Злое намерение

В саду у поместья по утрам собирался туман, а затем оседал росой на траве и скамейках. Катрин стояла, куталась в шаль, — которую взяла лишь потому, что иначе та светленькая голубоглазая служанка ни за что от неё не отстала бы, — и смотрела, как в фонтане бежит вода. Куталась — сильно сказано. Шаль, светлая, кремовая, быстро сползла с плеч и теперь едва цеплялась за её локти. Девушку никогда не привлекали подобные вещи: их часто носила её приёмная мать — она сама их вязала, сидела с крючком или спицами часами напролёт. Впрочем, эта шаль, кому бы она ни принадлежала — явно дело рук не простой хозяйки, которой нечем скрасить вечер и свой гардероб. Всей душой ненавидя любое рукоделие, что-то в нём Катрин всё же смыслила, например, понимала, что на такую шерсть, на такое плетение, — и вязали ведь явно не просто руками, — в семье Вилсонов даже не заглядывались: слишком дорого, слишком вычурно, слишком, как любил говорить её приёмный отец, «по-господски». А теперь это, стало быть, её вещь. И пускай она оставляла на тёмном платье свой раздражающе светлый ворс и совершенно девушке не нравилась, это было чем-то большим, чем шаль. Это был своего рода статус. Катрин легко погладила её пальцами, сощурила глаза, разглядывая узор. Нет, всё-таки, не её вещь. Укутайся в неё как следует, станешь похожа на свою мачеху — хозяйку дома, в самом неправильном смысле, станешь затем вышивать на платках, и не хватает лишь мужа. Позволь упасть с плеч, как сейчас, и будешь легкомысленной девицей, в саду у фонтана мечтающей о женихах. Катрин ни то, ни другое решительно не подходило. И мысли её не подходили ни одной из девушек или женщин, носивших такую шаль. Она всё утро, как, впрочем, и весь предыдущий вечер, разыгрывала в голове сценки, от диалогов с братом, — она изо всех сил пыталась привыкнуть называть лорда так, ведь он об этом просил, — до встреч с тем рыжеволосым чёртом и любой из его девушек-невольниц. И сейчас она продолжала заниматься тем же — сочиняла фразы, выдумывала сложные ситуации и пути их решения, на всякий случай. А потом услышала шаги у себя за спиной. Услышала, как они замерли, как продолжились снова и снова остановились совсем рядом. — Кто дал тебе её? — Лорд встал чуть позади её правого плеча. Она обернулась, ни на секунду не сомневаясь, о чём её спрашивают, и ответила без раздумий: — Лили. Если Гетье проявит недовольство, — а в его взгляде оно уже самостоятельно проявлялось, — она скажет, что отказывалась, а служанка настояла. Ведь так оно и было. — Она моей матери. — Голос у Малиса был ровным и ледяным, и в саду оттого тут же похолодало. Но Катрин, вместо того чтобы укутаться посильнее, решительно потянула шаль за один край, стягивая её с себя. Нужно было подумать, прежде чем брать чужую дорогую женскую вещь, находясь в доме, где из женщин — одна прислуга. Логично было предположить, что она чья-то — покойной супруги, матери, да хоть бабушки. Но вся логика в это утро ушла на фантазии, на мысленную победу над тем, кто её даже не знал, — а она уже называла его врагом, — на то, чтобы представить во всех деталях его лицо. — Оставь. — Гетье сказал это с опозданием, или Катрин с опозданием это услышала, но шаль с себя она уже сняла и теперь протягивала ему. Малис же её брать не желал, и тогда девушка, постояв так немного, опустила руку, опустила лицо и тут же услышала натянутое, но всё же старательно мягкое: — Надень, холодно. И не послушалась. Лорд на это только усмехнулся, поглядел на фонтан и задумчиво произнёс: — Когда-нибудь я отдам тебе это поместье на попечение… Неплохо было бы начать хотя бы с шали, не так ли? Казалось, он спрашивал более у себя, а потому вместо ответа Катрин только развернула шаль так, чтобы было видно узор, и, чуть растянув руками, чтобы он не был мятый, приложила к груди. — Мне не идёт. — Это было утверждение, но скорее какое-то виноватое, словно не в вещи изъян, а в ней самой, — Вы согласны? Гетье бросил на неё короткий, оценивающий взгляд. Он и так там всё уже рассмотрел, причем не раз: высокие скулы, как у него, прямой нос, тоже как у него, и слишком строгие, как для молоденькой девушки, глаза. Нельзя было не согласиться — изящная белая пряжа, больше похожая на кружево, здесь однозначно не вписывалась. — А ты не обидишься, если я скажу? Катрин вскинула брови, перестала демонстрировать шаль и приглашающе кивнула, мол, мне уже интересно, говорите. Малис тогда быстро стянул со своих плеч камзол и накинул его на её плечи, оправил воротник, чтобы стоял правильно, и тогда отстранился, разглядывая, заодно вытянув у неё эту шаль из пальцев. — Тебе пошло бы мужское. Из моего будет велико примерно всё, но можно приказать пошить. — Заметив, как у девушки от услышанного округлились глаза, он поспешил исправиться, — Прости, это мои вкусы, понабрался в путешествиях. Не снимай, говорю же, холодно. Ему, оставшемуся в одной рубашке, холодно, видимо, не было. Катрин придержала камзол за края, чтобы не соскользнул. — Вы бывали… — Она помедлила, стараясь предположить, где девушки носят мужскую одежду, — На Севере? — Я везде побывал. — В голосе у Гетье появился огонёк. Кажется, они ненароком вышли на небезразличную ему тему. — С модой на Севере печально, как и со всем остальным, впрочем. Они говорят, мы понабрались Западной культуры, в то время как им самим не помешало бы освоить хоть какую-нибудь. Оба с этого улыбнулись. Помолчали. Убедившись, что на её плечах лордова вещь, и вправду размером слишком большая, держаться не желает, Катрин продела руки в рукава. Смотрелось странно, — как будто ей, в каком-то происшествии пострадавшей, добрый прохожий одолжил свой камзол, чтобы тепло прогнало остатки страха, — но точно лучше, чем шаль. Её лорд теперь, — незаметно, наверное, даже для самого себя, — перебирал пальцами. Девушка приблизилась к нему на пол шага. Она была высокой, но недостаточно, чтобы не задирать голову, желая обратиться к брату, глядя ему в лицо, а не куда-то на воротник, на аккуратно завязанный шейный платок. — Раз уж вы заговорили о камзолах… на мне. Скажите, вас не пугает мысль, что поместьем может управлять женщина? Малис насмешливо сузил глаза: — Ты не женщина, Катрин. Пока что ты девочка. Но если речь о поле, то да, то есть нет, меня не пугает такая перспектива. — Катрин повела бровями, отметив про себя, как в его речи «мысль» превратилась в «перспективу», а сам Гетье повёл рукой, указывая и на сад, и на дом, — Моя мать была бы прекрасной хозяйкой всему этому, допускай отец её до дел. — А моя? — Прозвучало, как вызов. Прозвучало намного раньше, чем девушка осознала, что говорит и каким тоном. Его она тут же смягчила, сменила вопрос на более подходящий, — Вы знаете что-нибудь о моей матери? — Нет. В саду светлело, туман расходился с каждым сказанным словом. Раннее утро превращалось в то, какое неплохо было бы уже занять делами. Катрин собиралась сегодня обговорить с лордом содержимое расходной книги, которую она, не спросив у мачехи позволения, увезла с собой. А затем, может быть, съездить отвезти книгу обратно. Но пока что она, не в силах остановиться, продолжала расспросы на тему, которую обещала себе поднимать с особенной осторожностью: — А дворецкий? Девушка слышала в собственном голосе жар более сильный, чем обыкновенное любопытство, понимала, что он лишний, но деть его было некуда. Она спрашивала и надеялась, что брат сделает ей скидку на возраст, на пол, на не аристократическое воспитание, да на что угодно, и не станет злиться или хотя бы демонстрировать это. Такие разговоры не идут на пользу отношениям, тема бастардов всегда запретна и все знают, что лучше её не тревожить, особенно, когда тебя приняли, как родную, и обещают всё поместье в распоряжение. Катрин осознавала это, но ничего не могла с собой поделать, лишь радовалась, что этот вопрос имеет смысл задавать только один раз. И на него либо ответят, либо нет. — В таком случае я бы уже знал. — В этих словах послышалось некое самодовольство, а затем Малис развернулся к ней и заговорил в манере какой-то совсем доверительной. — Я думал об этом, много. Но увы, всех служащих здесь женщин я знаю с детства, а те, кого не знаю, слишком молоды. Так что ограничиваться поместьем бессмысленно, здесь нет никого подходящего. А за его пределами… Он развёл руками. Катрин кивнула. Семейству Гетье подчинялась пара окрестных деревень, да и город так рядом, что при нужном настроении можно и пешком дойти. Искать там женщину, не зная ни единой приметы — всё равно что не искать. Понаблюдав немного, как девушка справляется с услышанным, глядя в одну точку где-то у себя под ногами, но не меняясь в лице, лорд сменил тему: — К слову, о женщинах. Наш отец никогда не нанимал лишних людей, не любил дома толпу. Но вот горничных, как ни странно, две. Одна, значит, мне, другая тебе. Кого выберешь? Если никто не понравился, подыщем кого-нибудь нового, я толпу люблю. И приёмы люблю, а их должен кто-то готовить. С моими предпочтениями наши девочки вдвоём быстро устанут. Но это так, между прочим. Мне казалось, тебе Мари понравилась? Хочешь её? Катрин подняла глаза, но всё такие же задумчивые, словно решала в голове сложную задачу. Решила быстро: — Нет, пожалуй, Лили. Мари слишком… резвая. Гетье безразлично пожал плечами: — Что ж, тогда бери её. Ему самому было без разницы. Может быть, с Мари даже будет повеселее — она со своей энергией сама сойдёт за толпу. За спиной вдруг раздался её голос, громкий и звонкий: — Господин! Граф Мирчеа приехал к вам! Дожидается вас в гостиной. Служанка выбежала на улицу, ничего не накинув поверх платья, своим быстрым шагом разогнала остатки тумана, и, кажется, была чем-то слегка взволнованна. Лорд нахмурился: — Так рано? Что ему нужно? Тот факт, что его драгоценный друг не только поднялся, но и приехал куда-то раньше обеда, даже раньше завтрака, настораживал не на шутку. Он и сам собирался его в скором времени пригласить — нашёлся хороший повод для разговора, но вот граф заявился без приглашения. — Катрин, извини, дела. — Кивнув сестре, Гетье двинулся к дому. Мари поспешила за ним следом, ни слова не сказав новой госпоже, даже не особо на неё глядя. По пути господин всучил ей шаль, велел передать Лили вернуть её на место и к месту этому по возможности не прикасаться, а девушка лишь подумала, что перед тем непременно заставит подругу её примерить. Уж слишком хорошо на Лили будет смотреться эта белая шерсть. Малис застал своего гостя не в одиночестве — Милош что-то говорил дворецкому, почти припирая его к стене. Они были бы одного, — исключительно низкого, по сравнению с Гетье, — роста, если бы граф не предпочитал высокие, на грани приличия, каблуки. Заслышав шаги за своей спиной, Мирчеа мигом развернулся, бегло оправляя края камзола, и перестал замечать дворецкого вовсе. Сам лорд этого и не начинал. Они сдержанно поздоровались. Гетье распорядился принести в кабинет чаю, демонстративно обратившись не к Корцелли, а к Мари. И жестом пригласил графа идти следом, галантно пропустил его вперёд, затворил за ними дверь, пригласил сесть в кресло у стола, а сам сел с противоположной его стороны, где и положено хозяину кабинета, дома. Он двигался для себя слишком плавно и мягко, как кот перед прыжком, а ещё молчал. Милош оттого почти напрягся, так и замер в кресле не уверенный, стоит ему расслабленно откидываться назад или всё-таки нет. Прозвучавшая дальше фраза это разрешила. — Катрин хочет знать о матери. Мирчеа скрыл облегчённый вздох за усмешкой, вальяжно закинул ногу на ногу. — Судя по твоему лицу, сестрёнка тебя уже вымотала. Но тут я ничем не могу помочь, твой отец был скрытен, моя тётка тоже. Да и сомневаюсь, что она знала. Они, конечно, были друзьями, но, сам понимаешь, не настолько. Они и впрямь были друзьями, — и эта дружба, видимо, передалась по наследству, вместе с кровью и внешностью, — а от пары недомолвок дружба, как известно, только крепнет. Милош не клал рук на подлокотники, а, сложив их замком, зацепил за одно из своих коленей — поза одновременно кокетливая и ребяческая. Гетье кивнул, мол, что ж, это ясно. Тоже сложил руки замком. На мизинце — фамильный перстень: белое золото, фиолетовый сапфир. Граф собирался даже спросить, что это вдруг ему приспичило поносить папенькино колечко, и как это дворецкий не похлопотал, чтобы покойного лорда в нём и похоронили, но Малис заговорил первым, подвинул к себе какую-то записную книгу в теснённой обложке. — Что ж, в таком случае я хочу знать о деньгах. Папаша содержал девочку, но в его расходных книгах я не нашёл ничего, что походило бы на это. Мирчеа хохотнул: — Ищешь пункт под названием «на бастардов»? Лорд его шутку пропустил мимо ушей. Спросил ровно: — Знаешь, что я нашёл там вместо этого? Граф вскинул подкрашенные брови, мол, как интересно, что же. И тогда книгу развернули к нему, с первого раза открыв на нужной странице и в нужную строчку ткнув пальцем, выдавая этим, что к разговору готовились. Милош приподнялся, присмотрелся, чуть сощурившись, а затем медленно поднял округлившиеся глаза, осел обратно в кресло. — Малис… — Прозвучало зажато. — Мой отец перечислял деньги тебе. Каждый месяц. Книга захлопнулась. Не отстранился бы граф раньше, ему попало бы по носу. — Моей тётке. — Поправил он с несмелой, подловатой улыбочкой. Гетье её тут же передразнил, а после продолжил, серьёзности в его голосе всё никак не убавлялось: — Она год как мертва. И ещё год до этого лежала в болезни. Милош почти рассмеялся, — это было явно нервное, — пригнул голову к плечу: — Так я за неё. — Это деньги для Катрин? — Ты удивительно проницателен. Колкостью на колкость лорд не ответил. Не выдумай граф свой дурацкий план с ядом, не сорвись он сам, пьяный и отравленный, на дворецкого, не появись вдруг Катрин, за отцовские расходные книги он сел бы не ранее, чем через полгода. Дела шли хорошо — это он знал и без лишних бумажек. А будь у поместья хоть одна, хоть пол проблемы, дворецкий уже проклевал бы ему все мозги. Да и когда дело касалось бумаг и денег, покойный лорд был просто до тошноты безупречен, и перепроверять за ним — только зря тратить время. Зря тратить время Малис предпочитал совершенно другими способами, а значит, выстроенная его отцом и графиней Мирчеа схема преспокойно продолжала бы свою работу ещё очень долгое время. Расходных книг Вилсонов Гетье ещё не видел, Катрин о них не спрашивал и цифры не сверял, но, судя по тому, как Милош гладил пальцами обивку кресла, словно пытаясь об неё поцарапаться, его догадки были верны — выписанные для его сестры суммы доходили до неё не полностью. Что-то граф оставлял себе. По крайней мере, теперь было понятно, почему Милош так не хотел, чтобы девочку нашли — это лишило бы его возможности подворовывать из отведённых на её содержание средств. — Теперь, когда Катрин здесь, выплаты прекратятся. Ты же это понимаешь? — Уточнил лорд с какой-то строгой осторожностью, как будто говорил с не совсем вменяемым, — Это проблема? — У меня проблемы. — Мирчеа повысил голос, но тут же взял себя в руки, направил все нервы в привычную кокетливую жестикуляцию, в обольстительный тон, даже поправил волосы, — Я говорил, мне нужен покровитель. Гетье мотнул головой: — А я говорил, что тебе нужен друг. — В данный момент мне просто нужны деньги. Или ты думаешь я просто так, в гости, приехал? В кабинет, почему-то без стука, проскользнула Мари, оставила поднос с чашками и исчезла. На неё даже не взглянули. — Знаешь, чем отличается покровитель от друга? Милош состроил задумчивое лицо, чуть поджав красивые губы, принялся накручивать локон на палец — тут уже не поймёшь, нарочно или от нервного «руки некуда деть». — Даже не знаю… — Он невинно хлопнул ресницами, а затем вдруг оскалился, — Друг не станет снимать с меня штаны при первой же возможности? Малис хмыкнул. Интересно, графа тот их полудобровольный раз и впрямь так зацепил? Или сейчас, попавшись на воровстве, — хоть этого вслух никто и не озвучивал, — и не постеснявшись сразу же попросить, нет, потребовать в долг, просто нечего больше сказать, нечего предъявить, чтобы нажать на чужое чувство вины? Виноватым Гетье себя не чувствовал. — Друга интересует, во что ты вляпался. — То, как Мирчеа на эту фразу закатил глаза, он проигнорировал, — И я могу помочь не только деньгами. Более того, я намерен. Я решу твои проблемы вместо того, чтобы просто дать тебе денег. Потому что с их помощью ты только влезешь в новые. Милош, мы это проходили. Ты меня знаешь. И я тебя знаю прекрасно. С каждым его словом, твёрдым и бескомпромиссным, лицо графа выравнивалось и холодело. Казалось, будто на него нанесли ещё несколько слоёв пудры, напрочь скрыв любые признаки привычных ужимок. Милош смотрел прямо перед собой с таким безразличием, словно Малис ровным счётом ничего только что не говорил. А затем разомкнул губы, и с них сорвалось: — Ты не заплатил мне за тот раз. На пару мгновений повисла неприятная тишина, лорд успел скользнуть взглядом по столешнице, вернуть его обратно на графа: — Ты серьёзно? — Абсолютно. — Мирчеа поднялся. — У нас разные представления о дружбе. В данный момент побудешь клиентом. Сквозь движения, — Милош оправил манжеты, — проступала нервозность, его почти потряхивало от обиды, но он держался, прекрасно зная, что не имеет на неё никакого права. Гетье наблюдал за этим, как за дурным спектаклем, но вполне уместного сейчас презрения в себе не находил, гнева тоже. — Стоит уточнять, кем тогда будешь ты? Граф рассмеялся, кажется, вместо того чтобы начать кричать: — Пытаешься напугать меня словом «шлюха»? Деньги, Малис. И я убираюсь. И протянул руку, ничуть этого жеста не постеснявшись. Абсолютно обескураженный, лорд наскоро отыскал в ящике стола и сунул в протянутую ладонь бархатный кошель с монетами. Тоже поднялся. — Я тебя не прогонял. — Разве? — в голосе Мирчеа проскользнули истерические нотки, — Всего хорошего. — Моё предложение в силе. — Гетье кивнул на кошель, который тот стискивал в пальцах, — Ты ведь собирался попросить многим больше. Граф непременно сочинил бы что-нибудь едкое в ответ, не появись вдруг на пороге Корцелли, а так только решительно двинулся прочь, тряхнув кудрями. *** Катрин сидела в небольшой гостиной на втором этаже, пристроив мачехину расходную книгу у себя на коленях. За пару дней в этом доме девушка выяснила наверняка, что, выйдя из кабинета, обогнуть гостиную никак не получится — придётся пройти через неё. Как только что проходила Мари, сперва с подносом, затем без него. Вот она и устроилась там, ожидая, пока гость покинет лордов кабинет. Граф Мирчеа. Это имя она слышала с завидным постоянством. Приёмные мать и отец, произнося его, разве что не плевались. Мистер Вилсон называл графа бесчестнейшим на земле человеком и мелочным вором, а его жена без конца вздыхала по тяжело заболевшей, а затем и упокоившейся графине. От Катрин никогда не скрывали ни слов, ни цифр. Она росла и знала, сколько поступает на её содержание в месяц, знала, что иногда, кроме денег, приходят письма, в которых госпожа Мирчеа уточняла, не поменялось ли что, не нужно ли чего сверху — прибавки или, быть может, чего-нибудь особого, не связанного с деньгами — учителя, доктора, платье. Однажды она даже их навестила — Катрин видела её совсем недолго и очень плохо помнила. Зато отлично запомнила момент, когда мачеха сообщила ей, что графиня совсем плоха, что из путешествий вернулся её племянник, молоденький дурачок, взял дела в свои руки, а значит, стоит ожидать проблем. Проблемы ждать себя не заставили — выплаты уменьшились мгновенно, почти вдвое, затем стали задерживаться, затем вновь приходить вовремя, ещё вдвое меньше, и так заново по кругу. Жаловаться было некому, да и как-то боязно. Так что Вилсоны только ругались, дома, в пустоту, а Катрин слушала. До этого утра она не уверена была, кем граф приходится её брату. Она даже не видела его ни разу, только представляла — светловолосым и почему-то очень худым. Собиралась сегодня показать лорду записи о выплатах, на свой страх и риск обличая Мирчеа в многочисленных кражах, для графа и впрямь до смешного мелочных. Теперь же, когда он заявился, и они с лордом заперлись в кабинете, она и не знала, что думать. Друзья? В саду показалось, Гетье не особо рад был его визиту. Враги? Слишком уж спешно он ринулся встречать врага. Просто соседи? Просто соседи не ездят в гости в такую рань. Катрин решила для себя, что, когда они выйдут, она встанет и вежливо поздоровается. Хотя бы посмотрит на этого человека. А затем, когда гостя проводят, если настроение Малиса покажется подходящим, поговорит с ним о выплатах. Однако, сразу после того, как к кабинету направился дворецкий, гость вышел один, шагом нервным и скорым, на ходу заталкивая в один из карманов позвякивающий кошель. Граф явно не ожидал встретить на своём пути ещё кого-то и замер на месте, рассерженный и растерянный, уставился на неё, а она — на него. Катрин представляла его худым, и он был вполне себе стройным. Она представляла его светловолосым, но он был рыжим, пёстро разодетым и густо напудренным, с чёрной родинкой, нарисованной под правым глазом, с красной краской на губах. Так она представляла совсем другого человека. — Что читаете? — Кажется, он задал вопрос, только чтобы перевести дух. Или это было первым, что пришло в голову. Приосанился, вскинул подбородок, даже напряжение чуть сошло с лица. Он подумал: негоже всё-таки графу нестись по чужому дому с таким убийственным выражением, вон, девчонку, кажется, напугал. Катрин не была испугана, скорей, сильно растерялась, зачем-то встала. Мысли, одна быстрее другой, метались в голове. Перед ней без сомнения граф Мирчеа, ответственный за выплаты или, вернее, за регулярное из них подворовывание. Тогда почему же он выглядит точь в точь как тот хозяин борделя, которого ей описывала подруга, которого ей, в свою очередь, описывал несчастный жених, оставшийся без невесты? — Это мамина расходная книга, ваша светлость. — Девушка едва шевелила губами, — Брат хотел взглянуть, а после мне нужно её вернуть. И говорила излишне длинно, чтобы продлить для себя возможность смотреть на него, убеждаться. От упоминания о расходных книгах любезность у графа резко исчерпалась, он поморщился: — Ваш брат уже свободен. Хорошего дня. И направился прочь. Катрин осела на диван, тут же вскочила снова и, прихватив книгу с собой, кинулась искать Мари. К лорду она заглянет потом, тем более, там сейчас дворецкий, а обсудить причастность графа к борделям требовалась прямо сейчас. Со служанкой она столкнулась в коридоре, на первом этаже у столовой и тут же схватила под локоть, сказала, как скомандовала: — Идём со мной. И Мари подчинилась, кажется, весьма заинтересованная. Они заскочили в первую попавшуюся дверь — как раз в столовую. Именно там они говорили в прошлый раз, именно там служанка кланялась ей и клялась, конечно, в шутку, никому не рассказывать об услышанном. Катрин надеялась, эта клятва в силе до сих пор, а ещё подлежит расширению. Затворив за ними дверь, девушка замерла на месте, не позволяя Мари отойти далеко от стены. В таком положении она была жутко похожа на брата, на юную, женскую его версию, Мари даже невольно залюбовалась, пока к ней не обратились, в манере лорду тоже очень подходящей. — Ничего мне не скажешь? Про графа, например. Катрин скрестила руки на груди и оттого почему-то стала казаться ещё выше. Мари потупила взгляд. Она прекрасно понимала, что рано или поздно, причем скорее всего именно рано, этот момент настанет. Но так и не придумала, что скажет, когда говорить придётся. Лили настаивала на том, чтобы не говорить ничего, но разве это возможно, когда госпожа, — без всяких шуток уже, госпожа, — стоит прямо напротив и даже шагу не даёт сделать. Служанка помялась ещё, вздохнула, убрала за ухо прядь волос, — хотя у хорошей служанки пряди не должны бы выпадать из причёски, — и тогда затараторила: — Когда вы описали того человека, хозяина борделя, признаюсь, я сразу подумала о нём, ведь внешность… Ну, вы сами видели. Но насчёт борделей я не была уверена… Да и сейчас не очень… Откуда мне знать наверняка? Причём, он господина друг, тут я уверена. Так как же я могла… Катрин отстранилась, с шумным выдохом взглянула в потолок. — Так значит всё-таки друг… Мари, хоть теперь ей отойти ничего не мешало, так и осталась стоять у стены, как приклеенная. — Вы злитесь? — Нет. — Такое «нет» было бы очень легко принять за «да», но госпожа тут же продолжила, произнесла с нажимом, — Ты носила им чай, я видела. О чём они говорили? — Госпожа… — Служанка сощурилась. Не в недоверии, скорее, вместо улыбки. Такая просьба, конечно, очень походила на дело не самое достойное, но ещё больше — на приглашение к чему-то интересному. Катрин бесшумно постукивала пальцем по книге, которую держала в руке, и выглядела жутко непреклонной — так и хотелось сдаться. Да и как она может отказать госпоже? Мари понизила голос до шёпота: — Граф просил в долг. И делал это очень, как мне показалось, грубо. Катрин кивнула, медленно, несколько раз: — И, видимо, получил, что хотел. Я видела, как он прятал что-то в карман… Ладно. Ладно, хорошо. — Она отошла к столу, жестом пригласила служанку сделать то же самое, — Послушай. Слушаешь? Сегодня утром брат предложил мне выбрать себе горничную, чтобы вы не путались в обязанностях. Одна к нему, другая ко мне. Я выбрала Лили. Знаешь, зачем? Чтобы ты продолжала носить лорду и его друзьям чай. Мыслительный процесс, от непонимания до осознания, ясно отражался у Мари на лице. Затем она, всё ещё немного ошарашенная, протянула: — Чтобы я слышала их разговоры… И пересказывала вам. — Ты станешь это делать? — Ответить Катрин не дала, кинулась сыпать уточнениями, хотя тон у неё был такой, будто она не оправдывалась, а отчитывала или, ещё точнее, давала инструкции, — Пойми, меня интересует только этот человек и никто больше. Только он. Ни за кем другим я шпионить не попрошу. Если согласишься, я сейчас же всё тебе расскажу. Куда больше, чем рассказала в прошлый раз. Сама только что узнала много нового. Служанка помолчала немного, пожала плечами. — Ну, ради такого дела… Она прекрасно помнила тот рассказ о девушке, запуганной хозяином публичного дома настолько, что она и к подруге на улице подойти не решилась, убежала, а затем её отказались не то что отпустить — даже продать её же жениху. Она помнила, как Катрин говорила, что не просто подругу выручить хочет — хочет помочь всем девушкам, оказавшимся в таком положении, хочет, чтобы это ужасное место исчезло и не одна несчастная больше не попала туда. Мари не раз пересказывала всё это Лили, прибавляя, какая их новая госпожа замечательная — только обрела какую-то власть, а уже думает, как бы так её применить, чтобы другим помочь. Иная думала бы о том, как поскорее выпросить у брата новых платьев, или мечтала бы о приёме в её честь, а тут — такие благие намерения. Лили этого восхищения почему-то не разделяла, говорила: «Да мы ведь о ней совсем ничего не знаем». И, возможно, частично поэтому Мари, ответила: — Я согласна. Катрин, кажется, выдохнула с облегчением. — Прекрасно. — И резким жестом раскрыла расходную книгу на столе, — А теперь смотри. И она, как и пообещала, рассказала служанке всё: про графиню, исправно исполнявшую свои обязанности, и про её племянничка, про то, как думала, что у неё два врага, а оказалось — один. Выяснилось, что читает Мари очень медленно и почерк чужой, особенно небрежный, разбирает плохо. Она говорила, Корцелли учил их с Лили грамоте, но у неё выходило значительно хуже, желания и прилежания было меньше, а Лили, спокойная и усидчивая, даже умела с выражением читать стихи. Затем немного нахмурилась, оперлась ладонями о столешницу: — Я, госпожа, только одного не пойму. Почему вы не скажете всего этого господину, прямо? Он же теперь ваш брат. Катрин усмехнулась вот этому «теперь», закрыла книгу, стянула её со стола. — А граф его друг, ты сама сказала. Мы знакомы меньше недели, с чего ему меня слушать? Я сейчас подумала знаешь что? — Мари на это даже чуть приблизилась, готовая слушать и запоминать, — Что он может всё знать и просто прощать ему это. Друзья так делают. А что до борделя… — Катрин сжала губы, явно давя в себе презрение, — Они — мужчины. Они смотрят на это иначе. Служанка почувствовала себя так, словно только что услышала приговор — графу, лорду, всем остальным мужчинам заодно. Она не то что была несогласна, скорее, просто подумала о Корцелли, который, узнав обо всём этом, точно, — вот точно! — принял бы сторону новой госпожи. И, быть может, донёс бы до господина всю эту информацию в нужной форме! Поделиться этой идеей Мари не успела — обе девушки сперва услышали шаги в коридоре, быстрые, шумные, стремительно приближающиеся, а затем за их спинами скрипнула дверь. Это сам лорд, наконец-то спустившись из кабинета, пришёл поинтересоваться, когда слуги удосужатся подать завтрак. Он был недоволен, даже очень, а дворецкий снова где-то запропастился. За завтраком Катрин совсем немного говорила с Гетье о книгах, — о художественных, не о расходных, — и как можно быстрее поспешила убраться к себе, сказалась сонной, не дождавшись даже кофе. Этот самый кофе Мари, подающая на стол, опрокинула на скатерть, засмотревшись на то, как юбка госпожи качается при ходьбе. Со скатерти полилось на пол, чуть задев края господского камзола. Малис ругался, но недолго, быстро ушёл к себе в кабинет, велев до конца дня не попадаться ему на глаза. Ситуацию застал дворецкий и, строго велев Мари всё прибрать и сейчас же застирать скатерть, зачем-то ринулся за лордом, на ходу предлагая тому снять перепачканный камзол. Это Гетье сделал, тоже на ходу, швырнул вещь Корцелли в руки, и тот, надо же, поймал, сложил, отточенным жестом перекинул через локоть, а по пути передал удачно подвернувшейся Лили. Судя по тому, как неотрывно и настойчиво он следовал за Гетье до самого кабинета, ему было что-то нужно. — Кажется, я уже всё вам сказал. Или я не ясно выразился? А выразился Малис весьма ясно. Когда граф, оскорблённый и взвинченный, вылетел из его кабинета, он заявил дворецкому, что, что бы тот ни пришёл сказать, слушать его не станут, обвинил в подслушивании, для верности назвал «отцовской шавкой» и выставил вон. Лорэйн же в ответ на каждую грубость только чуть дёргал уголком губ, словно эти слова и впрямь кололи его крохотными иголочками, но упорно продолжал о своём: о том, что на графине Мирчеа вся честь их рода и кончилась, что Милошу не доверял ни покойный лорд, ни даже его родная тётка, что она контролировала его до последнего, что все дела её, с таким трудом обращённые в прибыль, он умудрился угробить за полтора года и все, все об этом знают и говорят. И сейчас дворецкий пришёл продолжить начатое — скрипел всё на ту же тему, в упор не видя, какая опасная темнота сгущается у его господина в глазах. — Если бы только вы приказали мне всё проверить, я бы всё выяснил для вас, о его делах, о его финансах… Ваш отец доверял мне подобное, я всё умею… Поверьте, это вас успокоит. Информация, она всегда… Информация, всегда, отец и его, упасите боги, хвалёное доверие. Корцелли так настойчиво предлагал себя, что любому стало бы смешно. Малису почему-то не стало. — Всё умеете, значит? — Где-то здесь Гетье заменил Дьявол — злое обаяние, красивые плечи, обтянутые тёмной тканью рубашки. Он склонил голову, прядь спала на лоб. — И так хотите, чтобы я что-то приказал вам… Что ж, я прикажу. И шагнул вперёд, а дворецкий, — конечно, из страха, но, надеясь, что это можно потрактовать как вежливость, — отступил назад. — На колени, Корцелли. Ваш длинный язык сгодится для чего-то полезнее болтовни. И, поверьте, это успокоит меня куда лучше, чем ваша… информация. Дворецкий побледнел в лице и почему-то сразу же всё понял. Отступил ещё. — П.послушайте, я не… Лорд только приглашающе повёл рукой, опёрся бедром о край столешницы. — Вы хотели остаться и служить мне, так служите. Корцелли застыл на месте. На осознание того, что всё это ему не мерещится, похоже, требовалось какое-то время. В прошлый раз, в этом же самом кабинете лорд прожёг ему руку свечой, рана ещё не до конца зажила, а шрам так и вовсе неизвестно когда сойдёт и сойдёт ли вообще. С того момента его только игнорировали или прогоняли. Лорэйн надеялся, это господин от стыда за содеянное, а только что вот выяснилось, что стыда у него вовсе нет. Дворецкий сглотнул, приложил все силы, чтобы придать голосу холода: — Я не стану. И весь напрягся, ожидая, что его попытаются заставить силой. Но Гетье даже не двинулся с места, произнёс равнодушно: — Не станете, и я найду себе успокоение получше. Это был мой любимый камзол. Понимаете, о чем я? А кто не умеет удержать посуду в руках, тот… От этого аргумента у Корцелли в голове явно что-то щёлкнуло, потому как взгляд из испуганного тут же сделался пустым. Он подошёл, не особо ловко опустился на колени и потянулся к застёжкам на чужих брюках, расстегнул одну, две, выглядя при том так, словно голову в петлю собирается сунуть, а не свои дрожащие пальцы своему господину в штаны. Лорд наблюдал за этим, едва ли не задержав дыхание, а затем, когда застёжки стали кончаться, усмехнулся с каким-то странным выражением: — Просто невероятно. И, резко отпихнув чужие руки, принялся поспешно застёгивать всё то, что дворецкий успел расстегнуть. Корцелли испуганно отшатнулся, непонимающе глядя снизу вверх. Отрешённость эта отчаянная медленно покидала его глаза. Гетье, вернув брюкам надлежащий вид, продолжал самодовольно усмехаться, словно увиденное его очень порадовало. Протянул язвительно: — Понимаю, чем вы так нравились моему отцу. Лорэйн то ли возмущённо, то ли перепугано охнул: — Ваш отец не… Не осознав произошедшего до конца, не поднявшись даже, он бросился защищать покойного господина. Ведь он, да он бы никогда! Малис поморщился, махнул рукой: — О Боги, я понимаю, что мой отец не. Я не это имел в виду, в отличии, кажется, от вас. — Я…? — Дворецкий, совершенно растерянный, всё ещё стоящий на коленях, едва шевелил губами. Его тут же передразнили: — Вы. Вы были на это готовы, не отрицайте. И тогда он вскочил на ноги. — Вы вынудили меня! Лорд только вскинул брови, мол, да неужели. — Разве? И чем? — Кивнул на место у своих ног, — Вы бы обратно сели, вам так шло. Дворецкий попятился, словно увидел чёрта, с трудом подбирал слова, а те подбираться совсем не хотели. Выходило очень жалко, но всё-таки с обвинением: — Служанка… Мари… Она ведь ваш камзол… Вы сказали… Он запнулся о ковёр. Показалось — упадёт. И Гетье почти дёрнулся, чтобы удержать его, необдуманно, рефлекторно, как каждый стремится поймать падающую вазу, даже если она не его, но тот устоял сам. А Малис скрестил на груди руки. — Ну, продолжайте. Что именно я сказал? Корцелли уже не выглядел таким уверенным, видно, чуял подвох. Но всё же проговорил: — Что найдете себе успокоение получше. Вы имели в виду… — Откуда вам знать, что я имел в виду? — Лорд почти смеялся, но выглядеть менее грозно от этого не стал, — У вас слишком бурная фантазия, Корцелли. Я ничего конкретного не сказал, не было угроз. Вы просто собрались исполнять мой приказ, потому что… захотели. К концу этой фразы дыхания у Лорэйна почти не осталось — он был смущён, оскорблён до крайности, и при этом всё ещё испуган. — Вы манипулятор. — А вы трус. Вы льстец и лжец. Вы, в конце концов, слишком много думаете не о том. Граф Мирчеа натряс на вас своими бордельными замашками, пока вас запугивал? И ведь вы испугались! И за Мари вы только что испугались. Вы всё время боитесь, Корцелли. А Мари, кстати, от меня без ума. Дворецкий мотнул головой, словно не желал всё это слышать. И видеть, как Гетье преспокойно обходит стол, не желал. Проскулил сдавленно: — Я ведь вам совсем ничего дурного не сделал, а вы… — А я? — Малис, расположившись в кресле, подпёр щеку рукой, всем своим видом намекая, что нет никакого смысла читать ему трогательные морали, но, если дворецкому очень хочется, он может, конечно, попробовать. И в награду за устроенное только что представление его даже послушают — вон, сели уже, приготовились слушать. Моралей не получилось — на них просто не хватило бы сил. Так что Лорэйн произнёс, коротко и как-то совсем обречённо: — Рано или поздно вы уедете. Вы не усидите здесь. Гетье пожал плечами. Да, тут дворецкий был более, чем прав. У наследника это было на лбу написано, большими буквами, а читать свою заводную сороку покойный лорд научил точно. — Разве это не должно радовать вас? — В ответ почему-то промолчали, — Нет..? Корцелли, казалось, сейчас расплачется. Он приоткрыл губы, глянул так доверительно, но затем одернул себя. — Вам этого не понять. И собрался было кланяться, чтобы после сразу уйти, но его задержали. — Почему же не понять? — Вся насмешка у Малиса из тона улетучилась, он вдруг заговорил серьёзно, — Вы остались без покровителя, вы скорбите, а тут на его месте образовался нелюбимый сын, чтобы вытрясти из вас имя не менее нелюбимой дочери и притащить её сюда. А вам нужен хозяин, вам хочется кому-то прислуживать, таскать испачканные вещи, что-то выискивать на заказ. А я отбрыкиваюсь, что есть мочи, вот вы и мечетесь. Вы не знаете, куда идти, когда никто не хочет брать в руки ваш поводок. — Гетье повёл кистью, мол, видите, как всё просто и очень даже понятно. На его пальце блеснул фамильный перстень, — Впрочем, вы ещё не предлагали себя Катрин. Ступайте, попробуйте, только… не так. Может не понять. Да и к тому же, она говорила, ей по душе девушки. Из лордова кабинета все сегодня выходили очень поспешно и в чувствах самых расстроенных. Дворецкий брёл по коридору, нарочно медленно, чтоб неожиданно никого не встретить, и часто моргал, чтоб так не щипало в глазах.