Замок из света (в подступающей тьме)

Диана широко распахнула синие глаза. — Ч-что? Что это было? Я помотал головой. «Вселение» — не самый популярный прием при взломе, обычно нет нужды его использовать. Но туманные рекомендации Пантелея напомнили мне о пользе нетрадиционных путей. — Взлом. Как и заказывали. — Я понимаю! — Диана хмурилась, сопела и не находила слов. — Но… почему? Вы… ты… был в моей голове! То есть — ты и был мной! — Можно и так сказать. А что, какие-то проблемы? — Нет! То есть… Прошлый раз было не так! Я не знала, что… В общем, это неправильно! — Все неправильно в этом лучшем из миров. Да уж. «Сторожок» у девушки в голове был выстроен на совесть, отбивал любую попытку проникнуть за границу дозволенного — был ли это посторонний наблюдатель или она сама. Или даже кто-то, выглядящий как она. Плохо. Причем сразу с двух сторон. Во-первых, арсенал подходов и инструментов неумолимо истощался. А во-вторых, возникал серьезный вопрос: так ли мне нужно знать секрет, который случайно услышала Диана Светозарова? Если выстроены такие меры безопасности, вшиты такие механизмы… черт, девчонке так и так кранты, но ведь можно еще спасти себя? Или нет? По всему выходило, что скорее нет: контора взялась за дело всерьез и свидетелей оставлять не будет. В таких ситуациях бывает полезнее знать ситуацию досконально, чем показательно откреститься: «я ничего не видел ребята!» Ну, оно и к лучшему, может быть. Будем работать как работали: условия царские, клиент уважаемый, да и девочка тоже — загляденье. Вспомнил про нее. Оказалось, все эти минуты, что я терзался нешуточными моральными дилеммами, упомянутая девочка сидела и гневно прожигала меня взглядом своих ослепительно синих глаз. А я этого и не заметил даже, гад такой. — Ты что-то хотела? — Надо же! И как догадался? — Я же психолог от бога, вижу все на три метра вглубь. Да и учили нас в институте на совесть. Так и говорили: «если пациентка трясется от бешенства, знайте — она точно хочет вам что-то сказать!» Диана фыркнула. — Это не бешенство, это… — Обида? — предположил я. Девушка мгновенно сдулась. — Совсем даже не обида, просто… — Забудь. Ты обижена, что я не предупредил об этой… инвазивной методике, залез в твою голову с сапогами… ну, и, может, увидел там что-то такое, что ты не хотела бы показывать. Ага? Диана закатила глаза. — Какой же ты умный, Клим Иванович, даже страшно становится. — Можешь не бояться, кроме самого эпизода я почти ничего не видел. Ну, выпили вы там, ну шептал тебе кудрявый Артурчик разные забавные штуки — это мелочи на фоне охранной системы, что конторские поставили тебе в мозг. Поэтому еще раз говорю — забудь. Пробиться мне пока не удалось, но надежды терять не следует. — Я поднялся с кровати, легко коснувшись плеча Дианы. — Так отцу и передашь. Девушка наморщила носик, но уже больше по инерции. Ничто так не помогает затаить обиду, как намек на то, что предмет твоего беспокойства — не стоящая внимания мелочь. А чем больше она будет думать о том, насколько я плох, тем меньше останется времени на само беспокойство. Или даже панику. Паниковать, конечно, я не стал, но ситуация нравилась мне все меньше и меньше. Визит доброжелательных парней к Баяну наверняка был только первой ласточкой. Неплохо было бы узнать обстановку с органами внутренних дел — пристегнули их уже к общему делу, или покамест нет. А раз надо — решил заехать в отделение, благо находилось оно на полпути до дома, а с Осипом у меня отношения складывались вполне благожелательные. Плюс честно заработанные деньги было бы неплохо забрать, а то эти вахлаки вечно делают вид, что забыли, а потом получается, что работаешь качественно, вроде как за деньги, но по сути — на общественных началах, что недопустимо. Я вышел из дома, развернул велосипед, вывел агрегат за калитку, молодецки вскочил на него и рванул прочь — сразу с шестой скорости, как малолетка. И все это время было чувство, что сквозь окно второго этажа мне вслед смотрела Диана Светозарова. *** В этот раз я заходил в отделение один, так что дальше турникета меня не пустили. На пропускном сидела Ирка, чернявая цыганистая девица с длинными как у вампира акриловыми ногтями. Тоже жертва биотехнологий и косметических операций, как тетя Тоня из магазина, только наоборот. По правде, девушке было едва девятнадцать, но выглядела она на тридцать с хвостиком, чем очень гордилась — считала, что так производит впечатление опытного профессионала, отчего ее станут больше уважать. Ошибалась, понятное дело. А вообще, странно все это: люди тратят тонны усилий, километры нервов и десятилетия жизни на то, чтобы доказать жестокому миру, что они сильны, самостоятельны и заслуживают лучшей доли. И это при том, что мир вообще-то их ни о чем не просил. — Дратути, — сказал я, просунув голову в кабинку КПК. — Мне бы к одному лейтенанту на прием попасть, Довлатов его фамилия называется. По личному, глубоко интимному делу — он мне денег должен. Ирка подняла голову и оценила меня взглядом. — Привет, Клим. Осип тут где-то ходит, я не могу его вызвонить… Подожди, если хочешь, вон седушки… Хотя стой! Ты же психолог, да? — Можно и так сказать, — согласился я. — Только не особенно практикующий. Теоретический, если хочешь. — Ага… — пробормотала девушка, не слушая. — Ты вот скажи: как можно себе быстро настроение поднять? А то я чем больше тут работаю, тем хуже мне становится — а мне нужно каждого встречать улыбкой! Полгода назад, помнится, Ирка отчаянно сохла по Осипу, но демонстрировать это на людях избегала. Наверное, за это время что-то изменилось, а я и не в курсе. Я вздохнул. «Не навреди», говорите? — Линейка есть у тебя? — А? — Линейка деревянная, сантиметров пятнадцать. Или карандаш, или ручка, на худой конец. Засунь ее в рот, сожми зубами, но губами не касайся. Мозг решит, что ты улыбаешься, отправит в кровь эндорфины, и минут через десять-пятнадцать тебе станет лучше. Медицинский факт. — Врешь небось, — пробормотала Ирка, скептически глядя на замызганную пластмассовую ручку в жестяном стакане на столе. — Но так задрала уже эта чернуха… В коридоре хлопнула невидимая дверь, запахло чем-то сладковато-жареным, вроде шашлыка, и послышался слоновий топот вперемешку с приглушенными матюгами. Из них становилось ясно, что говорящий имеет намерение решить свои половые проблемы прямо сейчас и буквально с первым встречным. — Грузия! — наугад рявкнул я. — Подь сюды, святой отец пришел, грехи отпускать грозится — а кроме тебя тут нет ни единого грешника! Матюги среагировали, утратив четкость и скорость, как кассета, когда в магнитофоне садятся батарейки, и через минуту в вестибюле появился Осип Довлатов, чем-то, судя по виду, крепко озабоченный. Мельком взглянул на Ирку, которая с застывшим оскалом вцепилась зубами в карандаш, и повернулся ко мне: — Спасибо что отвлек, дорогой, а то я уже битый час весь в поту, и глаз замылился. Опознавал жертву пожара в подвале, подмышки мокрые, пульс сто ебеней в минуту. Не опознал, кстати, придется на второй заход возвращаться. — А что так? — Так обгорела вся. Нетронутой у нее, считай, только жопа и осталась. А по жопам нас опознавать людей не учили. — То есть ты мою жопу от чужой не отличишь? — мгновенно среагировала Ирка, выплюнув карандаш. На лице у нее расплывалась совершенно натуральная улыбка. Работает метод-то! — На ощупь — наверняка, — решил Осип. — Сначала одну, потом другую… Надо бы потренироваться, кстати. — Дело нужное, — сказал я, — но как-нибудь потом, без меня. Я насчет денег зашел, между прочим. Услуга вашему отделению была оказана на высочайшем уровне, дело закрыто, а обещанных капиталов и след простыл. — Клим, ты охамел, что ли? — оскорбился в ответ широкоплечий лейтенант. — Конец рабочего дня, трупы в подвале, тут еще Ирка перед глазами жопой своей прыщавой крутит, глистов разгоняет… мне только бухгалтерии не хватало. — Бухгалтерия мне тоже нафиг на нужна, — согласился я. — Меня интересуют только деньги. Можешь отдать из своих, а потом в ведомости за меня крестик поставишь. — Это называется «мошенничество», — сказал Осип, принимая гордый и непоколебимый вид. — По-английски «фрод». Ладно, сколько там страна тебе задолжала? — Семьдесят пять. — Лимонадные цены ты ломишь… Собственно, чего мы торчим в этом бабском цветнике? Ирка тебя замумила уже небось — сидит тут скучает, шерсть из пупка выковыривает. — Да нормально, — пожал я плечами. — Вижу, вижу. На тебе лица нет. Пошли лучше ко мне покалякаем. Провожаемые сожалеющим взглядом девушки, мы отвалились от КПК, и направились к Осипу в кабинет. Там было два стола, один из которых был завален бумагами и папками с документами. На другом стояла соединенная с телетайпом ЭВМ — новенькая «Segítő» в кожаном чехле, с большим экраном, двуязычной клавиатурой и проводным манипулятором. Стула тоже было два, и на один был накинут китель — судя по узости плеч, он принадлежал сержанту Лапкину. В комнате витал острый аромат восточных блюд. — Это Афоня у нас богач, — пояснил Довлатов, копаясь в бумажнике. — По китайским ресторанам в обед ходит — на нетрудовые доходы, по всей вероятности. «Дерти мани», как говорится. — Деньги — зло, — сказал я, присаживаясь на сержантский стул и наблюдая, как на столешницу падают темные двадцатки. Тут же стояла металлическая вазочка с конфетами, видимо, предназначавшихся для вскармливания осведомителей. — Но вижу, что язык врага ты уже, можно сказать, освоил. — Я, — сообщил Осип, — английский знаю в совершенстве, спецшколу закончил по классу баяна. За один урок все выучил! Там еще дальше что-то преподавали, но я уже не ходил, и так все ясно. «Ху из Джонс фазер?» — И что это значит? — Да про китайцев что-то, Ху — стопудово азиатская фамилия. Вот, держи бабло, кровопийца. Зря с вами так в последнее время носятся, с частниками. Раньше было лучше. — Что, до легализации частников те много заносили? — А как же! Не то, что сейчас. Старик Тилберг по обкурке хвастался, что за вечер пятницы получал двухмесячный оклад. А он-то ведь даже не человек, а заплесневелая статуя человека, полная совестливости, стыда и прочих устаревших качеств. Атавизмов, во. — Ничего себе ты зачастил с терминологией. Осип, ты прямо новатор. — Да я знаю, меня чего-то сегодня все прет и прет… я могу говорить словами! — восхитился сам собой Довлатов. — Это еще от американца пошло. — Расскажи. На стене, как раз над лейтенантом, висел большой портрет Камо, в квадратной рамке со стилизованным кумачом и красной звездой. Легендарный герой революции смотрел на происходящее хмуро и безо всякого одобрения. — Иду я сегодня по Анголе, где радиорынок, понял? Наблюдаю вокруг, чтобы никто не нарушал социалистическую законность — или чтоб взятку не предложили вдруг, не дай бог… Как вдруг кто-то меня дергает за рукав! Я сразу понял — шпион. Правда, ошибся. — Дай угадаю — американец? — В точку. Спасите, говорит. Я приехал как честный делец, в командировку, но мне тут так нравится, что не желаю теперь уезжать! В Штатах до сих пор последствия советской биологической атаки, материалы на открытом воздухе разлагаются, даже те, что не должны. Блутус гниет, прикинь? Понятия не имею, что это, но неважно. В общем, говорит, очень хочу жить в СССР! Усынови меня, прошу! — И ты согласился? — предположил я. — Взрослый сын-американец — редкость в наши дни. — Не, — с сожалением ответил Осип. — Сказал: «Усыновить никак. Могу только уматерить». По всему было ясно, что эту историю лейтенант выдумал только что. Но я не стал его изобличать, потому что в этот самый момент дверь в кабинет распахнулась, и внутрь ворвался Афанасий Лапкин, любитель восточной кухни и нетрудовых доходов. Он был низенький, щуплый, с залысинами на высоком лбу и бакенбардами в английском стиле. Характер у него был скверный, язвительный, но голова варила хорошо. Наверное, годам к шестидесяти Лапкин имел неплохой шанс дорасти до лейтенанта. — Осип! — бухнул он с места в карьер, потрясая кипой глянцевых листов. — Славно, что застал. Взгляни сюда. Довлатов задумчиво окинул взглядом бумаги. — Похоже на женскую промежность, но без оригинала не рискну утверждать наверняка. Ты удивить меня задумал, развратник? Я видел и лучше. — Потому что это она и есть! — сообщил Лапкин, багровея. — Мне на экспертизу прислали. В городе пройдет конкурс красоты «Мисс Заржавье», девушки на подиуме будут в купальниках, это фотографии, то есть афиши, как они собираются выглядеть. Но это же… я все понимаю, свобода самовыражаться, то-се… но это ж ниточки какие-то, а не купальник! Срамота! — Ты посиди, отдохни, — присоветовал возбужденному сержанту Осип. — Конфетку вон скушай для поднятия глюкозы. Сейчас разберемся. Клим, не хочешь взглянуть? Лапкин заозирался, увидел меня, отрывисто кивнул и зашуршал конфетными фантиками. — Спасибо, не интересует, — отказался я. — Особенно бесплатно. — У-у, змей своекорыстный… Так, что насчет полуголых девок пишут в инструкциях? Пишут, что состава преступления в этом нет, если только не виден клитор и эти, как их… что, язык прикусил? — поинтересовался Осип у страдальчески мигающего Лапкина. — Не, — замотал тот головой. — Сладкое в дырку в зубе попало. — Да, это не дело, — согласился лейтенант. — Дырку надо смолоду беречь, зубов это тоже касается. Так вот, насчет клитора… Хм. Не знаю я, Афоня, родной. Давай поинтересуемся у специалиста. — Так Клим же не… — Специалиста, я сказал, а не извращуги, по которому СИЗО плачет… Ирку опросим, она во всякой пластике и изменениях внешности понимает. Знаешь, какой нос у нее был до операции? Заходила в помещение, чихала — и тут же сквозняк начинался! Дверной коврик одной ноздрей втягивала. А брови какие у нее были — будто шмель на глаза насрал. В общем, пойдем со мной. Сидеть в кабинете без хозяина было не кошерно, так что пришлось последовать за органами к выходу, где Осип, нависая над сидевшей в капсуле Иркой, разъяснял непростую задачу: — Порнографию нам нельзя допускать до распространения, но как понять, что это порно? Так что давай вперед — члены в рот, как говорится, на тебя вся надежда. Что видишь? — Ну… — пригляделась Ирка к фото, на котором фигурировали чьи-то гладкие прелести. — Я тут вижу только большие половые губы, трусики их выделяют. Лабия минора вроде бы закрыты, на фото их не видно — а, следовательно, никакого нарушения нет. — Не понял! — рявкнул Осип, оскорбленный в лучших чувствах. — А где же клитор? — Тут! — вытянула девушка средний палец навстречу лейтенанту. Она уже поняла, что тот просто развлекается. — Спасибо, — оценил Довлатов. — Буду искать. Целый квартал уже провожу экспедиции, но удачи все нет. Правда, милая? — Иди в жопу! — Да погоди ты, я еще клитор не нашел. Что, Афоня, осознал вердикт? Все хорошо у фотографий, нарушения отсутствуют. Оставь афиши себе, может, познакомишься с моделью потом, распутаешь ниточки, почти как Шерлок Холмс. Клим, дорогой, такая духота здесь, не находишь? Идем воздухом подышим. Мы вышли на крыльцо, и с физиономии Довлатова слетело добродушное выражение. Такими глазами, наверное, мог бы рассматривать меня хромированный турникет на входе. — Два часа назад Агнесса затребовала список всех взломщиков Юго-Востока. Тех, кто еще на свободе и не поехал кукухой. Соображаешь, чье имя там на первом месте? Соображать тут было нечего. Вчера к Пантелею заходили с вопросом насчет бывших учеников, сегодня милиции дали задание найти работающих частных взломщиков. Система разобралась в себе, наметила цели и энергично взялась за дело. Даже слишком энергично. Эдак и до блокпостов на границах городских районов докатимся. Просить лейтенанта пойти ради меня на должностное преступление я не стал. Наверняка он не единственный, кто получил приказ составить список. Вместо этого я глубоко выдохнул и поинтересовался: — Сколько у меня времени? Осип помолчал, разглядывая пивной киоск через улицу. — Минимум до завтрашнего обеда. Тут такое дело — реально вашего брата на воле совсем мало осталось, как пальцев на руке у фрезеровщика. Остальные либо на зоне, либо в формалине булькают. Но я могу этого и не знать, верно? Не входит в должностные обязанности. Поэтому я направлю официальный запрос в больницы, по тюрьмам, а также родственникам. Солнышко садилось за нашими спинами, выращивая длинные тени на ступеньках. — Учреждения ответят телетайпом максимум завтра утром, в установленный срок, а вот для частных лиц регламента нет, да и ЭВМ у нас пока новая, необъезженная, у нее такие галлюцинации порой бывают, что мы срем под себя дважды за смену, поэтому… Ну, скорее всего, рапорт от меня Агнесса получит к концу завтрашнего рабочего дня. — Спасибо, Осип, — сказал я искренне. — Век не забуду. Так-то меня уже и Комитет начал неофициально разыскивать, поэтому такая подлянка еще и с вашей стороны меня бы добила окончательно. — У КГБ длинные руки, — серьезно сказал Осип, — а у нас длинное все. Так что сдавался бы ты лучше им, целее будешь. На этой минорной ноте мы и расстались. *** После мрачных новостей и туманных предупреждений меня потянуло прогуляться, а наличие велосипеда сыграло с этим желанием злую шутку. В итоге, когда стемнело, обнаружилось, что крутить педали я устал, впереди немаленький подъем, а до дома еще пилить и пилить, так что поступил я ровно наоборот — слез с агрегата, уложил его на обочину, а сам бросил богатырский взгляд вокруг. Оказался я, видимо, в двадцать шестом квартале, в окрестностях кирпичного завода, уже едва работающего. Ситуация как в сказке: прямо пойдешь — к Баяну придешь, направо пойдешь — от цыган огребешь. И налево тоже пойти нельзя, я оттуда как раз приехал. В итоге я плюнул на философские мысли, снова оседлал велосипед, переключился на верхние передачи, да и помчал себе по стремительно погружающейся в мрак пыльной дороге. Фары едва светили, шины скрипели по песку и щебенке, от крыльев рикошетили камешки. Вот так обычно и выглядит результат поездок через тернии неизвестно куда. Было бы здорово купить инфра-очки — такие, с клетками летучих мышей для ночного зрения, недавно начали делать. Но не продают их пока, только для специальных нужд. То есть не для людей. Слева замаячила темная громада завода: вечерняя смена закончилась, и большинство работяг свалило по домам. Но не все: на стенах корпусов метались отблески света. Я чуть притопил задний тормоз и поехал медленнее. Так и есть: на заводе крутили кино. Сюрреалистическая это картина — ночной сеанс. Лампы проекторов горят как маяки в океане тьмы. Совсем рядом высятся египетские пирамиды битого кирпича в пыльном сумраке, а дальше — несколько десятков деревянных паллет, на которых рядами сидят неподвижные люди, и блестящие провода убегают внутрь потрепанного здания сквозь переплетения труб и кожухов. А сверху, над всей этой неустроенностью, в темном воздухе плясали яркие беззвучные картинки. Что это такое? Дело в том, что с целью победы над безработицей и депрессией, умы гениальных советских ученых придумали простые механические виды работы, не требующие специализации и умений — чисто чтобы занимать людей и не склонять их к тунеядству. Выполняющих эти работы на постоянной основе стали называть псевдороботами. Они и правда через какое-то время начинали походить на механических болванов из старых фильмов — тупые и медлительные, потому что интеллект в таких условиях деградировал особенно сильно. В общем, как раз эти самые псевдороботы и сидели сейчас полукругом на заводском дворе и смотрели мультики с диафильмов, которые крутил проектор на грязно-серой стене корпуса. Идти им было некуда, семьи давно развалились, а следить за бесплатным немым кино все равно интереснее, чем перекладывать кирпичи в ночную смену. Я пригляделся к мультику: канвы там не было, конечно, зато имелись образы, яркие и привлекательные. Мальчишки строили на пустыре робота, который уж почти работал, но время от времени искрил и заикался. Малолетняя шпана с дешёвыми (и наверняка крадеными) мускульными протезами грабила автоматические грузовики на гравитронной подушке. Бедная, но честная девчонка из трущоб устраивалась секретаршей к хищному начальнику, решительно настроенная вытащить свою семьи из нищеты. Сюжеты сменяли друг друга беспечно и бессистемно, навевая последовательную смену эмоций и настроений: грусть, радость, страх, надежда… как оно обычно и бывает в жизни. Тут я спохватился, что слишком уж прикипел взглядом к мультикам для слаборазвитых, бросил последний взгляд на одинаковые затылки псевдороботов и приналег на педали. Минут через пять впереди показался знакомый перекресток. Я спрыгнул с седла, прислонил велосипед к калитке и уже протянул руку, чтобы скинуть крючок с той стороны, когда заметил через дорогу огонек сигареты. Сосед, Мытрыч, проветривал перед сном легкие. — Доброй ночи, — сказал я и удивился, до чего недружелюбно прозвучал голос. Задолбался я иметь дело с людьми, просто устал и все. — Слыхал новости, Клим? — Мытрыч решил завести разговор, так что пришлось подойти поближе. Работал он столяром в собственной маленькой мастерской, руки имел золотые, а характер тяжелый, как гранитный монолит, и все, кто был с ним знаком, прозрачно намекали, что с суровостью воспитания его покойный батя в свое время малость переборщил. — Капиталисты отчества придумали отменить. — Не слышал, — покачал я головой. Капиталистические заморочки волновали меня сейчас меньше всего. — Что творят, а? — То-то и оно. Не смотришь ты телевизор, не просвещаешься. В «Международной панораме» передавали. С целью, мол, избавления от патриархата. Современным женщинам, значит, имя отца без надобности для собственной иден… иденфикации. Понимаешь, Клим? Сто тыщ лет никому не мешало отчество, а теперь вдруг раз — и все! Отцы не нужны, выходит. Куда они катятся-то? — И отчество мне Царское Село, — сказал я. — За границей, я слышал, вообще имя отца не принято, максимум второе имя. Так что здесь какая-то ошибка. Мытрыч недоверчиво усмехнулся и сплюнул. «Международная панорама» была, ясное дело, куда авторитетнее меня в плане информации. — Мне-то на буржуев плевать, — сменил он тему. — Пусть они там хоть позагнивают все заживо — господи, прости. Я про другое хотел спросить, может, ты знаешь. Помнишь Коршуна Маркияна? Марка я хорошо знал. В ударную психотерапию он пришел не как я — через институт, а, можно сказать, влез в слуховое окно, через язык. По образованию Марк был филологом и хорошо понимал, как работают те или иные слова применительно к человеческому сознанию. Теорподготовкой он похвастаться не мог, но практические результаты всегда были на уровне. Может, поэтому Маркиян до сих пор не сторчался и не поехал башкой, и мы иногда пересекались — у него была квартира в городе и маленький дедовский домик здесь. С ним было интересно. — Не припоминаю, — сказал я. — Может, приметы есть характерные? — Характерные приметы имеются. Здоровенный амбал с красным лицом, нос горбатый, как у грузина, и прихрамывает на левую ногу. А? Ещё в институте учился? В черном пальто вечно ходит, будто комиссар. — Может быть, и знаю, — сказал я вежливо, — но не могу понять, о ком именно вы говорите. Знаете, очень общие черты. Кто угодно может оказаться. Мытрыч, наконец, сообразил, что я шучу, и скривился. В шутках он любил быть на передающей стороне, а не принимающей. Впрочем, а кто нет? — В общем, подался он в бега, что я хочу сказать, — закончил он. — Хутко знык в невидомому напрямку. Это уже было интересно. — Ничего себе! — выразил я изумление. — Когда? Как? Вы сами видели? — У человека, — кашлянул Мытрыч, — голова не только для того, чтобы бутерброды в нее складывать. Менты приезжали сегодня, проверяли дом на Бабушкина. Ну, я рядом и оказался. Говорят, на работе его уже три дня не видели, квартира в городе тоже пустая стоит. Мол, есть основания думать, что сбежал куда-то. В общем, темное дело. — Это уж точно. — Но я тебе так скажу: скорей всего, повесился он. — С чего бы вдруг? — поразился я. — Так а куда в наше время бежать? Тоже верно. Из освещенного двора за ворота выскочила кошка Мытрыча по имени Мур́а — сокращение от «мурасая». Она и правда была на удивление некрасивой, пятнистого черно-рыжего окраса, с туповатой худой мордочкой. Но это только на человеческий взгляд; местные коты имели на этот счет другое мнение, поэтому рожала Мур́а три раза в год. Вот и сейчас за калитку хвостиками просочились два черных котенка из последнего ее помета — злобная девочка Змейка и добродушный пацан Змеёныш. Мысли Мытрыча тут же сменили направление: к людям он относился безо всякой симпатии, но котов любил безмерно. — Не от твоего Изи, случайно? Хотя у тебя он серый вроде, да и спокойный довольно... А эти видишь какие звери? Подтверждая его слова, Змейка тут же принялась на меня рычать, в то время, как Змеёныш — наоборот, плюхнулся в траву и начал в ней кататься, ловя зеленые стебли маленькими коготками. — У Мур́ы снова живот по земле волочится, через неделю ждите пополнения, — сказал я для того, чтобы все время не молчать: люди этого здорово не любят. — Я не возьму, если что. — Да уж, куда тебе, — хмыкнул Мытрыч. — Своих забот полон рот, небось. Тут я решил, что достаточно исполнил социальный долг, и зашел к себе, не прощаясь. На соседа зла не было, он просто сказал то, что все и так думали про себя. Казалось бы, какая разница? А вот нет, все равно занозило в душе, причиняя боль и досаду. В доме оказалось неожиданно темно и тихо: шторы задернуты, в комнатах ни огонька, но постель моя пустой не стояла — Кристи тихонько посапывала, уткнувшись лицом в подушку. Я перебрался на свою сторону и пару минут полежал, любуясь изящными плечами и точеной талией девушки. Разбудить? Или оставить как есть? Мозг, занятый любимым делом, еще пытался просчитывать варианты, но тело его не слушалось — отключило сознание так резко, словно в кинопроекторе оборвалась пленка. *** Взломщикам вообще-то не рекомендуют спать, пока наниты полностью не покинут организм, но я и вчера проигнорировал этот совет (хоть и крепко пожалел с утра), и сегодня поступил точно так же. Но на вторую ночь накрыть должно было сильнее — яркие сны, сюрреалистические, но сюжетные и невероятно убедительные, с мрачной ноткой пророчества, когда даже мысли не возникает, что спишь. Так оно и вышло в этот раз. Светит красным закатное солнце. Деловито помахивая бумажной папкой, я миную проходную завода «Сувенир» и почти сразу сворачиваю направо в цех механической обработки. Там уже трудится Афоня Лапкин: китель валяется на земле, а сам сержант упорно копает в земле нечто, похожее на огромное гнездо: диаметр его, видимо, будет составлять метра три. В пустом зале отчетливо слышится голос Осипа Довлатова, хотя самого его нигде не видно: «Обстригал в кабинете ногти на ногах, потом один как отлетит — и в окно! Троих свидетелей во дворе убило. В горло навылет. Но все списали на форс-мажор». — Ты что это? — интересуюсь. Лапкин проводит грязной рукой по лбу, оставляя черную отметину. — Для кошечек твоих будку готовлю. Зиму холодную обещают, поэтому принято решение обеспечить — в порядке шефской помощи. Откуда-то сверху слышится игривое мяуканье. Я задираю голову. Странно, я думал, коты не очень разговорчивы, в их словаре максимум десяток выражений. Стоп, это же не коты, а Кристи и Лаура, обнаженные и великолепные, сидят на металлической балке под потолком цеха, дерзко покачивая длинными ногами. Лица девушек — словно застывшая рябь на водной глади, потревоженной легким ветерком. Каждая выглядит нереальной и красивой, как бы сотканной из закатных солнечных лучей. Удивительно, но когда смотришь на них вот так — кажется, что за каждым из этих прелестных изгибов скрывается некий тайный смысл, присущий только им и не доступный другим. Поразительно и прекрасно. Пронзает мысль — неприлично же… и все видят. Но тут Кристи видит меня, улыбается и машет ладошкой, нагибаясь вперед. Соски ее походят на розовые ягоды, а сама она словно экзотический плод — так и хочется отведать на завтрак. У меня гора с плеч. Ну и пускай видят, у нас сексуальная революция в стране, или что? Из-за спины слышится журчание и знакомый голос: — Само существование США — это акт международного терроризма. Америка должна быть уничтожена. Сколько друзей собралось в одном месте, а? Оборачиваюсь. В незамеченном ранее углу цеха для естественных потреб пролетариата отведен специальный закуток, огороженный титаническим красным знаменем с кистями и профилями основоположников. Интересно, а портрет Сверхразума там есть? Но сейчас знамя отдернуто, и я вижу, что на унитазе сидит, спустив юбочку на грязный пол, Диана Светозарова. Чем-то она очень недовольна, судя по нахмуренному личику. Наверное, отсутствию моей реакции на ее политическое заявление. Что ж, можно и ответить. — Смелый демарш. А что Европа? — Тоже, разумеется, — чуть не сплевывает девушка. — Феодализм, в котором гниёт даже блутус — позорное явление. Равно как и предатели вроде Михаила Шуфутинского. Она роняет голову, уставившись на свои тонкие пальцы. В другой стороне Лапкин продолжает копать фундамент для кошачьего дома, а Кристи ерзает на балке, отчего та начинает опасно раскачиваться. Лаура осуждающе мотает головой, но на ее подругу это не производит никакого впечатления. В крыше цеха, оказывается есть огромное окно, через которое виднеется ночное небо и слышится шорох звезд. А в центре всего это скрипа, стрёкота и прочих звуков болеющего мироздания — я. И еще одна знакомая мне блондинка на унитазе. — Ерунда какая-то, — решаю я наконец. — Не может такого быть, чтобы всю эту милитаристскую пургу несла настолько милая девушка… А что по этому поводу говорит наша любимая партия? На Млечном Пути среди бесконечной космической тьмы восходит красная звезда. Она быстро приближается, вращая лучами на манер несущего винта ударного вертолета, когда он пикирует прямо на головы ошеломленного противника. От нее исходит оглушающая звуковая волна, словно садится ракета. Это никакая не звезда, понимаю я. Это закодированный сигнал самоуничтожения. — Партия хочет, чтобы все умерли, — ни минуты не колеблясь, отвечает Диана. — И это ее окончательный, самый важный приказ. Вращающаяся звезда пробивает потолок, продолжая снижаться. Из-под титанического знамени на четвереньках выбирается Осип и гигантскими прыжками несется ко мне, пытаясь укрыть кителем. «Прости, Клим! — кричит он на ходу. — Ну, не успели маленько до смерти, не сердись! Все будет хорошо!» Обжигающий багрово-красный взрыв. Чувствую, как стягивается кожа на лице. В глаза летят какие-то ошметки, из-за дыма вокруг ничего не разобрать. — Ты с ума сошел, что ли? — вдруг говорит Диана из клубящейся пустоты. Дым рассеивается. Девушка все так же сидит на своем месте, махая ладошкой у лица. Теперь на ее милой мордашке скорее удивленное выражение. — Ничего себе выдумка! Какие-то звезды, взрывы, смерть… Да у меня месячные просто, дурак! — Извини, не сообразил, — хмыкаю я. Ведь и верно, все куда проще. — Красный цвет, агрессия, все дела… отвлекло меня, в общем. Диана улыбается, она снова та самая пай-девочка, которую я впервые увидел два дня назад. — Не парься. Месячные, в отличие от пулевых ранений, проходят. И тут звучит выстрел. *** Я проснулся посреди ночи, хватая разинутым ртом прохладный осенний воздух. Как часто бывает в таких случаях, показалось, что я проспал минимум двадцать часов, и это уже следующая ночь, а может, и еще дальше… Полная потеря ориентации во времени, в общем. Удивляться тут нечему: время — это работа самой души, а душа появляется вместе с рождением тела и гниет постепенно тоже вместе с ним. Странные мысли приходят в голову, когда ты не то спишь, не то не спишь. Поэтому я заснул снова, и уже там, в сновидениях, пошел и почистил зубы. Да еще и порадовался, что так здорово можно экономить время и усилия — сбрасывать всю эту нудную рутину на ночное время и выполнять пока спишь. В горкоме мне наверняка выпишут по этому поводу премию на предмет рационализаторства. Плохая примета — спать после нанитов. *** Кристи уже проснулась, хотя час был ранний, около девяти — разгадывала большой журнальный кроссворд, закинув точеные ножки в высоких гольфах на обшарпанное кресло. Бледное личико казалось восковым, а пепельные волосы были убраны в маленький причудливый пучок. В руке она держала карандаш, задумчиво постукивая им по узким губкам. Я уселся на стул, сложил руки на коленях, сделал самое доброжелательное выражение лица и сказал: — Доброе утро. Кристи ответила молчанием. — Ты рано уснула вчера, я не стал тебя будить. Пауза, которую я сделал, осталась незаполненной. — Хорошо, что решила остаться дома с утра. Снова молчок. Значимость диалогов в человеческом обществе сильно преувеличена. И какого черта я вообще должен извиняться? Будто это у нее в жизни проблемы, а не у меня — да и вообще, я не уверен, что Кристи понимала происходящее в той же мере. А я… Желание защищать и заботиться всегда проигрывает безразличию с противоположной стороны, и это неизменно больно. Снова волной накатила безнадега — зачем все это, к чему… На подпорке для винограда снаружи дома сидел кот Изенгрим, неприязненно глядя на меня через стекло. А и правда, что-то я совсем забыл о тебе, старина… — Столик в профиль, шесть букв, — сказала Кристи, не глядя на меня. — Ставь шесть прочерков, — хладнокровно ответил я. Все снова было как прежде, снова под контролем. Девушка нахмурилась. — С хера ли? — Потому что если ты развернешь слово «столик» в профиль, то получишь шесть прочерков. Это задача на пространственное мышление. Чему тебя учили? — Я в институте была только в качестве экспоната, про пространство там ничего не рассказывали… — Кристи впервые за утро бросила на меня обиженный взгляд. — А мои трусики вчера опять не дождались секса! — И не они одни, если это тебя успокоит. Правда, этот вопрос у меня сейчас не первый в списке… — Да у тебя все, что угодно сейчас первым в списке, Клим, — вспылила Кристи, швырнув недоразгаданный кроссворд на стол. — Работа, коты, встречи со знакомыми, облака — все одинаково важно, кроме меня! Я должна ждать тебя дома каждый вечер, на таблетках, в красивых шмотках, в хорошем настроении, готовая ко всему… А ты что-нибудь должен, кроме как в очередной раз сказать, что я хлеба не купила? И, наверное, с какой-то своей точки зрения она тоже была права. С очень отдаленной точки. И мне что-то расхотелось сдерживаться. — Кристи, а ты не думала, что можно хоть немного побыть нормальным человеком? Ты живешь у меня дома, ни в чем не знаешь отказа, еда — какая хочешь, деньги на шмотки — пожалуйста, бижутерия — пожалуйста, обязанностей — никаких, кроме одной — просто быть здесь. Извини за глупый вопрос, но, учитывая то, откуда я тебя вытащил, ты не пробовала хотя бы немного, я не знаю, проявить благодарность,? — Да я проявляла, — передернула плечами девушка. — Именно в те времена, когда ты меня из вашей институтской кунсткамеры забрал, и проявляла. Много раз за ночь, помнишь? Но к хорошему быстро привыкаешь, и оно перестает казаться хорошим. А уж когда перед глазами яркий пример отсутствия благодарности — становишься похожим на него как две капли воды. — Это кто здесь пример? — Так ты же и пример, глянцевый. Ты живешь в доме — не своем, владеешь квартирой — не своей, нигде не работаешь официально, получаешь серьезные деньги, хамишь всем подряд, включая милицию и горком — и никто тебя пальцем не может тронуть. И при всем этом считаешь себя несправедливо обиженным! Но стоит мне начать поступать так же — я становлюсь неблагодарной дрянью. Ладно Лорка — ей ты голову запудрил, но неужели и сам-то ты так считаешь? Вот так раз. Анализ, конечно, на высоте, если со стороны смотреть. А если не смотреть, то… какая разница вообще-то? Каждый из нас стоит на берегу реки, и отчетливо видит только противоположный берег. А человек на том берегу видит твой. Поэтому со стороны всегда виднее, хотя и не факт, что правдивее. А память — это просто туман над рекой, где каждый день как взмах весла, и лодка все дальше и дальше уходит от берега… — Квартира уже больше не моя, — сказал я, чтобы не молчать. — Хотя ее вроде еще не опечатали, так что могу пользоваться. А по сути вопроса… Я же не для себя работаю, Крис — а чтобы ты могла позволить себе все, что хочется, те же кроссовки, ром этот кубинский за безумные деньги, брюлики всякие… — Да на фиг они мне нужны, эти брюлики, — отрезала Кристи. — И шмотки я не для себя покупаю, а чтобы ты внимание обратил, идиотина! А пить приходится, потому что тебя вечно дома нет! Обратная зависимость, понимаешь? Но лучше, если бы работы этой дурной не было вообще, а ты бы наоборот — был. Я понятно говорю сейчас, Клим? Наивно это все было, вот что. Но и приятно тоже до невозможности, потому что искренне и от души. И когда я потянулся к ней и обнял, и прижал к себе, она не сопротивлялась: наоборот, схватилась за меня, будто тонула. Она правда хотела все исправить, она была искренна, и она все еще верила мне. Искренность. Когда научитесь ее имитировать — любая ситуация разруливается в два счета. Так мы сидели в тишине, только тикали часы «Севани» на столе, гремел цепью снаружи Бикфорд, да угукали на винограде голуби, которых по одному душил предусмотрительный Изенгрим. Кристи пару раз подозрительно шмыгнула носом, сдула прядь волос с глаз и отстранилась. — И какие выводы ты сделал из этого разговора? — Все будет, — сообщил я. В носу все еще был ее запах, какая-то смесь детского мыла и едва слышной туалетной воды. Я его очень любил. — Я думаю, сегодня будет последний сеанс, видимо, успешный. После этого забираю деньги и не работаю следующие месяцев девять. Будем отдыхать в свое удовольствие: ты, я и Лаура. И ни о чем не думать. Вообще ни о чем — есть, пить, спать и трахаться, как животные. Как тебе такое? — Лорка тут лишняя, конечно, — пробормотала девушка, размякая. Погладила меня по щеке. Улыбнулась. — А где все это будет происходить? — В Крым поедем. Не в Ялту, наверно, и не в Севас… в село какое-нибудь — под Судаком их много, спокойных, тихих: Капсихор, Тувак, Новый Свет… Вино там делают и продают тут же, рядом море, озера, речки, пещеры, каньоны — сказка! А? Лицо Кристи расслабилось. Мысленно она уже была там, среди серебряных водопадов, цветущих озер, дружелюбных левиафанов в таинственных морских глубинах, теплых галечных пляжей, полных смеха и соли, в тяжелой неге своей вечной беззаботной юности. — Хочу! Да, — решила она. — Тогда на послезавтра уже можно билеты брать? — Можно. Главное — не забыть прихватить двух твоих лучших друзей. — Это кого? — Ибупрофен и сорбекс. — Ибупрофен хотя бы понятно — обезболивающее мне и впрямь нужно каждый день, и когда ты приходишь, и когда нет… А сорбекс? — Бухаешь много. — Это шутка была, что ли? Ну, просто твое лицо вроде как выражало хохот. — Не выражало, а намекало. Но шутка, как всегда, удалась. А посему садись-ка поближе… Стоп. А где же твои не дождавшиеся секса трусики? — Устали ждать, неблагодарные. А я — нет. Давай лучше на диване: он жесткий, у меня прогиб будет лучше. Иди сюда.

***