовать только на самых простых работах, вроде рытья котлованов и траншей, более сложных задач они не понимали. Плюс охрана, плюс администрация, плюс переводчики — в общем, сильно дешевле, чем труд людей, не получалось. Но биоволков все равно использовали — считалось, что это высвобождает ценные людские ресурсы на более творческий и созидательный труд. Совершенно зря, к слову, считалось. Из кого трансформировали Кристи, она упорно отказывалась говорить, хотя некоторые мысли на этот счет у меня, конечно, были. Лаура поставила на стол две чашки дымящегося кофе — скромный подарок благодарных тружеников Египта. Вкус и запах у этого подарка был специфический, но поскольку кофе был настоящий, полученный по знакомству за какую-то мелкую услугу, пить его почиталось большой удачей. — Я же не говорю, что я вообще ничего не собираюсь делать, — отыграла чуток назад Кристи, склонив голову, отчего волосы коснулись вперед, словно занавески, и она стала похожа на провинившуюся школьницу. — Дьявол прячется в деталях. Малость сбившаяся в последовательности Лаура принесла две тарелки с яичницей — обычный омлет с помидорами и сладким перцем, плюс маленькие кусочки вареной колбасы, и я немедленно вонзил зубы в пищу. — Пускай и дальше прячется. Боится, значит. — Во-первых, я не прочь делать что-то от случая к случаю, ненавязчивое… в магазин сходить, скажем. Или там почту забрать. Главное, чтобы не механическое, повторяющееся. Я же творческая натура. — Ты ленивая натура, — внесла свою версию Лаура, разгибаясь от холодильника. — Это разное. — А ты натура занудная. Во-вторых… что я хотела сказать, забыла… а, вспомнила! Клим, между прочим, тоже не очень-то ищет работу, только пьет и ругается. А он все же мужчина и добытчик, ему положено! Ты почему не ищешь работу, Клим? Я отвлекся от бледных коленок Кристи и тщательно прожевал остатки яичницы, обдумывая план атаки. — Начнем с того, что я могу ее себе найти за пять минут. В ментовке, скажем, с руками оторвут, Дана давно предлагала… или в церковь устроюсь, проповедником. Психологические корочки у меня и так есть, подчитаю Неоновую Библию — и вуаля! «С Господом помедитируем…» — В церковь тебя не возьмут, — вынесла вердикт Лаура. — Ты для них слишком циничен. — Как мало ты знаешь о церкви, мала́я… Кстати, мне и так предложили работу, причем прямо вчера. Те самые парни, которые потенциально хуже ментов. Кристи хихикнула, манерно прикрывая лицо ладошкой. — Что же у тебя все одни хуже других? Тебе вообще хоть кто-нибудь в этой жизни нравится? — Мне нравятся деньги — я слишком редко их вижу. Кстати, эти ребята готовы были раскошелиться. Поразить меня своей щедростью. — И ты не согласился? Врешь, наверное. — Кристина, ты хотела быть полезной? — прервала обсуждение Лаура. — Настал твой шанс сходить в магазин, у нас закончились хлеб и колбаса. Кристи устало прикрыла накрашенные веки. — Давай начнем отсчитывать полезность с завтрашнего дня — сегодня я буду прощаться с пролетевшей юностью и готовиться к вступлению во взрослую жизнь… — Я схожу, мала́я, — поднялся я, увидев красные пятна на щеках Лауры. Все же Кристи умеет довести до белого каления кого угодно. — Покурю только. И еще дай денежку, а то я пустой. Изенгрим вызвался провожать, а когда я вышел за ворота, то уселся рядом на столбе и уставился в никуда пронзительным взглядом, как это обычно бывает у котов. Я отлично его понимал. Дом наш был угловым и смотрел своим причелком, крашеным в когда-то яркий, но сейчас бледно-зеленый цвет, на улицу Мокрую, которая пронизывала значительную часть Карантинного поселка и давала название одному из его районов — Мокрянке. С наружной стороны забора в палисаднике росли абрикосы и орешник, а неровности прилегающей дороги удачно заполнялись отсевом и жужелицей из угольной печки. На дворе стоял октябрь, середина второй весны, но по ночам температура уже сваливалась в минус. — Клим! — из соседнего двора зорко, как акула капитализма, выглядывала баба Нюра. — Васеньку же… — Щас приду, все сделаю. В магазин на пять секунд — ждите длинного гудка, — отказался я побыть героем и ловко свинтил за угол, на Мокрую. Днем поселок вообще-то сильно проигрывал своему романтическому ночному образу. Костры погасли, таинственные шепоты во тьме замолчали. Сейчас было видно, что в канавах слишком много воды, деревья излишне, ненатурально зелены, а ландшафт, полный разливов, маленьких озерец и поросших кислотной травой холмиков, в которых звонко пели птички, очень мало напоминает традиционное для наших мест сочетание грязи, щебня и говна. Что поделать, Фастовский артефакт неумолим, а коллективное бессознательное — опасная штука. Я прошел Челюскинскую, где к Хохлатке спускался ржавый мост и громко, день и ночь, работали насосные станции, и успел преодолеть половину пути до Дедушкиной, на которой настурции вредной старухи Балашихи выбрасывали яркие цветы размером с носовой платок, и на которую следовало повернуть, чтобы добраться до магазина, как вдруг заметил краем глаза кое-что интересное. Справа, сразу за домом Лехи Акинфеева, под белым-белым яблоневым деревом стояла автоцистерна с установленным огнеметом. А рядом с ней неторопливо устанавливали жаропрочные экраны две фигуры в желтых пожарных костюмах. И не то, чтобы мне хотелось подходить и разбираться, чем они там так заняты — просто топать в магазин мне хотелось еще меньше. Потому что за этим неизбежно следовало возвращение домой, очередное перегавкиванье с Кристи и Бикфордом, и героическая (не говоря уже о том, что бесплатная) помощь несчастному Васеньке у бабы Нюры. Классический день умеренно положительного героя. Которым мне быть напрочь тошнило. — Привет труженикам мобильных крематориев имени товарища Брэдбери, — сказал я, приближаясь. — Книги-то уже, надеюсь, включили в трудовой план? Когда приносить, в какие сроки? — Три раза ха-ха, — сказал левый пожарный. Он был начитанный. — Зови меня Гаем Монтэгом, дружелюбный туземец. Что ж вы так запустили санобработку? — Уже штук десять деревьев сожгли только по этой стороне речки, — добавил правый, более конкретный. — Хорошо еще, что они летают покамест недалеко, иначе совсем беда. — Уна марипоса, — сказал я. — В просторечии известная как бабочка. Капустница, в данном случае. — Чтоб у нас так капуста росла, как она капустница, — сплюнул правый. — С кулак величиной — ничего себе бабочки! Да когда их тыщ пятнадцать на дереве! Я пригляделся получше — таки да, яблоня была белой вовсе не от цветов. Видать, кто-то из малолеток вернулся из детского сада с рассказами о прекрасных бабочках и настроил остальных — вот и получилась направленная мечта, которую по какой-то причине уловил и отделил от других Фастовский артефакт. Ничего, наведенные живые существа хотя и реальные, но одноразовые. Сожгут этот выводок — следующего не будет. — Интересно, — сказал я с видом Николая Дроздова, — что о происходящем думают сами бабочки? Вдруг у них существует развитая цивилизация, о которой мы не знаем, и сейчас они живут себе спокойно, даже не подозревая, что с секунды на секунду для них наступит огненный апокалипсис. Не посещала ли вас эта интересная мысль, служивые? — А как же, — сказал начитанный и кивнул конкретному, который уже забрался в кабину. — Поджигай. Из брандспойта по дереву ударила струя рычащего желтого пламени. Белые лепестки, которые не были лепестками, мгновенно вспыхивали, взлетали в воздух и медленно осыпались на землю пылинками невесомого пепла. Огнемет ревел как хорошо отлаженная машина, дерево влажно потрескивало, экраны исправно отражали температуру, и в пяти метрах стоять было, в общем, довольно комфортно. Через пару минут все было кончено. Сколько-то капустниц, конечно, улетело, но это не проблема — с такими размерами им долго не прожить, птицы склюют. Все-таки природа упорно поддерживает установившийся тысячелетиями баланс, сколько бы инопланетных артефактов над ней ни ставили свои странные эксперименты. Я кивнул смолящим самокрутки пожарным и пошел себе по течению реки дальше. Речка Хохлатка, в этой части течения выглядела очень даже ничего себе — широкая и медленная, с заросшими рогозом берегами и нескончаемыми влажными лугами. Правда, такой она стала совсем недавно, лет семь назад, когда кто-то вдруг яростно захотел очистить реку, да еще и других подговорил сделать то же. Поэтому от истока до промзоны, то есть абразивного завода и мясокомбината, Хохлатка была, так сказать, естественно чистой; потом, забрав у заводов всякое ненужное, приобретала нездоровый коричневатый цвет, а потом текла сквозь поселок уже снова девственно прозрачной, как слеза семиклассницы. Если, конечно, таковые семиклассницы еще есть. Я не видел. На площади перед магазом было пустенько, и гулял ветерок. Радиорупор на столбе тихонько наигрывал популярные ритмы зарубежной эстрады — нынче в фаворе оказался евродэнс. Улицей выше лихо развернулся на пятачке автобус «двойка», решил не ехать на конечную. В памяти слабо шевельнулось что-то, связанное с этим самым автобусом: то ли я ехал куда-то, то ли должен был ехать… Неважно. Сначала колбаса, хлеб и прочие быстрые углеводы, потом все остальное, в порядке очереди. Я потянул на себя фанерную подпружиненную дверь в магазин, и она ответила мне мерзким пронзительным скрипом. Пенсионерка тетя Тоня, продавщица в молочном отделе, в свои семьдесят шесть выглядела на двадцать пять благодаря знакомой врачихе из клиники омоложения и никак не давала дорогу молодым, потому что отчаянно хотела в третий раз замуж. Смысла в этом было немного, потому что на поселке отлично знали, сколько ей на самом деле, но тетя Тоня не сдавалась. Сегодня, похоже, она опять работала двойную смену — левая часть крохотного магазинчика, царство хлебов и выпечки, пустовала. — Жратвы дайте какой-нибудь, теть Тоня, — буркнул я. Продавщица расплылась в заученной сочной улыбке. — Чего сегодня хочется, Клим? Вот колбаска есть, почти натуральная, сосиски, хлебушек утренний, еще теплый, вот сырок, вот овощи, а если просто на печке разогреть, то вот полуфабрикаты кое-какие… И кстати, какая я тебе тетя? Тоней называй, как все. — Я и так как все. Вы у моей тети роды принимали. Колбасы дайте любительской, с салом, полкило. И хлеб, можно холодный, мне по фигу. Еще сладкого что-нибудь, я без понятия, что у вас на витрине реальное, а что голограмма. Вон, пряников килограмм, что ли. — Два рубля десять копеек, — отсчитала тетя Тоня. — Хотя пряников надо бы поменьше. Вредные они, все говорят. — Буду знать. Вот два двадцать, я вам гривенник был должен. — Зря ты так, Клим, я ж к тебе с душой… Ты что же, со всеми так не по-людски? — Исключений не делаю. А как надо? — Поласковей. Ты вот про тетю вспоминал… как она? Болеет, девчата балакали… — Померла. Рак. — Снова мазнуло крылом призрачное воспоминание. — Не очень ласково получилось, да? — Что ты говоришь… — кажется, и в самом деле искренне ахнула продавщица. — Ай-ай-ай… Я ж это для того, чтоб разговор поддержать, общение наладить, а оно вон как… — Глупости. Поддержание разговора ради самого процесса — пустая трата времени. Лучше уж помолчать. Как я, кстати, с удовольствием и делал бы, если б у вас рот хоть иногда закрывался. — Вот потому тебя никто и не любит, — помолчав, сказала тетя Тоня, молодая девушка с глазами старухи. — Раньше ты совсем другой был… — Не очень-то и хотелось. А раньше было раньше. Внукам привет. Я был готов, конечно, что дверь будет скрипеть, но в этот раз она заорала уже совсем отвратительно и, вроде бы, с неким осуждением. Да и плевать, живем дальше. Бабу Нюру я увидел, как только, махая пластмассовым пакетом с продуктами, завернул на улицу: в этот раз она была явно намерена не упустить меня из своих скрюченных лап, и никакие отговорки бы уже не помогли. — Все-все, вижу, — признал поражение я. — Вот мешок только поставлю у ворот… Мала́я! Лауретта! Продукты забери, я скоро буду, вот те крест! Для закрепления эффекта я погремел ключом по железному столбу ворот. Во дворе залился дурным лаем Бикфорд, в окне мелькнул смуглый профиль девушки. Так, теперь давайте решим вопрос с гулящим племянником бабы Нюры. И на каких запрещенных арабских прокси он поймал свою дрянь? Мы прошагали сквозь узкий двор со стратежно расположенной собачьей будкой, откуда мигали осторожные глаза местного кабыздоха, протопали по ступенечкам и завалились в теплый, пахнущий кислотой, мрак веранды. Слышно было, как во внутренних комнатах работает телевизор. — Я зараз его не вымыкаю, — зашептала горячо на ухо баба Нюра. Кислотный запах усилился. — Шоб, во-первых, не так гучно было, шо там Васенька кричить, а потом — вдруг оно его само перебьет как-то… Как думаешь, Клим? Перебьет? — Надо смотреть, — озвучил я вечную истину взломщиков и врачей. — Но навряд ли перебьет. Я думаю, не перебьет. Иначе зачем вы меня сюда притащили? — Ну так… цей… я чай пока поставлю, — сориентировалась баба Нюра и шмыгнула вбок, к летней кухне. Мне, наверно, следовало двигаться на звук и приступать к осмотру больного. Внутри дома было еще темнее, несмотря на ясный день снаружи. Как они этого добиваются, устанавливают в комнатах генераторы тьмы? Я было задумался над этой гипотезой, но тут же коленом влетел в припрятанный за тюлевой занавеской диван и перестал мучиться непонятным, а начал коленкой. Телевизор становился все громче. — …что на тридцать с лишним процентом больше прошлого года, — сказал скучным голосом невидимый докладчик. Послышались жидкие аплодисменты. — Вместе с тем, я бы сказал, рано нам, товарищи, почивать на лаврах, когда имеется еще столько нерешенных… — Я это люблю! — заглушил человека из ящика рев взбешенной гориллы. — Вкусно — пальчики оближешь! Ага, американские слоганы. Уже кое-что. Я остановился на пороге. В дальнем углу бормотал телевизор, где показывали заседание Верховного Совета и медленно сменяли друг друга на трибуне одинаковые люди в пиджаках, в углу поближе стояло трофейное циммермановское пианино и вращающийся круглый стул, а слева торчал узкий диван с лакированными фанерными быльцами. Диван был накрыт зеленым шерстяным пледом, а под пледом кто-то лежал и сотрясался крупной дрожью. — Советская власть и частная собственность — две опоры неизбежного наступления коммунизма, — сказал скучный человек на экране. — Но интересы частных монтажных контор не должны вести к подрыву обороноспособности страны! Я говорю о так называемом «интернете», который наймиты буржуазии… — Привет, Вася, — поздоровался я и в подтверждение постучал костяшками по косяку. Двадцатилетний хмырь судорожно высунулся из-под пледа и задрал на меня голову. — Привет, Мото! Снова хорошие новости. — Ты подхватил вирус, — сказал я и присел на угловатое кресло производства Заржавского мебельного завода, полное пыли, самодовольства и поролона. Купить его можно было только с лютой голодухи, когда жертвой желудка пал даже собственный хороший вкус. — С пацанами лазил по сетям, не предохранялись. Верно? Горло у Василия задрожало, будто слова лезли сквозь из него изнутри, а он не мог сделать ничего, чтобы их сдержать. — Живите в своем мире. Играйте в нашем. — Ну, кто ж спорит, играть важно. Но ментовирусы обычно сажают на порнуху — и тут уже возникает ряд вопросов. Ты зачем за американскими телочками полез? Своих не хватало? — Ведь я этого достойна! — Смешно. Видишь, чем тебя заразили? Теперь ты можешь только воспроизводить рекламные штатовские речевки. Если не принять терапевтических мер, постепенно они вытеснят все остальные слова. Будешь ходячей рекламой чужой страны до самой смерти. Или антирекламой, как посмотреть. — Невозможное возможно, — лицо у парня все покрылось мелкими капельками пота. — С другой стороны, если бы вирус был наш, и ты с утра до ночи вопил «Летайте самолетами Аэрофлота!» или «Кто куда, а я в сберкассу», получилось бы не намного лучше. В дурку свезли бы, да и все. Хорошо, что мы такие вирусы не делаем, у нас другие методы. На это Вася нашел в себе нечеловеческие силы промолчать. А может, просто не было подходящей рекламы в его все более скудеющем словарном запасе. — Но ситуация не безнадежна, — я наклонился вперед и сцепил руки. Где там тот чай, про который талдычила баба Нюра? — Судя по всему, ты пока можешь ограниченно управлять речью, находя наиболее подходящие к ситуации слоганы. Я попробую тебе помочь, но без гарантий. Плюс может быть больно. Как ты насчет этого? Мне нужно официальное согласие. — Запретить любые формы доступа к так называемой всемирной сети, представляющей несомненную опасность… — искренне прочитал по бумажке парень в телевизоре. Василий снова задрожал шеей; горло щелкнуло и произвело неприятный скрип. — Попробуй радугу! Просто сделай это! — Будем считать, что согласие получено. Ладно. — Я поднялся с поролонового кресла, выключил звук у телевизора. Картинка пускай остается, даже поможет, хотя… Пощелкал каналами: на одном передавали какие-то молодежные песенные конкурсы. Цветные прожекторы, быстрый монтаж, дым и зеркала — то, что нужно. Сел на диван, ближе к скрюченным Васиным ногам, тронул беспокойную руку. Пульс прерывистый, что не очень хорошо, но предсказуемо — сердце в таких переделках страдает сильнее всего. Значит, времени не так уж много, и раскачивать дурацкий вирус получится с наскока, безо всех этих буржуазных штучек с раппортом. Все быстро и грубо, по-наполеоновски. — Спесивая соискательница соски сосисками стимулировала-стимулировала, да не достимулировала, — быстро выплюнул я институтскую скороговорку, оскалился по-волчьи для лучшей артикуляции и, будто пловец в холодную воду, рывком нырнул в бессмысленное выражение чужих мутных глаз. Проникновению в незакрытое сознание начинают учить на третьем курсе психологического, а на защите диплома каждый выпускник должен уметь вскрыть даже не желающего того индивида. Индивидов привозили обычно из тюрьмы, которая удобно расположилась рядом с универом, и обратно отвозили не всегда — умений у студентов частенько не хватало, а медицинскому институту в паре кварталов были интересны странные случаи помешательства. Здесь все было даже проще: тюремные сидельцы часто сопротивлялись, а этот парень изо всех сил хотел, чтобы у меня получилось, и распахнул двери в свои мысли, можно сказать, во всю ширь. …Короткое ощущение падения закончилось. Я стоял посреди неширокого кирпичного подвала с покатыми сводами. На щербатых стенах висели отрубленные головы гигантских насекомых и картины в толстых деревянных рамах, настолько темные, что изображения было почти что не разглядеть. По углам стояли длинные столы из грубо оструганных досок и унылые треногие табуреты. За самым дальним столом кто-то сидел, опустив голову на скрещенные руки и ощутимо пригорюнившись. — Вася? Фигура не пошевелилась, но это было нормально: я еще не полностью был здесь, в его голове, и выглядел для него черт знает чем. Может, светящимся голосом с неба. А может, клубком шерсти из желудка кошки. — Я ничего заказывать не буду, — глухо донеслось из-за стола. — Что-то ничего не хочется. Снова свезло. Он меня видит и в принципе готов к контакту. — Василий, ты болен, — я не стал терять времени и переместился к нему за столик — мгновенно, как обычно бывает во сне. — Это плохая новость, но есть и хорошая: я врач, и я вытащу тебя отсюда. Пролетарий вскинул голову. Все лицо и большая часть скальпа оказалась покрыта тонкой белесой паутиной, поблескивающей, как полиэтилен, за спиной медленно колыхался, будто был погружен под воду, черный балахонистый мешок. А вот глаза у него были, точно, больные, но не бессмысленные. Это хорошо. Хуже всего, когда они цепляются за свою вымороченную, искаженную реальность: вечно какой-нибудь дряни потом нанесут с собой в настоящий мир. — Доктор? Что за херню я подхватил? У меня белочка, да? Никогда не слышал, чтобы эти слова говорили с такой радостной надеждой. — Размечтался, брателло. Не заслужил ты покамест свой делириум тременс. Тут хуже: злые капиталисты получили прямой доступ в твою пустую башку. Американская придумка, качественная, сразу видно. Но ничего. Я тебя, дурака, вытащу. Василий собрался, видно, промямлить что-нибудь необязательное, вроде: «Что угодно, профессор!», но не успел — в мизансцене произошли изменения. Рядом с нами появилась — именно что появилась, ведь не было ее еще мгновение назад! — официантка в белом фартуке и чепчике: всем приятная девушка, стройная, с отличной грудью и длинными ногами, если бы только не портил ее длинный шрам на правой щеке от уха до носа. — Вы должны сделать заказ. Завтрак чемпионов. — Пошла вон, сука, — отреагировал Вася и сморщился, как маринованный помидор. — Не видишь, не в настроении я. А вот это уже было паршиво. Вирус не оставлял попыток залезть в парня, подчинить его сознание себе полностью. А Василий реагировал на него, отвечал и злился, давая вирусу возможность продолжать разговор и увеличивая его шансы на победу. Так не пойдет. — Нам нужно подумать, — сказал я, не глядя на официантку. Та постояла еще секунду, будто колебалась, но потом все же кивнула и отошла. Так, теперь придется действовать быстро. Что довольно смешно, потому что психотерапия быстрой не бывает. — Мне нужен огонь, — сказал я. Черный мешок за спиной парня пришел в движение. — Что? — Огонь. Это же твой разум, твое сознание… хотя и местами под чужим контролем. Но хозяин здесь ты. Поэтому разожги огонь. — Э-э… зачем? — За шкафом. А вообще меня устроит камин в любом углу. Или печка. Или костер. Что угодно. — Я не умею. — Умеешь, болван. Просто захоти это! Вася попытался напрячься, будто пернуть захотел, и нахмурился. Белесая паутина на лице зашуршала и задергалась. — Что-то мешает… — Точняк, это злые американцы — насмерть хотят тебя захомутать, падлы! Давай, Вася, не сдавайся — мне очень нужен огонь! Хлопнула дверь кухни — не иначе приближалась упыриная официантка. Вроде бы ощутимо потянуло чем-то приторно-сладким, кондитерским. Наверное, так, в представлении американских «хакеров» выглядит запах соблазна. Идиоты! Вот если бы они наловчились имитировать запах картошечки с мяском, да малосольных огурчиков в придачу… Итог последующей схватки не смог бы предсказать даже сам Павел Глоба. Вася нахмурился, прямо как доброй памяти Леонид Ильич, и уставился в никуда своими покрасневшими зенками. Точно, блин! Парень принадлежал к редкому виду олфакторов — людей, воспринимающих все вокруг через обоняние. Их чертовски мало, и работать с ними тяжелее, чем с визуалами или кинестетиками. А я еще думаю, отчего вокруг так темно, тихо и постоянно чем-то воняет! Я скосил взгляд вбок — и точно, официантка спешила к нашему столику, какими-то дергаными шагами, как передвигаются враги в игровых автоматах. Вирус то ли учился на лету, то ли чувствовал сопротивление и принимал меры. — Василий… В нос ударил резкий запах горячего дерева, дальняя стена почернела, вмялась внутрь и обуглилась. Почти хорошо, хотя и малость далековато. А вот официантка нет, эта тварь уже топталась рядом. Конфетный запах смерти стал невыносимым. — Сожалею, но вам придется сделать заказ. — Я обратил внимание, что губы у официантки не шевелились, все ресурсы уходили на поддержание иллюзии. — Выпей колы и улыбнись. — Не отвлекайся на нее, мне все еще нужен огонь! — Ах ты ж ешкин кот! Как мне ему описать запах огня? О, придумал! — Плесни бензинчика, Вася! Это решило дело. Бензин трудно с чем-то спутать, поэтому секунду спустя стена весело занялась язычками вонючего и жаркого пламени. Вообще отлично, осталось отбиться от вируса и почистить пациента от мерзкой остаточной паутины. — Хочу предложить вам райское наслаждение, — улыбнулась официантка. Глаза у нее были мертвые, из нулей и единиц. — Тает во рту, а не в руках. Черный скрипучий плащ за плечами Василия начал бухнуть и распухать. — Задержи дыхание, закрой глаза и уши! — я бросился к парню, обхватил за плечи и толкнул, направляя ближе к пылающей стене. Стало видно, что паутина у него на голове — и не паутина вовсе, а множество длинных и тонких то ли ростков, то ли червей. Они раскачивались из стороны в сторону и вопили тонкими голосами. Эх, сейчас бы нанитов бахнуть, разметал бы всех их зажигательной бомбой, только бы ошметки по закоулочкам догорали. И не надо было бы смотреть на всю эту дрянь… Плащ набросился сзади, облепив и сковав движения. Ревело пламя; на лице плавились ресницы и брови. — Ешь свежее! — донеслось из-за спины. — Повторяй за мной: Есть пауза — есть «Киткат»! — Она в моей голове, доктор, — прохрипел Василий, из-под стиснутых век катились слезы. — Я слышу все, что она говорит… — Мы все сейчас в твоей голове, бестолочь! Я кинулся срывать облепивших голову парня белесых червяков и швырять их в огонь; они пищали и кусали меня за пальцы. Все это было каким-то диким фаршем из наркотического трипа и пропагандистского фильма о жизни в континентальной Европе. — «Карлсберг» — пожалуй, лучшее пиво в мире, — мокрый и булькающий голос был уже совсем не похож на женский. — Хорош до последней капли. Для всего остального есть «Мастеркард». Я с остервенением двинул плащу в то место, где у человека была бы диафрагма: локоть провалился как в яму. Я есть тот, кто я есть «Энерджайзер» — работает, и работает, и работает «Фрут Телла» — вместе будем наслаждаться Васю колотило, будто он голым носился по морозу. Пламя перед его лицом пищало и гудело; воняло водорослями и паленой кожей. Бриллианты навсегда Сделаем мир лучше Чудо науки Мы делаем деньги по-старому… мы зарабатываем Все в восторге от тебя — а ты от «Мэйбилин»! Перед глазами рябило от напряжения и близкого источника света, по темным поверхностям картин скользили быстрые тени и неизвестные логотипы. Я с усилием напряг лопатки, словно был одет в чересчур тесный костюм. Плащ затрещал и внезапно очень по-человечески охнул. Оковы распались. Попробовав раз, ем и сейчас Соединяя людей Думай иначе «Ред Булл» окрыляет Что случается здесь, остается здесь — Г-готов пройти… — прохрипел Василий, — Готов пройти милю ради пачки «Кэмел»… Я готов… Я выдрал последних паразитов из кровоточащего скальпа. Пламя взвилось и вдруг охватило весь дом. Рекламный голос взвился в фальцет и зашелся жутким кашлем. Я подхватил полумертвого парня на плечо и рванул к выходу. Вот только выхода не было. В чёртовой воображаемой забегаловке забыли построить дверь! С грохотом рухнула часть стены, потом все целиком. Огонь устремился вверх, где в синем ночном небе мерцали редкие звезды, и вдруг потух, весь сразу. Вирус погиб, здоровые силы организма взяли верх — с моей небольшой, но важной помощью. — Я… жив? — слабым голосом спросил висящий на плечах Василий. Я не ответил, потому что озирался, словно впервые увидевший корабли Кортеса индеец. Мы были на длинной серой равнине, поросшей редкой, по колено, травой. На горизонте виднелась огромная гора странно округлых размеров, и мерцало красно-синее зарево, вроде вечного заката, а вверху не было совсем ничего, кроме звезд. Это напоминало еще не созданный мир, минималистичную сказку, реальность до появления в ней мысли. Подсознание, если говорить коротко. — Это… это крыло кузнечика, — Василий пошевелился, и я осторожно опустил его на родные ноги. — Мне почему-то иногда кажется, что вся наша Вселенная — это просто пылинка на теле кузнечика, так что это, видимо, оно. И когда он, наконец, прыгнет, все закончится — и разум, и боги, и все остальное. Вот так. На случай, если вдруг тебе интересно. В этот момент гора на горизонте пришла в движение. Выпуклый глаз оценил обстановку, антенны на пол-неба медленно и величественно качнулись. По серой равнине пробежала дрожь. — А почему кузнечик-то? — я сделал несколько быстрых вдохов. Пора было возвращаться. Василий застенчиво улыбнулся. — Просто я насекомых очень люблю. ***