Замок из света (в подступающей тьме)

Домой, как сообщила позже Лаура, меня отвезли. Дюжие молодцы Баяна бережно вынули меня из салона пижонского «Армавира» и сдали на руки одной из хранительниц очага. А может, сразу обеим. — Я сильно буянил вчера? В голове от слов загудело, по внутренностям черепа пробежало эхо, затошнило, и я рефлекторно сглотнул. Похоже на похмелье, но это не оно: просто наниты сильно возбуждают центральную нервную систему и обостряют чувствительность. Не стоило мне спать после дозы, плохая примета. Хорошо еще, что никаких снов я не запомнил, а с остальным мы справимся. Лаура повела глазами вверх-влево, потом вверх-вправо, что означало «как сказать». — Вставило тебя сильно, это было видно. При том, что на ногах ты держался, просто ничего не соображал. Но это мы уже потом поняли. — М-м? Приставал к вам? — Я сунул руку под одеяло. Внизу будто бы ничего не горело, как часто бывает от секса под кайфом, но почем знать. Планка у меня иногда падала, что есть, то есть. — Знаешь, нет. Просто когда Кристи начала тебя раздевать… ну, чтобы спать уложить … ты стал тыкать в нее пальцем и проповедовать, что она — причина всех твоих злоключений. Ты так и сказал: «злоключений». — Институт даром не проходит, дарит знания кому ни попадя. И что дальше? — Дальше ты сказал, что это она ее убила. И что если бы не Кристи, кто-то был бы жив. Ты очень долго это повторял. — Заело, — сказал я хрипло. Люблю я перекладывать вину, этого тоже не отнять. — Наверно, — согласилась Лаура. — Тогда Кристи психанула и ушла, и укладывать тебя пришлось уже мне. К тому времени ты успокоился, так что все прошло тихо. Потом мы немного пообнимались в кровати, и ты уснул. — Ага, — сказал я. На сегодняшнее утро у меня был запланирован визит к многомудрому Пантелею, а ближе к вечеру — очередной сеанс с Дианой на конспиративной квартире, и, вроде бы, все. Тут главное не перепутать последовательность. — А сколько времени-то сейчас? — Почти девять. Завтрак я не готовила, потому что не знала, когда ты встанешь, но могу быстро сделать. Болтунью с овощами, если ты не против — минут за десять. — Было бы здорово, — согласился я. — Но только сначала притащи из аптечной шкатулки пару таблеток ультрамагнезии. И запить. Обрадованная Лаура справилась со сложным заданием, после чего воробушком упорхнула на кухню. А я принялся неторопливо одеваться и размышлять над вчерашним своим провалом. Ага, вот именно. Конечно, дело было не в обиженной Кристи и даже не в том, что я под конец свалился в собственные воспоминания — такое у взломщиков случалось нередко, и механизм купирования давно отработан: равнодушно посмотреть и вернуться к работе. В институте у нас много отрабатывали это самое равнодушие — научно названное «эмоциональной ригидностью». Давали в аудитории практическое задание, и тут же запускали на телевизоре какую-нибудь травмирующую хрень: хочешь — не хочешь, а она постоянно рядом, и не смотреть не получается. Обугленные скелеты под развалинами дома. Полосующая руки лезвием девочка-подросток, кожа на предплечьях сдвигается, обнажая кровоточащие пласты мышц. Пушистый белый котенок со вспоротым животиком, темно-красные капли на мягкой шерстке. Длинная и вязкая сцена отпиливания пальцев предателю каких-то повстанцев в латиноамериканских джунглях, тупой нож скрипит по хрящам, предатель долго и истошно вопит. Застрявший в теле работающий уретральный зонд. Вскрытие гниющего трупа, который вчера выкопали из сугроба. Конечно, большая часть испытуемых успешно получала посттравматическое расстройство второго типа и выбывала из процесса обучения. Но были и те, кто могли справиться со стрессом и продолжать работать. Причем не только в этот день, а и многие месяцы после этого. Под постоянными нагрузками, избавляясь от мешающих эмоций. И у меня это тоже тогда получалось. Почему не вышло вчера? — Потому что я дебил, — вынес я краткий, но неизбежный вердикт и прислушался к себе. Магний работал: тошнота прошла, звуки были просто звуками, и вообще чувствовал я себя таким молодцом, что просто застегнул брюки и отправился завтракать. *** После немудрящей, но вкусной еды мне свезло еще раз: на автобусной остановке кто-то вызвал и не забрал «самоходку», так что я быстро подскочил и плюхнулся на сиденье, переводя дух. Автоматическое такси — штука нередкая, просто на наш поселок его почти не заказывают: дорогое. Но у меня теперь денежки водились, а вот со временем был напряг, так что вариант выглядел идеальным. Ну, не совсем идеальным — сначала пришлось минут десять потратить на то, чтобы найти на вращающемся пластмассовом барабане нужный адрес, потом протолкнуть в кассовую щель купюры и дождаться сдачи. Я был готов ехать с чаевыми, но такой возможности «самоходка» не предоставляла. Социалистическая законность и защита прав пассажиров на каждом шагу, а вы как думали. Но в конце концов машина смирилась с тем, что ей предстоит долгий рейс, зафырчала двигателем и медленно двинулась с места. Дороги у нас на поселке качеством были ниже среднего, но в городе ситуация сильно исправлялась, и можно было разогнаться. Путь мой лежал через все Заржавье, парковую зону, на расположенный посреди тихих вод Днепра остров с чудным названием Заповедник. А пока «самоходка» пыталась понять, как ей не потерять подвеску, переваливаясь через очередной кучугур, я повесил голову на грудь, простенькой техникой очистил сознание от ненужных мыслей и принялся в который раз обдумывать давешний казус. Когда ты проходишь сквозь травмирующий опыт — даже если тот давно закончился — он не исчезает бесследно. Это совсем не похоже на то, как кристально чистая вода проходит сквозь фильтр. Опыт — это не вода, там есть песок, грязь, сажа и бензиновые радужные пятна, которые марают белоснежную ткань психики. Травмирующий опыт — это отрава, и даже если большая часть его покинула сознание, то что-то все равно осталось внутри. Отрава будет разъедать тебя кислотой, портить жизнь, скрипеть на зубах песком, вонять нефтью. И никуда от этого не деться — вот что страшно-то. Решать эту проблему у нас пытались по-разному. Традиционные методики предполагают резкую смену обстановки: и в Сочи наших посылали после операции, и в Душанбе, и на Дальний Восток. Эффект был, но быстро выветривался, да и накладно это: туда-сюда самолеты гонять два раза в неделю. Другим кололи ультрамагнезию, но это тоже так себе решение — у взломщиков и без того в организме полный бардак, им только угнетения центральной нервной системы и общих рефлексов не хватало. Самый лучший метод предложил когда-то мой бывший наставник, Пантелей. «Дурачье вы, дурачье, — ласково говорил он на семинарах. — Оптимальный способ качественно сбросить стресс — любимый человек рядом. Любимые делают нас лучше, чем мы есть на самом деле, и неважно кто это — человек, щенок или кактус. Посмотрите на лица тех, в чью щеку ласково тычется кошка — они светятся, словно внутри вдруг включился кусочек бога. Любимые поднимают нас, заставляют воспарить над грехом, над вонючей жижей реальности, буквально тянут вверх, к небу. Пользуйтесь этим, придурки». И он был чертовски прав, это действительно работает. Жаль только, что длится блаженство недолго, крылья любви истлевают, и мы с плеском шлепаемся обратно в жижу. Наверное, в этот раз случилось именно оно, хотя раньше я оптимистично считал, что такая неприятная штука мне уж точно не грозит. — Оптимист, — сказал я вслух, досыта надумавшись, — это тот, кто до последнего цепляется за надежду, хотя надежды нет. То же относится и к дураку. Такси тем временем уже пересекало мост Преображения: это значило, я был почти на месте. Мосты были проложены чуть выше уровня воды с единственной разводной аркой посередине для пропуска барж и увеселительных корабликов, но сегодня гладкая, как зеркало, широкая речная гладь была безвидна и пуста, только ванты мелькали в окне. Черт его знает, кто придумал этот модернистский дизайн, но вышло красиво. Машина выскочила на остров и углубилась в холмы, длинные, как сериал «Игорь Дятлов против снежных зомби». Перед развязкой такси пришлось остановить и покинуть: дальше оно все равно бы не проехало, так что последние десять минут я проделал по песчаной дороге в одиноком молчании. Ну, практически как Элли, направляющаяся к дорогому товарищу Гудвину, только без глупых и трусливых соратников. Хорошую делянку отхватил себе Пантелей — наши прекрасные власти порадели ценному специалисту. Идешь себе по песочку, тропинка ныряет то вверх, то вниз, по бокам трава колосится и сосны растут: пускай не корабельные прибалтийские сосны, а наши степные — не всем же в Юрмале жить. А в конце тропки уже виднеется изрядное строение за красивым забором. Житьишко! А еще говорят, у нас сплошная уравниловка. Свезло мне: наставник был не просто дома, а отдыхал во дворе, посиживая на резном деревянном стуле и попивая что-то слабоалкогольное из большого разрисованного стакана. Был он невысок, субтилен, седоват — про такой цвет волос говорят «соль с перцем» — с мелкими чертами лица. Вокруг суетилась пухлая и смешливая жена по имени Валериана, на тридцать лет младше Пантелея, обладающая неутомимым характером и звонким прерывистым смехом, за который получила прозвище «Дельфинчик». Большая часть знакомых была уверена, что мы с ним друг друга терпеть не можем — и, положа руки на затылок, соглашусь, что у них были на то основания: собачились мы то и дело. Что ничуть не мешало относиться друг к другу с глубоким уважением и частенько проводить время вместе. Сегодня как раз наступил такой случай. Я громко постучал в ворота и помахал из-за ограды: — Эй, Пантелей Батькович! Открывай ворота, медведь пришел. — А хорошо, что мы тут одни сегодня, да, Лерочка? — пенсионер союзного значения будто бы не расслышал, шумно прихлебывая напиток и разглядывая колышущиеся под ветерком картофельные кусты. Клетчатая рубаха, зашитая разноцветными нитками, была закатана до локтей и по-цыгански расхристана на груди. — Ни звука снаружи. Прямо удивительно. — Очень смешно. Алло, у меня к тебе дело. — Вот только словно в ухе звенит, — наклонил голову Пантелей. — Комарик какой-то, что ли? И еще голос вроде чей-то слышен… — Дурак ты старый, — Дельфинчик сходу включилась в игру. — Это же твой голос! — Вопрос важный, — сказал я терпеливо. — Вот те крест. А как разберемся с ним, можно будет и потрындеть. Сплетни там, скандалы и расследования славного городка Заржавье — в поражающем воображение ассортименте. Должен же этот лентяй скучать по былым дням славы и интересоваться, как там воспитанники без него поживают? — А вы небезнадежны, молодой человек, — снизошел Пантелей до похвалы, обращая на меня расфокусированный взгляд. — Умеете разрекламировать интересную сделку. В качестве редкого в моих устах комплимента замечу, что если ваш умственный уровень и находится ниже плинтуса, то ниже — незначительно. В общем, заходи. Я послушался. Во дворе было тепло и приятно. Дельфинчик улыбнулась мне и принесла второй стул, а на столе через минуту появилась чашка с пахучим черно-зеленым чаем. Пантелей все это время цедил из своей пол-литровой пиалы, на которой, как я разглядел, неброско красовалось его имя. Мания величия — частый гость в наших краях. — Не могу понять, — сказал я. — Почему у всех нормальных людей имя «Пантелеймон», а вы — просто Пантелей? Нет ли здесь, так сказать, попытки опроститься, выдать себя за рядового представителя трудового народа? — При всем уважении к народу, мое происхождение слишком аристократично, чтобы пытаться выдать себя за него, — сообщил пенсионер. — И ваши психологические этюды здесь ни при чем. Просто «Пантелеймон» по-французски, это «мой Пантелей». А я не чей-то, я сам по себе. — Слыхала? — обратился я к Дельфинчику. Та безразлично махнула ладошкой. — Как в отставку вышел, совсем мозги набекрень стали. Слушать тошно. Думаю запереть его в подполе да кормить солениями, больше все равно уже ни на что не годен. — Продукцию жаль переводить, она у тебя вкусная… Слушай, Лерчик, пока он еще над землей, хотел бы задать два вопроса, один важнее другого… во-первых, куда он так задумчиво пырился, когда я пришел? — А это все сосед наш, Анастас, — пояснила Дальфинчик. — Ну, как сосед, в километре живет… Напустил нам на участок жука-пожруна. Половину кустов картошки сточил за две ночи. Супруг мой ненаглядный обиделся, конечно, но придумал выход. — Какой? — А посмотри внимательно, — предложил Пантелей, со значением кивая на огород. — В ближнем углу видишь три куста? Пока испытываю метод, но выглядит многообещающе. Я пригляделся. Точно: кусты были облеплены шевелящейся массой жуков — вроде божьих коровок, только унылого бурого цвета и размером с пятак. Хруста поглощаемой ботвы я, конечно, не слышал, но легко мог дорисовать в воображении — неприятное это было нашествие, если и правда за ним стоял сосед-недоброжелатель. Но не все жуки занимались бездумным потреблением. На моих глазах целая колонна марширующих насекомых протянулась за пределы участка, надо полагать, в направлении соседского дома. И еще… — Они вроде бы что-то тащат… Не пойму, что. Пантелей тонко улыбнулся. — В лесочке нашли. Личинки ос, комаров, сколопендр… Разложат в разных интересных местах внутри комнат и на дворе. Весело будет нашему замечательному соседу, почетному леснику, товарищу Анастасу. С другой стороны — по гостю и милость. Я попытался представить, как Пантелей это провернул. У насекомых ведь рулят в основном инстинкты, а тут и не поиск пищи, не размножение толком не подвяжешь, и процедурное обучение вряд ли можно задействовать… Понятно, что общественные насекомые быстрее обучаются, может, на это был расчет… Или групповое принятие решений? Нет, все равно ни черта не понятно. Сдавшись, я почтительно склонил голову. — Ничего себе. Способности ваши, товарищ учитель, поражают, конечно. Не забудьте запатентовать изобретение — не то министерство сельского хозяйства спасибо вам, конечно, скажет, но этим и ограничится. А денежка любит счет. — Не учи ученого, скубент. Все ошибки наивной юности учтены, ибо еще моя первая жена обидно, но верно замечала: если ты такой умный, милый мой, то почему такой бедный? — И что, после этих замечаний вы, наверное, стали работать над собой и разбогатели? Пантелей поглядел за ограду, где цвели луга и пели птички. — Нет, — меланхолично ответил он. — После этих замечаний я просто убил ее и все. — Всегда знал, что вы — большой затейник, сенсей. Собеседник, в котором было от силы метр пятьдесят шесть росту, галантно поклонился, не поднимаясь со стула. — Слово «большой» в этой фразе адекватно описывает мои размеры, благодарю… Итак, с первым вопросом разобрались. Так что это за важная проблема, ради которой ты готов терпеть безрадостную перспективу общения с интеллектуально-анатомическим гигантом вроде меня? Я рассказал: и про заказ Светозарова, и про дочку его распутную, и про прилипчивый блок, не дающий продвинуться дальше в ее чудной маленькой головке. Пантелей не перебивал, слушал внимательно, иногда отпивая из стакана, редко и уместно ставя краткие уточняющие вопросы. — Вот такая вот фигня, дорогие радиослушатели, — закончил я излагать. — Внимание, вопрос: что бы все это значило? Время пошло! — Хм, — сказал наставник без выражения. Глаза у него сделались пустые и скучные, пошел мыслительный процесс. — То, что это программный сторожок, ты уже догадался — я на факультативах о таком упоминал… Перспективная система, ее и вояки используют, и комитетчики. Так что авторов, залезших внутрь этой твоей Дианы, просто так не вычислишь — ну, если ты вдруг собирался. — Спасибо за интересный отзыв. Яснее не стало. — В этом, собственно, и была моя скромная цель, — склонил седую голову Пантелей. — Едем дальше — как все это обойти? Тут сложно предполагать, мало информации, всего-то один проход был… Если сторожок активировался именно на твое присутствие — это проще. А если включается на любую попытку вспомнить — наоборот. В пользу первого варианта говорит то, что лично я бы не стал заморачиваться, использовал бы самую примитивную и надежную схему. В пользу второго — что эта Диана не может даже близко вспомнить, что там происходило, у нее, как ты говоришь, начинает кружиться голова. Проблемка. — Вот я уже тут скоро час как сижу, — сказал я. — И до сих пор совершенно неясно, что со всем этим делать. Проблему я вижу, риски тоже — но где пути решения? Пантелей крякнул и занялся своим традиционным промыслом — ворчать. — Молодежь ленивая нынче, я это давно заметил, еще в институте… Излагаешь им все по струночке, один тезис за другим, а они: давай к финалу ближе, чего там! Никакого понимания, никакого слежения за процессом — сразу к финалу. В половой жизни, должен сказать, такое стремление может обернуться нехорошим. — Вам-то откуда об этом знать? Вы только по взлому непревзойденный специалист, я потому и приехал. — Хамите, парниша… Три варианта я тебе дам, три намека — прямо как в сказке. Сказка ложь, но в ней намек. Доброго молодца, правда, не видно, не завезли нынче добрых… Итак, пробраться мимо сторожка можно: во-первых, притворившись, что ты — это не ты; во-вторых, подсмотрев и подслушав издалека; в-третьих, если за первым сторожем окажется новый — можно остановиться и подумать: а так ли оно тебе нужно? — Останавливаться на полпути — не моя тема, вы по институту знаете. — Это мне известно, недобрый молодец, но, может, ты поумнел с тех пор? Нет позора в том, чтобы трезво оценивать силы и избегать больших огорчений, смотрящих на тебя из будущего. Это вовсе не слабость, а только предусмотрительность и здравый смысл. На последних словах он почти незаметно включил «поглаживание», и меня пробрало. — Вы меня прямо как доктор-психиатор лечите. Почему во дворе нет профессионально обязывающей кушетки? Я бы прилег. — Я же психотерапевт по мирной специальности, Клим, — серьезно сказал Пантелей, впервые назвав меня по имени. — Вопреки расхожему мнению, мы не лечим людей. Мы делаем то же, что и реабилитологи для инвалидов: примиряем с действительностью. «Вы попали в страшную аварию, отрезало обе ноги. Но это не страшно, жизнь продолжается. Вот у вас какое красивое кресло, в нем можно очень быстро и удобно ездить. Вот кнопочки для переключения скоростей — смотрите, даже задняя есть. Вон там электромоторчик, а тут звуковой сигнал. Все идет своим чередом даже если вы калека». То же и с депрессией, и с неврозами, и с маниакально-депрессивным психозом, тревожностью и бог знает чем еще. Мы не можем вырастить новую психику, но в состоянии объяснить, как жить с этой — искореженной и уродливой культей. И это в любом случае лучше возможной альтернативы. — Звучит подозрительно похоже на поповские проповеди. Смирение и терпение и прочая лабуда. Опиум для народа. — Именно, что похоже. Ты же помнишь, как решили проблему с религией? Ладно, не помнишь — из скротума тогда еще не вылез… Это риторический вопрос был вообще-то. Религия — опиум, все так. Но что такое опиум? Успокоительное. Издерганный, разнервничавшийся человек приходит на исповедь — а уходит через час умиротворенным. Толпы людей приходят в церковь и получают там то, что им нужно. Совет. Спокойствие. И уверенность в том, что поступает правильно. — Но бога-то нет! — Ты ученый или кто? В институте учился, какая там правильная формулировка? Нет убедительных доказательств, свидетельствующих о его существовании. Поэтому нулевая гипотеза — бога нет. Но речь-то не об этом, а о том, что религия работает, и работает так, как нам надо. Утешая несчастных, укрепляя пошатнувшийся дух — все к вящей славе и победе коммунизма в мире. — Выглядит как мошенничество и передергивание. — Да где выглядит-то? Если человек приходит в церковь подавленный и смурной, а выходит полный радости и решимости преодолеть все препятствия — что тут плохого? Страна Советов покамест не может приставить к каждому нуждающемуся по клиническому психологу, и таблеток веселящих выделить тоже не может. Да и в любом случае таблетки бы никто не пил, и к врачу не ходил — в нашем обществе признание проблемы считается знаком слабости. А тут — пожалуйста. На первый взгляд вроде как и не терапия. Приглядишься — именно она. — Не знаю, — сказал я угрюмо. — Ленин как-то не так все это описывал. — А Маркс считал, что революция случится в развитых западных странах, а не в нищей России — и что с того? Теория с практикой редко идут рука об руку; чаще даже вообще не знают о существовании друг друга. — Ну, — сказал я, — я считаю так: обещал — сделай. Пускай даже в результате я пожертвую более выгодным вариантом, в этом даже есть некая романтическая честь, мне кажется. — Непрошенные жертвы не имеют смысла, раз уж ты поднял эту тему… Был случай на моей памяти, я еще в институте трудился: коллега с соседней кафедры женился на своей студенточке. Прекрасно отгуляли, жили пару лет душа в душу, несмотря на разницу в возрасте. А потом диплом, выпуск — и выдали девочке этой распределение на Дальний Восток. Она, может, и одна бы поехала: очень любила путешествия, всю эту плацкартную романтику… Но муж решил — декабрист он или кто? Отправился с ней. Бросил здесь занятия, работу, уволился — и вдвоем укатили в сторону восходящего солнца. — Судя по вашему язвительному тону, у этой сказки не будет счастливого конца. — Зависит от того, с чьей стороны смотреть... Во Владивостоке тот дяденька устроился на какую-то жуткую работу, вроде смотрителя маяка, а юное дарование очень быстро освоилось, познакомилось с тамошним первым секретарем, принялось мелькать на всяких мероприятиях, а потом раз! — и бросило своего старенького мужа. — Со старенькими мужьями такое случается, — согласился я. — Что за мерзкие намеки? Валериане известно о незавидной судьбе моей первой жены. В общем, можешь себе представить шок и изумление покинутого супруга, который ради нее пожертвовал всем. А реакция бывшей женушки была великолепна: «Я просто хотела для себя самого лучшего. Это был не ты». Так-то, парень. На секунду в груди стало очень горячо – словно от укола – и перед глазами, словно кадры кинохроники, пронеслись смутные образы: обгорелые развалины, плакучие ивы на берегу пруда, дорожка из белого кирпича. Дорожка, на которой ее больше НЕ БЫЛО… Я моргнул и очнулся от галлюцинаций. — Видимо, старый смотритель маяка надеялся, что юная Ассоль протрезвеет, поймет, что была неправа, и все станет как раньше. А оказалась, что она уже давно скачет по маякам других смотрителей. Печально. Но я понял мораль: неравный брак — зло. — Все малость сложнее. Оказывая другому услугу, убедись, что другой ее оценит и запомнит. Иначе окажешься в таком вот идиотском положении. Посидели, глядя на шумящие деревья. Лера-Дельфинчик давно унесла стаканы и вернулась с блюдом, на котором лежали хрустящие картофельные пружинки домашнего приготовления. Под пиво такие зашли бы особенно здорово, но и без него тоже были отменны на вкус, так что на несколько минут я всерьез забыл о своих непонятках и только увлеченно хрустел вкуснятиной. — В общем, если бы твоя судьба меня хоть сколько-нибудь заботила, — сказал Пантелей задушевным тоном, — я бы непременно посоветовал бросать всякие сомнительные подработки и вернуться на государственные хлеба. Психология на подъеме, специалисты с крепкой психикой везде нужны. — Это у меня-то она крепкая? — Скажем так — с работающей психикой. Зарплата сдельная, работа стабильная. Даже условия начальству ставить можно. И даже хамить — в меру. Есть у меня знакомый, в третьей городской работает. Специалист широкого профиля. Тарас Терпения — грузин по отцу, казак по матери. Очень доволен, как его жизнь сложилась: пахать приходится немного, зато отношение со стороны органов — самое уважительное. Одно удовольствие. Для отошедшего от дел пенсионера Пантелей на удивление много знал о происходящем в городе. — А этот ваш Тарас, — сказал я, соображая, — он что, тоже к вам в гости наведывался? — Пожалуй, — согласился мой собеседник. — Не далее как вчера вечером. Интересовался моим мнением по ряду вопросов, приветы от знакомых передавал. — Ага, — сказал я. Голос был чужим. — И что за вопросы? — Обыкновенные. Не обращался ли ко мне кто-нибудь из бывших учеников, например. За квалифицированной консультацией. Я, конечно, сказал, что нет — кто ж знал, что ты с опозданием заявишься? Вот оно что! Вот откуда уклончивые ответы и странные рекомендации: Пантелей не хотел подставляться сам, но и меня выдавать не стал. В голове сделалось горячо и легко. Период мучительных раздумий закончился. Это еще была не погоня, но кони уже стояли под седлом, нетерпеливо пофыркивая и ударяя копытом по пыльной дороге, и надо только сесть на них и мчаться вперед. Люблю я эти моменты, несмотря ни на что — когда все пути открыты, солнце застыло в зените, только клубятся на горизонте черные тучи, а на душе все равно радостно и весело. Мы еще поборемся! Я поднялся из-за стола. — Душевно ценю, Пантелей Батькович, что не оставили без внимания бывшего студента своего. Познавательная получилась беседа и приятная — однако же, пора двигаться дальше. Побегу. — Не могу сказать, что мне было приятно, — без колебаний откликнулся Пантелей, — но сколько-то времени я все же скоротал. Ступай, не худший мой ученик, а в занятиях своих включай хотя бы иногда голову. Например, попробуй найти ответ на вопрос: почему Диану не убили сразу после того, как стало известно об утечке? Они же там все психопаты: нет человека — нет проблемы. Так почему в этот раз удержались? — Светозаров говорил, что не были уверены, только подозревали… — Но программу-сторожок, стоящую как две танковые армии, ей, тем не менее, подсадили? Очень странный гуманизм, я бы даже сказал — нехарактерный. В общем, поразмысли над этим моментом. И умоляю, не ешь на ночь сырых помидоров. — Не буду, — пообещал я. — Но желудок у меня в порядке. Если не считать протекающей башки, я вообще очень здоровый человек. — Это-то меня всегда в тебе и настораживало. Я вышел за ограду, вдохнул островной воздух, пахнущий солнцем и соснами. Оглянулся. Лера махнула мне из кухни на прощанье рукой. Я слегка поклонился: — Спасибо тебе, наставник. Пантелей не ответил. Только смотрел вдаль маленькими мудрыми глазами. *** Кристина, такая мягкая и покорная, казалась идеалом. Прильнув ко мне, девушка томно прикрыла глаза, а ее теплое дыхание шевелило волосы на моем виске. Она, как и всегда, пахла фиалками. Ее кожа, казалось, просвечивала, и я ощущал исходящее от нее тепло и медленный ток крови в венах. Огромные глаза с затаенным лукавством наблюдали за мной. — Клим, — сказала она неожиданно. — Ну, что ж ты так налажал? Волшебство рассеялось. Солнце перевалило в послеобеденную область, а это значило, что половина еще одного бессмысленного дня уже миновала. Причем не лучшим образом, как оказалось. — По пути назад вспомнил, что мне еще в суд надо, — сказал я неразборчиво, потому что пытался поймать губами прядь ее платиновых волос. — Пришпорил, так сказать, скакуна, но все равно… не безнадежно опоздал, но припозднился. А судья, падла, направил меня на анализы — проверить, дескать, не использовал ли я свои злые силы, когда тетя писала завещание, не заставил ли принять решение в свою пользу. — Глупости, — решительно сказала Кристина. — Даже если предположить, что так и было, прошло уже чуть ли не полгода. Что там могли показать эти анализы? — Скорее всего, ничего. То есть если бы они ничего не показали, это стало бы каким-никаким аргументом в мою пользу, и квартиру бы мне оставили. В полном соответствии с тетиным завещанием. — И... случилось то, что я думаю? — Да, я как раз вчера умудрился бахнуть нанитов, что и зафиксировали умные приборы. Таким образом, самый справедливый в мире суд убедился, что я продолжаю употреблять, а значит, веры мне нет. В общем, квартиру с завтрашнего дня у меня отнимают в пользу государства. Тоталитаризм. — Жалко, — согласилась Кристи без особенной рефлексии. — А я вот сегодня не ленилась, съездила на базар и купила себе две юбочки и платьишко. И еще ботинки очень хорошие, на платформе, тебе понравятся. Показать? — Ну, покажи, — согласился я, думая совершенно о другом. В общем-то, квартира мне никогда и не была особенно нужна, так что потеря эта — и не потеря вовсе, а так, недополученная прибыль. А прибыль, как учит нас научный коммунизм — это мистифицированная форма, незримо присутствующая в капиталистическом способе производства, или как-то так. Впрочем, не мешало бы у Осипа проконсультироваться насчет законности судебного произвола… — Постой, ты откуда деньги-то взяла? — А у тебя из кармана вчера случайно вывалились! — прозвенело из соседней комнаты. Там шуршала одежда, поскрипывали кожаные ремни и готовился оглушить меня последний писк моды — так, как его понимала Кристи, конечно. — Слушай, я тут задумалась: надевать заодно кружевные трусики или нет? — Черт с ним, надевай, — решил я. — Что самое плохое, что может случиться? — Ничего. — Вот именно. Эй, да ты умеешь в многозначительный юмор! Кристи вернулась в комнату. Выглядела она, конечно, красиво до обалдения: темно-коричневый сарафанчик с бретельками и шнуровкой спереди, полосатые высокие чулки и ботинки с отворотами. Серебряное кольцо, нацепленное на большой палец правой руки, выглядело удивительно уместным. Мечта идиота, вот только нет у меня времени на мечты. — Ух, — сказал я и ухватился за нее, крепко и отчаянно, словно за спасательный круг, хотя для круга она была маловата — может, как за соломинку, умом понимая, что соломинкой меня ниоткуда не вытащить. И это была чистая правда, и так было намного точнее. Мы замерли в этом странном объятии, и оба понимали, что все равно сейчас уже ничего не случится. Кристи вздохнула — ей, наверно, было особенно тяжело с этим смириться. — Пока тебя не было, я на Лорку наорала… — Чего? — спросил я, не открывая глаз. — А чего она дышит громко? — Берега потеряла. Я объясню, что так нельзя. — Да мы уже помирились. Клим… ты вернешься сегодня? Я не буду переодеваться тогда. — Должен, — сказал я, с неохотой отлипая от ее худенького тела. Духи еще эти… хвойный запах, резковатый, но приятный. Наверное, это модные нынче возрастные духи, запах которых кажется привлекательным только тридцатилетним. Главное, что не сладкий — она помнила, что я не люблю сладкий. — Если не вернусь до десяти — раздевайся и ложись спать. И на всякий случай… сложи свои вещи компактно. Вдруг придется очень быстро отсюда уезжать. Одежда там, паспорт… — Нет у меня паспорта, — потупила Кристи блудливые глазки. — Мне не положен, даже не знаю, почему… Я открыл рот, готовясь выдать очередную порцию объяснений: «Понимаешь, наше общество пока еще очень консервативно… Несмотря на очередную революцию, люди не всегда готовы принять… Бюрократии в последнее время стало меньше, через полгодика попробуем еще раз…» И вдруг понял, что ей это совершенно не нужно. Она и так давно знала — почему, и нуждалась совсем в другом. Уверенности. Или хотя бы обещании, что все будет хорошо. — Решим вопрос, — отрезал я со всей возможной убедительностью. — Разберусь со своими делами — и сразу решим. Не скучай. Чмокнул ее в насупленные теплые губы и вышел. *** Конспиративная квартира находилась черт знает где — вроде и недалеко географически, но добираться туда одно мучение. Пешком почти нереально, у нас город большой, но даже и на общественном транспорте неудобно: сначала пройти полтора кэмэ, потом дождаться трамвая, потом пройти еще два кэмэ. Неважно в городе с транспортом. На личной машине было бы полегче, но я не озаботился владением. Поэтому поехал на велосипеде. Вытащил из кладовки, обтер от пыли, подкачал шины — и поехал. Сложно было поначалу. Забыл, как правильно дышать, ноги заболели через три минуты, машины попутные пугают — одно слово, опешеходился. Но моторная память — великая штука: мозг все еще страдает, что разучился ездить, а мышцы постепенно втягиваются и вспоминают. Пока доехал до железнодорожного переезда, начал, как сейчас говорят, кайфовать. А там и дорога перестала идти в гору, и все стало совсем просто: знай себе повышай передачи, да на светофоры поглядывай. После двух мостов и одного очень долгого спуска, где пришлось резко подтормаживать, отчего велосипед занесло и едва не влепило в мини-фургон, я вывернул, наконец, на искомую улицу Куйбышева. Тут уже было недалеко до промзоны, поэтому все было засажено деревьями и напоминало джунгли экваториальной Африки: и частные участки, и газоны, и расстояние между полосами движения. А уж парки и скверы и вовсе встречались каждые пятьдесят метров. Называлось это «системой пассивной очистки»: заводы дымят, а деревья вредный углекислый газ тут же поглощают. Предполагалось, что это дешевле и эффективнее, чем устанавливать фильтры на заводских трубах. Впрочем, металлургия у нас уже лет двадцать работала символически, чисто для обеспечения общественно-приемлемого лимита рабочих мест. Искомый дом оказался почти в самом конце улицы — прятался в зарослях одичавших вишен и груш. Оно и к лучшему, меньше внимания к приходящим и уходящим будет. Ключа у меня не было, Светозаров не почтил доверием, выдал дочке. Будем надеяться, что она уже пришла сюда после школы, потому что шататься по пустынному тротуару мне не очень улыбалось. Но все вышло ровно: калитка тихо, как в песне, скрипнула, я вкатил велосипед во двор и прислонил его к забору у палисадника. Там тоже что-то такое буйно росло — то ли тыква, то ли огурцы — я не приглядывался. Дверь, по счастью, была не заперта. — Клим Иванович? — Диана стояла на лестнице, ведущей на второй этаж. — Вы почти вовремя, я тут уже скоро час как сижу. Если хотите есть, на кухне лежат бутерброды, а если нет, то сразу поднимайтесь. — Нахальному тону скажем мы «нет», но бутерброды поприветствуем как родных, — ответил я, с ходу настраиваясь на нужную волну. Да и вообще, ел я давно и у Баяна, а Кристи, конечно, готовкой дома не озаботилась, так что я малость оголодал. — И с чего это, прости, Иванович? — А не знаю! — хохотнула девушка. Из кухни мне были видны только ее загорелые голени, и это здорово отвлекало. — Надо же вас как-то называть. Проявлять уважение, и все такое. — Это что-то новое, — заметил я, с аппетитом вгрызаясь в снедь. Бутерброды были не школьные, и вообще явно сделанные заботливой рукой женщины: мягкая булка, майонез и рубленая курица — все как я люблю. Неужто Линда постаралась? — Кто ты, и что ты сделала с настоящей Дианой? Сопровождаемый девичьим хихиканьем и запахом вкуснятины, я, скрипя ступеньками, поднялся на второй этаж. А неплохой дом Светозаров нам снял — я бы, может, и не отказался пожить в таком месяца три в отпуске. Хотя какой отпуск, у меня ж доходы нетрудовые, да и соседство заводское — не лучший вариант. Но дом все равно клевый, построенный с понятием, как у американцев когда-то делали. Внизу кухня и общая зала, а наверху, видимо, спальни. Разве что гаража не хватает для полного счастья. Диана и правда обнаружилась в спальне — сидела на широкой кровати, невинно улыбаясь, снова одетая в крайне легкомысленное летнее платье. Это у меня, значит, тут эротическая фиксация? Ну-ну. — Товарищ преподаватель! — отрапортовала она, приставив ладонь к пустой голове. — Ученица Светозарова к уроку готова! Какие будут указания? Я сел рядом и бесцеремонно вгляделся в лицо девушке. Нет, не невроз и не тревожность, зрачки нормальные, тика, бледности и испарины тоже нет. Она просто ощущала азарт и приплясывала, образно выражаясь, на пороге запертой комнаты, едва сдерживаясь, чтобы не начать в нее ломиться. Эх, дети — вечно считаете, что живете вечно… — Ты сама успокоишься, или тебе дать волшебную таблетку? — спросил я равнодушным тоном. — В уснувший разум мне будет легче заходить, но ты тогда пропустишь все интересное. Сработало. Диана приняла некое подобие серьезности. — В прошлый раз получилось очень легко, помнишь? — продолжил я тем же тоном, но уже чуть более размеренно. — Нечего волноваться, так будет и сейчас. Послушай меня: ляг на кровать лицом вверх, а руки положи вдоль тела. Вот так, очень хорошо. Ты уже знаешь, что делать. Нужно просто расслабиться, не думать ни о чем, и просто — как мы это называем — впустить в себя пустоту. Впустить — пустоту. Понимаешь? Это совсем просто. Девушка все исполнила в точности как я просил. Она лежала передо мной, расслабленная, покорная и прекрасная, словно богиня, дремлющая над фолиантами в залитой солнцем библиотеке. А я одновременно расстегивал собственный рукав и рулил ее сознанием, вбирая в себя ее мимику, кинесику, манеру держать себя… Потому что все это должно было мне скоро пригодиться. Я достал полупустой шприц-тюбик, выдул пузырьки воздуха, оттянул рукав и вколол во вчерашнюю ранку большую часть содержимого. Без кислоты получилось не так гладко, но сойдет. Хорошо. Теперь создать внутри себя еще большую пустоту… — Мы уже на полпути, — продолжал я мягким голосом. — Можно сказать, спускаемся с горки. Видишь, как легко? Единственное, что тебе нужно сделать: снова вспомнить тот вечер на даче. Прекрасный вечер, лужайка и бассейн, луна в небе… Дай мне самую яркую картинку — открой мне дверь. Сейчас! Я опасался, что Диана может закрыться в последний момент: все-таки у подростка должны быть какие-то неприятные или травмирующие воспоминания, которыми ни с кем не хочется делиться. Но и во второй раз она все сделала идеально — я скользнул в ее сознание мягко и тихо, словно тень в ночной мгле. Как будто я сам и был ею. Что, в общем-то, являлось сейчас чистой правдой. Когда связь установилась, она (я?) услышала сначала тихий и нежный звон, а потом: «Дин, да не бойся ты. Можно подумать, это первый раз». Она (я?) хихикнула, ощутив в своей ладони ладонь Артура, вдохнув пахнущий травами и малиной ночной воздух, увидев прямо над головой сияющие звезды — все это было знакомо, приятно и не предвещало ничего плохого. От Артура пахло шампанским, и от нее (меня?) тоже: старшие разрешили пригубить немного перед уходом. — Вообще-то да, первый, — призналась она (я), нервно теребя подол платья. — Не имею привычки подслушивать, чем занимаются старшие. А вдруг там что-то секретное? Артур тихо засмеялся. Из его рта вылетело маленькое облачко бледно-розового цвета. — Да ладно тебе, Динка. Максимум что там дед выдаст — это рассказ про то, как он сто лет назад завалил в Беловежской Пуще медведя. С последующими поздравлениями и питием конины из бараньих рогов — миллион раз уже все это было. — Ну, а вообще… Артурио, у нас не будет проблем потом? — Слушай, — парень остановился, глянул с усмешкой, убрал прядь волос мне за ухо. — Секреты обсуждают в других местах. Ты что, фильмов не смотрела? «Восход и закат Америки» недавно шел, там такие подземные бункеры, что не подслушаешь, не подсмотришь, и даже лазером нельзя считать. А здесь будут очередные бредни про покорение мира — и групповое исполнение старого гимна на сладкое. Это забавно. Ну? Я решилась. — Давай! Какой все-таки потрясающий Артур! Уверенный в себе, рисковый, чуточку нахальный — но это его совсем не портит. Да и я ему, сразу видно, нравлюсь — иначе он бы даже не предложил эту авантюру. Неужели папа специально нас сводит? Это все-таки ужасное свинство с его стороны. Хотя… нет, что ни говори, Артурик все-таки очень классный. Хихикая и держась за руки, мы прокрались мимо бассейна к задней стене охотничьей избушки, где заседали наши старики. Я все время озиралась — не следит ли за нами кто-то. Почему-то мне казалось, что здесь может ошиваться папина охрана или служба безопасности Ринальда Эдуардовича, отца Артура. Или еще какой-нибудь бдительный человечек, одетый в желтый плащ и старую фетровую шляпу, ехидный и въедливый… Нет, ну что за чушь в голову лезет? На этих темных, пропахших мускусом и мятой задворках мы были совершенно одни. Артур затащил меня в какой-то темный коридор между строениями, где с одной стороны была высокая кирпичная кладка, из-за которой доносилось сонное квохтание, а с другой — беленая известкой стена с ярко горящим желтым окном. Тут ничего не было слышно, и мне вдруг подумалось, что сейчас он меня поцелует. Такой хитрец этот Артурик — все это, наверное, сам и придумал только чтобы остаться со мной наедине в таком укромном месте. Хотя тут не совсем романтично, не видно луны, да и куриным пометом пахнет… У бассейна было лучше. Я как раз собиралась предложить Артуру вернуться, как вдруг меня потянули сзади за платье. Я обернулась. За мной в этом узком кирпичном коридоре стоял невысокий человек в длинном плаще и шляпе. В полумраке мне показалось, что он весь был какого-то серовато-пыльного цвета. И что-то знакомое как будто промелькнуло в памяти, ведь только что же я его то ли видела, то ли опасалась увидеть… — Гражданочка, — негромким блеющим голосом сказал человек, укоризненно покачав головой. — Вам туда нельзя. Я ничего не ответила, но не потому что испугалась. Просто рванулась вслед за Артуром, к манящему желтому прямоугольнику окна, за которым бубнили нетрезвые голоса. Но и человек в плаще не оплошал — он так крепко вцепился в рукав моего платья, что тот затрещал. При этом голова его сильно наклонилась, и я увидела стриженый седоватый затылок. Это выглядело ужасно нелепо и от этого жутковато. Еще один рывок. Печально треснув напоследок, рукав оторвался. Свобода! И тут кто-то схватил меня за ногу. Да что же это такое? Неужели к дядьке в шляпе подошла подмога? Нет. Дядька в шляпе был все еще один. Но изо всех сил пытался разделиться надвое. Его тело трескалось, скрипело противным протяжным скрипом, выворачивалось наизнанку. Из вертикального разрыва в районе пояса бежали толстые струи зеленоватой жидкости, а из штанины уже выглядывала вторая голова, похожая на гигантскую бледную гусеницу. Она пищала, стонала и морщилась, как от боли, тонкая жилистая шея не могла ее удержать, и голова с тупым звуком билась о землю и снова поднималась. Я рванулась, но она мертвой хваткой вцепилась в мою ногу и ни за что не хотела отпускать. Первая, верхняя шея ослабела, потеряла грацию, и голова уже не ничего не говорила — только всхлипывала и дышала часто, будто задыхаясь от усилий, выгнутое дугой туловище тащилось по земле, а из ошметков плаща вырывались клочья синей ваты и падали на скрипучую черную траву. От ужаса и непонимания я не могла даже крикнуть. Артур куда-то пропал, и все происходило в полном молчании, словно в кошмаре, когда невозможно пошевелить губами. Из второй штанины показалась ладонь с длинными пальцами. На пальцах было по четыре сустава, и они шевелились, словно лапки паука, карабкаясь по моей ноге. Я не знала, сколько времени прошло с того момента, как человек в плаще ухватил меня за рукав: наверное, секунд десять. Но вдруг мне стало ясно, что делать; это знание пришло ко мне словно белая вспышка воспоминаний, когда наконец понимаешь, как решить сложную задачу. Я сглотнула ком в горле, кашлянула и громко сказала: — Апельсин.

***