Злое намерение

Милош склонился к зеркалу, разглядывая небольшую ссадину на лбу. Ещё одна такая же красовалась на подбородке и ещё одна, тонкой кровавой линией, у губ, прямо под носом. - Ты сам упал. В отражении позади него возник силуэт без головы в чёрном дорожном плаще, а затем ладонь в перчатке, тоже чёрной, опустилась на плечо, вынуждая сесть на приставленное к столику у зеркала кресло. Судя по одежде и сапогам, гость ехал верхом. Судя по встрёпанным волосам – спешил. От него пахло пылью, ветром и почему-то шерстью. Как от большого уличного кота. Мирчеа, пока, подчиняясь его настойчивому движению, садился, ударился бедром о подлокотник, зашипел, раздражённо и зло: - Конечно, упал! А твои люди втроём, стало быть, помогали мне подняться. И зашарил руками по призеркальным ящичкам в поисках чего-нибудь, чем можно будет промыть ранки. Они были совсем крохотными, а ту, что на лбу, он действительно получил сам – стукнулся, падая, потому что вовремя не подставил руки. Не привык просто - ни падать, ни подставлять рук. Перед глазами тогда потемнело, больше от страха, боль с перепугу показалась в три раза сильнее, померещилось, что совсем лоб разбил, даже кровь померещилась, стекающая к переносице ручейком. На деле же, крови не было никакой, его и впрямь поспешно подняли рук в шесть, даже вежливо отряхнули, ведь появился тот, кто теперь стоял у него за плечами, не шевелясь, сложив за спиной руки, и наблюдал за тем, как граф мечется, перебирая свои флакончики. Так ничего и не найдя, лишь наведя беспорядку, Милош с грохотом захлопнул один из ящичков, взвился с кресла. - Ты обещал, что без тебя меня и пальцем не тронут! И его тут же усадили обратно, коротким, без лишних усилий, жестом. Протянули с насмешкой: - Это считай и не трогали. У говорящего лицо тоже было разукрашено: свежий синяк на переносице, подзатянувшийся порез на щеке - уличный кот, живущий из драки в драку. Он стянул с себя плащ, небрежно отбросил куда-то в сторону, кажется, на кровать. Сдул лезущие в рот пряди. С волосами у него было странное – они, вроде как тёмно-русые, если посмотреть с определённого угла, отливали то фиолетовым, то синим, то вообще не поймёшь каким цветом. С одной стороны болтались длинные пряди, с другой был коротко острижен висок, а сзади недлинная, тонкая, но очень тугая коса. - Ты забываешь, с кем имеешь дело, граф. Мы не твои богатенькие приятели и не банк. У нас ведь всё предельно просто – никаких уловок, никаких отговорок, никаких процентов. Только чёткий срок. Мои ребята пришли, ты говоришь денег нет. Ну что им было делать? Гость развёл руками в наигранно-добродушном жесте, склонился, будто чтобы тоже глянуть в зеркало, но только бесстыдно вдохнул запах чужих волос. От них пахло его, Милоша, приторно-сладким парфюмом и, самую малость, дорогим, но некрепким табаком. Мирчеа дёрнулся, отстраняясь, нарочно, демонстративно-обиженно. Буркнул: - Тебя ждать. И протянул было руку, чтобы снова что-то поискать на столе, но передумал, только бесшумно постучал по столешнице подушечками пальцев. Силуэт в зеркале выпрямился и оттого снова стал безголовым. - Тебя ударили всего раз. – Прозвучало устало, со вздохом. Граф капризно исправил: - Два. И с ним всё так же устало согласились: - Два. А ноешь ты уже целую вечность. - Меня нельзя бить по лицу. – Процедил Мирчеа, как ему думалось, довольно гневно. На деле же вышло то ли с жалостью, к себе, - ему ведь нельзя, ни в коем случае нельзя расхаживать с такими отметинами! - то ли просто - жалко. И очень похоже на просьбу, - на мольбу, – в следующий раз так не делать. - Закрасишь. – Гость кивнул на разбросанные по столику плоские баночки, коробочки и кисти. Милош поморщился и фыркнул. Конечно, закрасит! У него был выбор? У него, чёрт возьми, был сегодня клиент на вечер! Убедившись, что возмущения у графа кончились, - на деле же он просто сочинял новые, - гость удовлетворительно хмыкнул и без лишних церемоний взял его сзади за воротник. - А теперь обсудим, чем ты всё-таки собираешься нам платить. Мирчеа вздёрнули на ноги, подволокли к кровати и легко на неё бросили, прямо рядом со снятым плащом. Быстро перевернувшись на спину, он неуверенно попытался отползти или хотя бы сесть, но его удержали на месте, поймав за бёдра. Вырываться не стал, только протянул уточняюще: - Варга, что… Прямо сейчас? Варга, - никто, никогда с первого раза не понимал, имя это или фамилия, - вскинул брови в притворном удивлении: - А когда ещё? Зря я, что ли, сюда нёсся? Или ты ждал кого-то сегодня? Глаза у Варги были чёрные, раскосые по-восточному, выражением диковатые и словно бы без конца смеющиеся. Милош признался: - Ждал. Но принялся, не поднимаясь, стягивать с себя камзол. Уж это он умел – раздеваться лёжа, не теряя при том ни изящества, ни зрительного контакта с тем, кто в этот миг был перед ним, над ним, на нём. Гость пожал плечами. - Ничего, мои ребята его встретят. - И стянул перчатку, одну, чтобы шутливо ущипнуть графа за щёку. - Ты всё равно не пошёл бы встречать его с таким лицом. Милош ойкнул и отвернулся. Однако, Варга был прав – ни о каких клиентах сегодня не могло быть и речи, хоть с таким лицом, хоть с другим. Даже когда необходимая сумма у него была подготовлена, люди Варги приходили с шумом – без него не могли, точнее, как признавался он сам, просто не любили: распугивали клиентов, ввязывались с ними в ссоры, в драки, а девушек почему-то не трогали, хотя Мирчеа не раз предлагал, желая так выкупить покой и себе, и своим настоящим гостям. Дождавшись, пока граф расправится с камзолом, - тот лёг в стороне, прямо поверх пыльного плаща, - Варга придвинул его к себе поближе, подхватив под колени. - Так что насчёт оплаты? Идеи есть? Милош откатил мешающие манжеты и резво перешёл к пуговицам на жилете. На чужом. - Есть. *** - Быть может, нам сделать то же самое с твоим поместьем? Варга сидел на краю постели, натягивал перчатки отточенным движениями. Он был уже одет. Он особенно и не раздевался. Милош лежал рядом, совсем обнажённый, бледный до зеленоватого, только ссадина на подбородке посинела, а растёртая вокруг рта помада напоминала её яркое продолжение. - Было бы у меня там что-то, я бы и сам отдал. – Голос был усталым, севшим и… Никаким. Мирчеа хотел уткнуться лицом в простыни, - они теперь пахли так же, как и его гость – пылью, ветром и котом, - но прежде, чем успел, Варга крепко взял его за скулы, поцокал языком в насмешливом осуждении: - И какой же из тебя после этого друг? - Какой ещё друг?! – Милош нашёл силы вывернуться, метнулись смятые кудри, - Я всего лишь шлюха. Или ты меня невнимательно слушал? В ходе их бурного обсуждения долгов граф пересказал весь свой с лордом Гетье последний разговор, не устыдившись в подробностях расписать, как потребовал у него денег, и как оба в порыве обозначили, кем они друг другу приходятся. Варга почти собирался сказать, что граф сейчас давит на жалость, что ему это страх как не идёт, - даже более не идёт, чем ссадины, - но Милош вдруг резко сел, - хотя по виду его не казалось, что он на это способен, - и заговорил с видом самым деловым: - Из тех, кто мог бы всерьёз сопротивляться, в доме только дворецкий. Если будет сильно мешать... Продолжить ему не дали. Варга резко поднялся, сдёрнул с постели свой плащ и пол покрывала. - Мы обойдёмся без крови. Мирчеа вскинул ладони, мол, да кто ж вас заставляет её лить. И уточнил самым елейным голосом: - Я говорю лишь, если дворецкого случайно заденет... Лорд не расстроится. - А я говорю, - Варга взметнул плащом, расправляя его, легко скрепил застёжку – в её качестве он использовал необычную брошь в виде большой серебряной булавки с нанизанными на неё семью кольцами, - Духи таким не промышляют. Мы возьмём ровно столько, сколько ты нам должен. Не больше. *** - Вам письмо. От… Мари запнулась, силясь прочитать надпись в углу сложенного листка. Не справившись, переметнулась взглядом к печати – обыкновенный красный сургуч, а по центру, перевитая колючей лозой, то ли «М», то ли «Н», то ли вообще «Л». Гетье, сидевший в гостиной, - там он дожидался Катрин, они собирались сегодня поехать в город, оформить кое-какие бумаги и пройтись по торговым лавкам, - протянул руку и выцепил письмо у девушки из пальцев. Но к себе не развернул, только указал на надпись, жестом предлагая ей посмотреть внимательнее. - От графа Мирчеа. Весь высший круг подписывался инициалами, Милош – на старый лад, фамилией. Лорд знал, так его в своё время научила тётка, утверждая, что южане отродясь не ставили буквы через точки, а фамилия – это гордость, и она достойна того, чтобы писать её целиком. Вот граф до сих пор и писал, узорчато, с завитками. А ещё имел дурную привычку закрашивать буквы изнутри. За это учителя его, помнится, били по рукам, но превращать каждую «о» в чёрный кружок так и не отучили. - Пишет он как-то… Закручено. – Вздохнула Мари и, коротко поклонившись, оставила господина наедине с письмом. В нём граф просил о встрече, о срочной. И, видно, писал так быстро, что даже не все буквы, для этого подходящие, закрасил. Приехать просил не в гости – в своё заведение, и даже, - странно для него, - назначил время. Гетье со вздохом сложил листок. В планы это вписывалось слабо - тащить с собой Катрин в подобное место, что бы там у Милоша не стряслось, жест крайне некрасивый, неприличный даже. Однако, записки Мирчеа писал редко, почти никогда, а значит случилось что-то и впрямь требующее… В данном случае, лорда собственной персоной. С делами они с Катрин к назначенному графом времени, впрочем, почти закончили: заехали в ателье, сняли с девушки мерки, выбрали ткани, выяснили, что вкусы у них в этом деле удивительно совпадают, заглянули к её семье - никого почему-то не было дома. Соседка, у которой всегда имелся запасной ключ, открыла дверь, пристала с расспросами. Катрин в ответ больше кивала, чем действительно отвечала, - лорд не вмешивался, наблюдал, - и так соседку удалось молчанием спровадить. Оставив расходную книгу на видном месте, - за пару дней до этого Гетье ознакомился с ней без особого интереса и ничего не сказал, - Катрин решила забрать с собой парочку других книг. Среди них был старый, потрёпанный учебник истории и права. Увидев его, Малис приподнял брови, поинтересовался: - История или законы? – Как бы пытаясь выяснить, что девушку интересует сильнее. Она, оглядываясь по комнате в поисках ещё чего-нибудь, что хотела бы забрать, отозвалась: - Больше законы. И сунула книгу брату. Ей нужны были свободные руки, чтобы придержать юбку, присесть и заглянуть под кровать. Лорд приоткрыл книгу, глянул на форзац, на дату на нём. - Она старого образца. Нашарившая под кроватью какие-то исписанные листки стопкой, Катрин перебирала их, проверяя на предмет ценности. Она явно спешила, желая покинуть дом до возвращения родителей. Кивнула рассеянно: - Знаю. Откройте. Я там исправила то, что успело измениться. Гетье пролистал страницы и впрямь наткнулся на перечёркнутые строчки, переписанные чернилами. - Купим тебе новую сегодня. Катрин поднялась, отряхнула платье и поблагодарила. Но эту книгу всё равно не бросила в доме. Всю их небольшую поездку она была в меру разговорчива и мила, а когда лорд сказал, куда им теперь нужно будет заехать - даже не изменилась в лице, осталась в карете ждать его возвращения, листать книги, старые и новые. Внутри места, которое граф Мирчеа в силу своей фантазии назвал красноречиво и пошло - «Цветы порока», было душно и полутемно – плотные шторы на окнах, призванные любое время суток превратить в томный вечер, запах парфюмов, перемешавшихся между собой, и табака. Клиентов было немного – день всё-таки. А Милош нашёлся в кабинете – сидел, не шевелясь, за пустым столом. Никак, увидел из окна лордову карету, успел, пока гость к нему поднимался, в зеркало глянуть и важную позу принять, а на лицо времени не хватило – граф был бледен и явно чем-то взволнован. Гетье встал у порога и вместо приветствия бросил: - Что с лицом? На что Мирчеа, не уверенный, о выражении лица речь, или о том, что он уже который день усердно, но безрезультатно прятал под слоями пудры, невесело улыбнулся. Развёл руками: - Долги. И это объяснило обе вещи сразу. Малис, отставляя трость в сторону, нарочно стукнул ею об пол. Всё это, - и письмо, и драматичные позы, - очень походило на начало новой сцены, на продолжение предыдущей, а сестра ждала его в карете у подобного заведения не ради того, чтоб он здесь наблюдал спектакль. Отчеканил со всей строгостью: - Милош, я уже говорил… И вдруг граф поспешил подняться. Примирительно выставил ладони перед собой, закивал: - Да, да, а я уже слышал. Я не за этим тебя позвал. – Обогнув и кресло, в котором сидел, и стол, Милош в несколько быстрых шагов приблизился, стал к лорду близко-близко, лицом, - Всё в порядке, я со всем разобрался, мой кредитор просто… - Перебрал в воздухе пальцами, подбирая слово, - Несколько вспыльчив. - Да ну? – Гетье смерил его взглядом, не столько ища, к чему бы придраться, сколько выбирая, - И где же ты взял деньги? Мирчеа повёл подрисованной бровью, - плохо скрытый синяк прямо над ней, - и вышло не столько загадочно, сколько просто нервозно, как тик. Ещё и улыбочка эта – то ли рассмеётся сейчас, то ли заплачет. - Не ты один называешь себя моим другом. Малис фыркнул, мол, ну ничего себе, неужели. И у графа дрогнули губы в тихом смешке. Он протянул руку поправить Гетье заколотую в шейный платок брошь. - Ладно, другом, пожалуй, ты один. Но покровителем… Кстати, ты опоздал. - Да, развлекал Катрин в городе. – Лорд не двинулся с места, позволяя поправлять на себе всё, что Милошу только вздумается – платок, воротник, стряхивать невидимые пылинки, - И задерживаться не могу, она ждёт в карете. Что тебе всё-таки было нужно? Пальцы у графа вдруг замерли, затем соскользнули Гетье на плечо и там сжались. - Ты. – Мирчеа заговорил, как хорошо умел, ласково, откровенно подлизываясь, - Малис, послушай, прости, я тогда вспылил. Мне было страшно. Ты не представляешь, как мне было страшно! Оказалось, зря. - Зря? Лорд кивнул на прикрытые пудрой синяки, но, когда к нему потянулись за поцелуем, коротким, но уж точно не дружеским, ответил, погладил графа по волосам, позволил к себе прижаться, что Милош с готовностью и сделал, щекой потершись о чужое плечо, точно извиняющийся кот. Затем поднял глаза, такие честные, такие наигранно-виноватые, что аж противно: - Ты ведь не злишься на меня? Малис отстранил его без особых церемоний, за плечи. И усмехнулся: - Завтра вечером приезжай - узнаешь. «Цветы порока» не скрывался в переулках - он своими плотно зашторенными окнами смотрел на одну из прямых, больших улиц. Стоило только лорду исчезнуть за его дверью, Катрин высунулась из окошка кареты и осмотрелась, но не увидела ничего, кроме красных штор, - через такие не разглядеть и силуэта, - и нескольких безразличных прохожих, не обращавших внимания ни на бордель, ни даже на вставшую у него карету и даму, выглядывающую из неё. Это почему-то разозлило. То, что людям, находящимся рядом, аж вот так наплевать - ни взгляда, ни слова, ни, наверное, мысли. Будто это обычно и правильно - такое большое, красное, красноречивое, и прямо посреди города. И карета с гербом у порога. Нет, разумеется, никто просто не знал, - да и откуда всем знать-то? - что в этих стенах творится на самом деле, что есть какая-то Елена, есть её несчастный жених, есть граф, не стесняющийся при своём титуле красть из чужого содержания и удерживать в неволе одну из своих работниц… Да и кто сказал, что только одну?! Катрин ощутила, что закипает вместе с тем, как развивается её мысль, а потому поспешила сесть, как сидела, даже почти задёрнула шторку, чтобы чужих лиц не видеть и своего не показывать, как вдруг заметила, что один из прохожих прямо рядом с «Цветами порока» остановился. Весь в черном, только воротник белый. И тонкая, русая косица по спине. Катрин от изумления распахнула глаза. Она не сомневалась, конечно, что священники, ничем не отличаясь от обычных мужчин, тоже подобными местами не брезгуют, но чтобы так открыто, средь бела дня, с парадного входа, когда по улице идут, возможно, его прихожане… Однако, он остановился, не доходя даже до крыльца. Поглядел вверх, щурясь, и, хоть рядом с ним не было никого, заговорил. Громко. Надеясь, наверно, что расслышат внутри. Это была проповедь. О грехах. Священник, не обращая внимания на проходящих мимо, - а те на него лишь коротко оглядывались, - говорил о том, какими низкими в этом месте занимаются делами, и как ангелы, обнаружив однажды всё это, покарают каждую здешнюю работницу. Он, явно заранее подготовившись, не прервался даже тогда, когда отодвинулась одна из красных штор и полураздетая девушка, - Катрин присмотрелась, но это была не Елена, - высунулась из окна и, прокричав, чтобы он убирался ко всем духам, посмотрела себе за спину и как-то слишком быстро скрылась опять. Подождав ещё с минуту, - речь его мало менялась: ангелы, грехи, неминуемое наказание, - Катрин распахнула дверцу кареты. - Святой отец! Тот вздрогнул, явно не ожидавший, что на него крикнут сзади, а не сверху, сбился и обернулся. Судя по изменившемуся лицу, он не ожидал, что в карете кто-то есть, тем более - такая юная девушка. Катрин же поманила его рукой. - Прошу, подойдите. И, пока он собирался, недоверчиво поглядела туда, где сидел кучер. Перескажет всё, что услышит, своему лорду? Или нет? Времени взвешивать решения не оставалось - священник, хоть и с некоторой опаской, приблизился. Взглядом отыскал на карете герб и побледнел малость. Должно быть, он думал, тот, чья карета, сейчас в одной из лучших комнат этого места, тех, чьи окна не выходят на улицу, тех, где его проповеди просто не слышно. Катрин убедилась, что хотя бы от глаз прохожих её прикрывает широко раскрытая дверца, и, глядя на священника прямо, - лицо - неприметное, глаза - серые, невыразительные, - начала таким тоном, каким, как ей казалось, под стать говорить, выходя из этой кареты: - Ваша проповедь меня… Можно сказать, удивила. Хочу задать вам о ней вопрос, но сперва давайте представимся. Моё имя Катрин Гетье, я прихожусь лорду сестрой. Мой брат сейчас там, внутри, не за утехами, разумеется, а по делу, я дожидаюсь его ехать домой. А вы?.. - Я… - К подобной встрече не готовившийся и оттого совсем неготовый, священник принялся запинаться, расправлять ткань сутаны пальцами в белых перчатках, - Лáуриц Аттáль. Священник храма святого Габриэля. Ангельский храм в окрестностях был только один, но другого способа представиться он с перепугу, видимо, просто не выдумал, а прибавить что-нибудь после имени очень хотелось, чтоб по сравнению с повстречавшейся ему госпожой не выглядеть уж совсем никем. Та кивнула, то ли приветствуя наконец, ей назвавшегося, то ли так сообщая, что имя запомнила. Осведомилась строго: - И что вы, отец Атталь, делаете здесь? Священник опешил, - ему казалось, то, чем он занимался, сложно было с чем-то спутать, - и ответ вышел неуверенным настолько, словно он и сам усомнился в том, чем был занят: - Читаю проповедь… - И кому вы её читаете? - Здешним р-работницам… - Руки в белых перчатках заметно дрогнули. О том, что короткие, странные, уточняющие вопросы от выходящих из таких карет никогда ещё не сулили ничего хорошего, знал каждый. И каждый в ответ на них неизбежно принимался запинаться, даже если до того уверен был, что со всех сторон прав. А вот Катрин в своей правоте не сомневалась ни капли – это виднелось в том, как прямо она держала спину, а голову – высоко, как господский тон, подслушанный у брата, смешивала с каким-то учительским. - И вы считаете, это эффективно? Я имею в виду, почему именно им? Не их клиентам, к примеру? Они… Чем-то лучше? Тут Атталь, что ответить, нашёлся мгновенно, - видно, об этом в незаконченной проповеди было, просто не успелось, - и тон сменил ну почти что на тот, каким проповедовал. - Госпожа, вы не понимаете, это место - оплот греха, а эти женщины, они… Они здесь распространяют его, точно болезнь… Катрин хмыкнула. Слышать такое она привыкла с самого детства: как не женщина виновата, так место. Кто и что угодно, кроме, конечно, влиятельных и мужчин. Влиятельных мужчин. Таких, например, как граф Мирчеа. Воспоминание о нём, - будто о нём забудешь, стоя у крыльца его заведения! – отозвалось злобой. Злоба – жестом. Она, сама того от себя не ожидая, ухватила священника за локоть. - Это вы не понимаете, отец Атталь. Девушки, которых вы мучаете своими речами, здесь и близко не по своей воле. А тот, сообразив, похоже, чем именно лордову сестру не устроили его речи, пустился в мягкие, бережные оправдания, руку чужую осторожно накрыл своей: - Нет-нет, вовсе нет, госпожа Гетье, я понимаю, эта работа - не от хорошей жизни. Бедность, голод, они склоняют… Но ведь есть другие способы, есть… Договорить, - а он, как и все священники, умел тянуть одно и то же до бесконечности, при том почти не повторяясь, - ему не позволили. - Повторяю ещё раз: вы ничего не понимаете. – Отчеканила Катрин и тут же перешла на тон более осторожный и тихий, такой, словно собиралась доверить тайну, страшную, не одну, - Не в бедности тут дело. Многие из них работают здесь не чтобы прокормиться. Их не отпустят, даже если они захотят уйти. Это, святой отец, действительно, место греха. Но куда более страшного, чем разврат. Это самая настоящая тюрьма. Вы и представить себе не можете, что там творится на самом деле. Катрин, по правде, тоже не представляла, но говорила уверенно, с нажимом – и это сработало. Священник побледнел сильнее прежнего и, от хлынувшей на него информации окончательно растерявшийся, позволил отвести себя чуть в сторону - подальше и от кареты, и от «Цветов порока». - Я… Я и не думал… О таком. Не знал… А откуда вы?.. - Я бы тоже предпочла не знать и не думать. Но того, что я слышала... Забыть уже не получится. Нарочно нагоняя трагизма и отводя священника всё дальше и дальше от крыльца, девушка, однако, принялась озираться – лорд был внутри уже достаточно долго и, никак, выйдет с минуты на минуту, так что пора было бы переходить к сути. К той самой, какую она, подстёгнутая праведным гневом и бурным желанием справедливости, придумала только что. Суть, чтоб уж наверняка, решено было подать в манере священнику близкой, хоть самой Катрин эта манера страшно не шла – звучало, как бездарно прочитанная и изначально плохо написанная реплика: - Я уверена, святой отец, в этот день, в этом ужасном месте, сами ангелы послали мне вас. Скажите, вы поможете мне спасти этих несчастных девушек? Лауриц изумлённо поднял брови, светлые, плохо заметные на лице. Он к этому моменту, похоже, вообще перестал что-либо понимать. - Я бы… Но как? - Для начала - уйдите. И не приходите сюда больше. Уж поверьте, их там мучают предостаточно и без ваших проповедей. А я вскоре найду вас. Храм святого Габриэля, верно? Ждите меня. В очередной раз обернувшись на карету, Катрин, к ужасу своему, увидела у неё Малиса. Он, вальяжно опираясь на трость, не без удивления наблюдал, как его сестра, совсем ещё девчонка, держит за локоть священника и что-то шепчет ему со строгим-строгим лицом. Покивав ещё отцу Атталю в ответ на все уважительные формальности, - он, завидев лорда, принялся вперемешку прощаться, кланяться, извиняться, обещать всё исполнить и даже благодарить, и всё это шепотом, - девушка направилась брату навстречу, силясь принять по пути лицо как можно более безмятежное. - О чём вы говорили? – он подал ей руку, помогая забраться в карету, а в вопросе был лишь будничный интерес – никакого подозрения или претензии. И Катрин, подхватив этот настрой, так же просто отозвалась: - Просила его перестать, разумеется. Вы слышали изнутри, что он говорил? Здешние девушки, уверена, не заслуживают выслушивать о том, как они грешны. Они всего лишь пытаются… Выжить. Лорд хмыкнул, кивнул. Так, что осталось неясно – согласился он, принял к сведению или вовсе не поверил. Не выдержав после этого и секунды молчания, Катрин, - возможно, чересчур быстро, - перевела тему, изо всех сил стараясь вновь занять место вежливой, послушной сестры в семейной поездке, а не какой-то… Подозреваемой, ведущей непонятные беседы с незнакомцами и хватающей их в пылу за руки. - Что ваш друг? У него всё-таки что-то случилось? Вы очень быстро вышли. Карета двинулась с места и равномерно застучала колёсами. - Он извинялся. – Малис расслабленно откинулся на сидение, - В прошлый раз закатил мне скандал, теперь вот - пожелал срочно просить прощения. Не обращай внимания. Милош - он актриса. Всегда такой был. Катрин сдержала усмешку. Уж с актёрским мастерством у графа и впрямь всё было замечательно! Верно, даже получше, чем у неё самой. И поддержания беседы ради спросила: - Вы дружите давно? - С детства. Мой… Наш отец и его тётка тоже были дружны - у нас просто не было выбора. Мы вместе росли здесь, лет до десяти, и расстались, когда отец отправил меня учиться на Запад… Не поверишь, но спустя несколько лет мы встретились и там. Малис рассказал, как в чужой стране и помнить забыл о друге детства, с которым они виделись в последний раз в том возрасте, в котором из интересов было только без конца носиться друг за другом по дому и саду, пугая слуг, разбивая вазы и падая с лестниц. Долгие годы, пока одна учёба сменялась другой, он не слышал южного акцента, - сам невольно избавился от него, - а в один прекрасный, - кажется, они тогда, ещё как следует незнакомые, праздновали сдачу вступительных, - вечер - услышал. И увидел - очень рыжее, очень яркое и ещё очень пьяное тогда. Пьяными, впрочем, были они оба. Пьяными там были вообще все - молодые студенты развлекались, как могли, крали спиртное из профессорских шкафов, забирались с ним на крышу, прятались по комнатам и по коридорам. Южное во всём этом неумолимо потянуло к южному, и они с Милошем, - этот момент лорд в рассказе упустил, - не представившись и так и не узнав друг друга, провели вместе ночь - страстно и весело. Утром проснулись в одной постели. Милош завязывал ленту на воротнике, жаловался, как у него после вчерашнего болит голова и требовал, чтобы его случайный знакомый и думать не смел после их внезапной страсти в него влюбляться. Оделся и ушёл. А о том, кого как зовут, они узнали только на следующий день – на торжественном посвящении. И с тех пор не расставались. Нет, расставались, конечно - Милош учёбу быстро бросил, Малис - доучился. Милош ни за что не собирался покидать Запада, а, точнее, главных его городов, Малис побывал везде, куда только была возможность попасть. Но после каждого приключения, - под понятие «приключение» у них двоих попадали очень разные вещи, - пути их неизбежно сходились снова. Как и недавно произошло - ведь возвращаясь в фамильное поместье новоиспеченный лорд и не знал, кто вдруг окажется там же. В последний раз он оставлял Милоша в Западной столице с женатым генералом, что, без ума от внезапно нахлынувшей любви, заваливал графа подарками. Катрин, как ни странно, из его рассказа больше всего заинтересовала учёба. Она принялась расспрашивать, где именно и что он изучал, кто там преподавал, и не сдерживала восхищения, когда слышала известные ей имена. Одно из них даже красовалось на обоих учебниках истории и права, - и на старом, и на новом, - которые лежали на сидении рядом с ней. - Подумать только… Вы видели его вживую. - Более того, я прогуливал его лекции. - Это невероятно. Катрин улыбалась. Казалось, одна мысль об этом, - об учёбе, о профессорах, о лекциях и больших аудиториях, - поднимала ей настроение. А Гетье только пожал плечами: - Для того, кто хотел там находиться - может быть. Меня же попросту обязали, а в таких случаях, сама понимаешь… И она с готовностью согласилась: - Конечно. Человек должен изучать то, к чему имеет интерес, иначе это просто бессмысленно. - Верно. Лорд поглядел в окно, словно что-то обдумывая, - они ехали уже не по городу - по широкой, пыльной дороге, с одной стороны - поле, с другой – тоже поле, - а затем снова повернулся к сестре, одними глазами указал на её книжки. - Я вижу твой интерес. Ты никогда не думала об учёбе? - Мои родители были против… Катрин прибавила бы, развёрнуто, что они считали, будто порядочную девушку ничего, кроме кружевных салфеток увлекать не должно, что и те книги, которые у неё были, ей доставались одним её бараньим упрямством или осторожностью, что не зря ведь большинство её записей хранилось не где-нибудь, а под кроватью. Но лорд сказал первым, так буднично и безразлично, будто о погоде: - Я, как ты понимаешь, против не буду. Если захочешь… Профессор Грант, конечно, уже давно скончался, но там, где учился я, по-прежнему преподают легенды. Или те, кто ими непременно станет. Подумай, ты не хотела бы?… Прежде, чем он успел договорить, раздался звук, которым кучер приказывал лошадям притормозить, и карета, качнувшись, встала. Затем - голоса. Один - кучера. Второй - молодой, взволнованный. - Что там происходит? - Малис без колебаний распахнул дверцу, выглянул, недовольный и грозный, но увидел лишь юношу на чёрной лошади, который поспешно и оттого очень неловко силился спешиться, зацепившись за стремя и тараторя что-то про «напали», «забрали», и «пистолеты». И юношу, и коня Гетье узнал. Оба принадлежали ему. Конь был одним из тех, что держал при поместье ещё покойный лорд, а юноша - помощником конюха. И что-то разволновало его так, что теперь он даже не мог выбраться из седла, чтобы как следует объяснить, что делает посреди дороги на господской лошади. - Замри. - Скомандовал лорд и, ловко выскочив из кареты, приблизился, придержал начавшего беспокоиться коня под узцы, а неумелому всаднику помог спешиться, небрежно и грубовато. - Что случилось? Юноша нервно забегал глазами. - Господин, простите, но там… Мы ничего не смогли сделать, поверьте, они были… - Прекрати мямлить и говори прямо. Что стряслось? Малис тряхнул его за плечи. За всеми этими «поверьте» и «простите» совершенно терялся смысл. Даже Катрин, наблюдавшая за всем из кареты, напряжённо хмурилась, пытаясь разобрать, о чём речь. Но в разговор не вмешивалась. Молодой конюх сжался, ещё повертелся, выбирая, видимо, на кого смотреть менее страшно – на господина или на госпожу, кое-как перевёл дыхание и постарался слаженнее, глазами всё-таки на лорда: - Через час как вы, господин, уехали, пришли… Грабить. С пистолетами. Я не видел, что именно забрали. Но они разворотили всё… А как ушли, Корцелли велел брать коня и за вами, в город… Но вы уже тут, и вот… Гетье в изумлении даже прибрал руки с чужих плеч. - Кто-нибудь пострадал? Чуть подумав, юноша мотнул головой. Но как-то очень неуверенно. Лорд оглянулся на Катрин, не нашёлся, что в таких случаях говорить юной даме, и тогда, отстранив конюха, решительно двинулся к коню. Ловко вскочил в седло. - Я поеду вперёд. Ты, - кивнул юноше, - В карету. А ты, - уже кучеру, - Особенно не торопись. И, пришпорив коня, рванул по дороге, поднимая клубы пыли. Катрин придержала дверцу, мягкой улыбкой и жестом приглашая юношу внутрь, а кучеру, который не видел, только слышал её, велела с неясно откуда возникшей в голосе слабостью: - Прошу, едемте всё же быстрей, мне что-то дурно.