Холодные оковы

      Александр сидел в своей комнате, одетый в простой костюм из накрахмаленной рубашки и классических брюк, и ожидал непонятно чего. С самого утра в поезде было шумно, солдаты бегали по вагонам и обсуждали скорую остановку. Раньше такой суматохи не было, отчего легко было предположить важность предстоящего схода. К тому же одежду ему дали уж больно хорошую для простого выхода. Они готовились к чему-то особенному.       От неизвестности Александру было некомфортно. Он чувствовал себя слепым котёнком в брошенной коробке, снаружи которой слышатся приближающиеся и исчезающие шаги. Внутри так и пробегало волнение. Клаус с Герой также больше не заходили к нему, что делало ситуацию чуть более удручающей. Одиночество было для него привычным, однако одно дело томиться в ожидании скорой встречи, а другое — сидеть сложа руки в запертой комнате, без возможности выйти. Да, ноги его заживали медленно, но, преодолевая боль, он вполне мог ходить, пускай и пошатываясь.       Отец после того разговора больше не навещал его. Между ними повисла странная гнетущая атмосфера, которая раньше никогда не проявляла себя так сильно. От этих удушающих чувств его спасали только мысли о Райнхарде. В особенно тяжёлые моменты он вёл с ним мысленный диалог, представляя, будто находится напротив. Александру также не хватало рядом полюбившихся псов, в особенности малыша Бруно, который рос у него под боком и впал в душу.       Томительное ожидание прервалось скрежетом двери. Юноша уже долгое время смотрел в стену, полностью отдаваясь мыслям и воспоминаниям. Это помогало коротать время и не сходить с ума. Настолько тяжело ему не было даже во время плена, когда его только-только разделили с братом. Александр уже был осведомлён о том, что всех детей СССР освободили и вернули в их республики. Он был последним.       Вошедший в комнату Союз выглядел непривычно, он был облачён в парадную форму, как и следовавший за ним солдат. Тот самый, который был подле юноши с самого прибытия на поезд. По сути являясь его личным надсмотрщиком, ведь нахождение здесь было подобно времени в тюрьме. Однако всё внимание Александра захватил не знакомый солдат, а то, что было подле него. Коляска, самая настоящая. Но зачем?       — Зачем это? — сразу поинтересовался юноша, указывая на столь непривычный предмет.       Союз безо всяких подсказок понял о чём речь, потому даже не обернулся, подходя к постели.       — Твои ноги ещё недостаточно восстановились, а мне необходимо твоё присутствие, — пресно диктовал мужчина. Эта манера размыто говорить о чём-то важном уже порядком надоела Александру. Он ничего не знал и не понимал, отчего даже не мог морально подготовить себя к предстоящему. Его словно держали за дурачка. Пускай он и не блистал умом, но смекалка и догадливость вполне скрывали его слабую сторону.       — Я вполне могу передвигаться на ногах. Мне достаточно будет одной трости или костылей, — возразили в ответ.       — Ты не сможешь устоять так долго, даже с чужой помощью. Так будет легче для всех, — жестом руки он подозвал Скворцова, а тот в свою очередь подкатил коляску ближе к кровати, после делая шаг назад, — садись.       Александр с сомнением глядел на отца, не понимая к чему нужны эти меры. Дурное предчувствие, которое ранее проявляло себя не так активно, в этот момент словно взбесилось.       — Объясни, что происходит! — потребовал юноша.       — У нас нет на это времени, — твёрдо ответил Союз, — товарищ Скворцов, помогите России подняться.       — Есть!       Солдат надвигался к кровати стремительно, отчего волна страха начала охватывать разум Александра. Размытый образ преобразовывался в знакомую картину, всплывающую где-то на грани сознания. Дальше его ждала лишь боль, от которой стыла кровь и затуманивался разум. Он начал брыкаться, когда красноармеец почти дотянулся до плеча. Паника твердила ему бежать, даже резь в ногах не могла привести его в чувства. Александр ощутил, как его схватили за руки, заламывая их за спину, и услышал смазанные крики. Только когда тело ослабло и сознание прояснилось, он смог заметить хмурый взгляд отца и потирающего красную щёку лейтенанта.       — Сколько будет действовать препарат? — СССР перевёл потемневший взгляд на Скворцова и откинул пустой шприц на столик.       — Думаю не больше двух часов.       — Отлично, этого должно хватить на время всего заседания. Усади Россию на кресло и выведи на улицу. Мы и так уже порядком задержались, не хватало ещё опоздать, — с этими словами Союз покинул комнату.       Солдат молча посадил безвольное тело в кресло и сковал его ремнями. От этих знакомых ощущений Александра пробрала дрожь, холодный пот скатывался по лицу, щекоча кожу. Тошнота подкатила к горлу. Он и не заметил, как слепящее солнце больно ударило в глаз, а холодный ветер пробрал до костей. Пускай снега уже нигде не было, зима крепко держала свою позицию. Зелень едва коснулась верхушек деревьев и голой земли.       Мутный взгляд с трудом мог сфокусироваться, однако Александр всё равно разглядел чёрную машину, к которой его везли. Рассмотреть окружение было тяжело, да и перрон выглядел уж больно заброшенным. Зданий в поле зрения не наблюдалось, но тут юношу могло подвести собственное затуманенное зрение. Остановившись у машины, Скворцов ловко усадил Александра на заднее сидение, крепко зафиксировав тело ремнём. Юноша не сопротивлялся, да и не мог, если уж на то пошло. Красноармеец сел на переднее сидение и завёл непринуждённый разговор с водителем.       В такой относительно непринуждённой обстановке они пробыли недолго. Вскоре открылась задняя дверь по другу сторону от юноши и в машину сел СССР.       — Трогай, — сухо кинул он.       — Есть, — отозвался водитель и автомобиль тронулся с места с громким рёвом.       Александру редко доводилось пользоваться этим транспортом. Отец хоть и имел машину, но пользовался ей нечасто, в основном они передвигались автобусами или поездами. Даже видя Союза лишь краем глаза, юноша был уверен, что тот на него не смотрел. Напряжение в купе с беспокойством и лекарством сморили его довольно быстро. Он лишь успел подумать о том, что такой поступок со стороны отца был сродни предательству. Припорошенное пеплом прошлое в самом деле осталось под толстым слоем золы.       Очнулся Александр от громкого хлопка двери. Его уже успели пересадить в коляску и даже накрыли ноги тонким покрывалом. Однако больше всего внимание юноши привлекло здание, к которому они направлялись. Огромное, со множеством флагов и окон — оно походило на католический собор, которые юноша видел только в научных журналах школьной библиотеки, только более округлый и менее мрачный. У входа стояло несколько вооружённых солдат в незнакомой форме. Александр не заострял на людях внимание, просто украдкой рассматривал стены и коридоры, пытаясь хоть чуточку понять само предназначение этого сооружения.       — Товарищ Союз, все почти в сборе, — отрапортовал подошедший к ним солдат, — дожидаемся только американскую делегацию, вас и подсудимого.       — Отлично, проведи меня в зал, — ответил СССР, однако вскоре немного притормозил и обернулся, — лейтенант, ожидайте нас у входа. В нужный момент вас позовут внутрь.       — Есть, товарищ Союз!       После этого Александр мог наблюдать только за удаляющимися спинами. Скворцов не спешил, видимо считал, что вызовут их нескоро. В коридорах почти через каждые три шага стояли солдаты, облачённые в ту же форму что и мужчины снаружи. Столько людей для такого небольшого здания было слишком много, по мнению Александра. Лейтенант остановил коляску недалеко от огромных дверей и замер. Юноша не слышал даже шороха его одежды, однако из закрытой комнаты доносились приглушённые голоса. Различить слова было невозможно, отчего оставалось только терпеливо ждать и размышлять над ситуацией. Александр зацепился за брошенное незнакомым офицером слово «подсудимый». По всей вероятности выходило, что они посетили суд чужой страны. Но для чего в обязательном порядке тут должен присутствовать калека?       Время, казалось, тянулось целую вечность. Молчаливый солдат за спиной не проявлял хоть какой-то заинтересованности в подопечном, а сам Александр не горел желанием разговаривать хоть с кем-то. Он всё ещё был слаб, к тому же от лекарства то и дело клонило в сон, отчего голова дёргалась в попытках не поддаваться желанию. Бодрости придавало лишь лёгкое волнение. Не такое острое, как ранее, притупленное злосчастным препаратом, но от того не менее тревожное.       В один момент за дверями всё затихло, а вскоре раздались приближающиеся шаги. Скворцов тут же напрягся, отчего даже юноша почувствовал это через лёгкую тряску коляски. По всей видимости, настала их очередь. Александр за всё время нахождения здесь так и не смог понять, каким образом он должен что-то говорить, если даже голову поднимал с трудом. Языком воротить не было никаких сил, да и голос его был настолько тих, что не походил даже на шёпот.       — Пострадавший, — раздался глубокий голос из открывшихся дверей. Выглянувший наружу мужчина, завидев Александра, переменился в лице. Жалость с толикой отвращения и гнева выглядели странно, отчего брови юноши слегка нахмурились, выражая негодование без слов, — Кхм, следуйте за мной в зал суда.       Лейтенант покатил коляску внутрь, минуя двух солдат, стоящих у входа. Столь серьёзная охрана даже для здания суда казалась излишней, словно тут содержали заядлых преступников, а не раскрывали их проступки перед законом. Александр был на подобном мероприятии впервые, оттого глазами бегал по залу, удивляясь его интерьеру. Он старательно избегал находящихся впереди людей, ведь и без того кожей чувствовал их взгляды. Мурашки на спине сменились выступающими капельками пота. Напряжённая атмосфера чувствовалась без всяких слов. Единственное, чего хотелось юноше в этот момент, сбежать куда подальше. Он видел силуэт отца, занявшего одну из противоположных сторон, но после их недолгого разговора в поезде, уже не надеялся на его защиту. Раньше СССР казался ему добрым и внимательным, пускай его воспитание и было строгим, но он всегда придерживался справедливости. Сейчас он ощущался совершенно чужим и чёрствым человеком, в котором нет и капли тех чувств, которые были несколько лет назад. При одной мысли о том, что прошло столько лет, Александр впадал в ступор. Проведённое рядом с Райнхардом время пролетело настолько незаметно, что случившееся после их расставания виделось бредом. Не могло всё так резко измениться.       Лейтенант подкатил коляску к столу Союза, отдал честь и покинул зал. Александр видел всех присутствующих впервые, хотя некоторые лица были ему смутно знакомы.       — Господин СССР, можете продолжать выдвигать обвинения, — неожиданно для юноши произнёс мужчина за центральным высоким столом. В отличие от всех остальных, он был одет в обычный костюм, а не военную форму.       — Ваша честь, этот некогда здоровый и энергичный юноша приходится мне сыном. Как многие знают, он был похищен на приграничной территории ещё в начале нападения, а вызволить его удалось только недавно. Он единственный, кто прошёл войну в плену непосредственно под надзором Третьего Рейха. Его тело познало всевозможные пытки. По заключению осматривавшего его врача, Россия останется калекой до своего вступления в должность полноправного воплощения.       Все присутствующие в зале продолжали молчать. Александр чувствовал прикованные к нему взгляды, словно он был щенком, спасённым из лап волка. Это кружившее вокруг сочувствие было фальшивкой, скрывающей истину. Они изучали его, рассматривали как выставочный экспонат. Юноша уверен, будь у этих людей больше свободы, они бы без зазрения совести обошли его со всех сторон. Неприятные мурашки шли вслед их взглядам, отчего лёгкая дрожь пробрала всё тело. Ощущение было отвратным, однако этот непреднамеренный жест, по всей видимости, отпугнул большую часть зрителей. Сам же Александр не зацикливался ни на ком, больше смотря на стол, стул, стену — куда угодно, только не на эти лживые маски.       — Думаю, всем вам известно зверство фашистов хотя бы из отчётов и доказательств, предоставленных в ходе Нюрнбергского процесса. Мой верный товарищ Ленинград, равно как и его жители, пережил мучительную блокаду, унёсшую жизни не одной сотни тысяч людей, он и по сей день находится в плачевном состоянии, как и многие приграничные города. Советский народ гордо выстоял и победил фашистов ценой миллионов.       — Невозможно переоценить вклад вашей страны, господин СССР, — прервал судья, — можете высказать свои притязания.       — После взятия Рейхстага моими солдатами был обнаружен мальчик, имеющий силу воплощений. Он не приходился Третьему Рейху сыном, которого в последствии мы обнаружили недалеко от границ Австрии. Я бы хотел взять его под опеку.       — Ваша честь, я против! — выкрикнул молодой мужчина с уложенными светлыми волосами. У него был сильный акцент, и несмотря на приятный голос, слова его были едва различимы.       — Учитывая полномочия США, Великобритании и Франции над наследником Третьего Рейха Германией, суд отклоняет протест Американской стороны и удовлетворяет пожелание СССР.       Громкий мужчина, по всей видимости воплощение Соединённых штатов, выглядел недовольным и раздражённым. Александр лишь краем уха слышал о разногласиях между американским и советским народом. Отец никогда не посвящал его в такие тонкости, да и вообще почти не говорил о внешней политике, если только с ближайшими соседями. Сейчас юноша жалел о своей неосведомлённости, ведь он даже не знал никого из иностранных воплощений в лицо.       — Благодарю, ваша честь. Также, как наиболее пострадавшая сторона, я бы хотел заявить права на жизнь пленённого Третьего Рейха.       Александр был шокирован этими словами. Он приложил все имеющиеся у него силы, чтобы хоть немного приподнять голову и лучше осмотреть судебный зал. Со стороны входа было плохо видно, но сейчас юноша заметил стальную клетку справа от себя, почти в самом углу. Он не мог полностью повернуть голову, чтобы разглядеть всё единственным глазом, но даже взгляда на размытый, но такой знакомый силуэт хватило, чтобы слёзы потоком хлынули по щекам.       «Он жив» — единственное, о чём мог думать Александр в сложившейся ситуации. Будь его воля, он бы ринулся к Райнхарду в объятия, с силой утыкаясь лицом тому в грудь. Но злой рок судьбы не даёт им воссоединиться после столь тяжёлого расставания.       — Ваша честь, дальнейшее пребывание России на суде более не имеет смысла, с вашего позволения, я бы хотел оградить его от всего, что напоминает ему о тех ужасных днях в плену. Как видите, одного взгляда на подсудимого хватило, чтобы вызвать подобную реакцию.       По залу разносились приглушенные голоса:       — Бедный мальчик…       — Он ещё так молод…       — Он не должен был проходить подобное…       — Суд удовлетворяет ваше прошение, мальчику действительно лучше отдохнуть в тишине и покое, — вынес судья.       Александр совершенно не обращал внимания на происходящее. Он всё пытался вглядеться в размытую тёмную фигуру, но слёзы ещё сильнее мешали разглядеть желаемое. В себя его привёл хлопок двери и последующий приближающийся стук сапог. Переведя взгляд в сторону шума, он заметил Скворцова. Лишь сейчас он в полной мере осознал, где находился. Зал суда. Они судили Райнхарда! Онемевший язык до сих пор его не слушался, Александр пытался кричать, чтобы они отпустили немца, но с его губ срывалось лишь тихое мычание. Отчаяние и бессилие сменили мимолётную радость, обретённая в момент надежда в тот же миг обернулась страхом. Он хотел быть там, рядом с ним, но отец вновь и вновь разлучал их. В тот момент, когда юноша пришёл в себя после Рейхстага, он в самом деле чувствовал его присутствие. Интуиция в который раз вела его к цели, но окружающие из раза в раз препятствовали их встрече.       — Лейтенант, — негромко начал Союз, — отвезите Россию на поезд и позаботьтесь о его спокойствии. Меня не ждите, я вернусь сразу же, как только судебный процесс подойдёт к концу. А до тех пор распорядитесь, чтобы всё было готово к незамедлительному отправлению.       — Есть, товарищ Союз! — также тихо ответил Скворцов.       Столь строгий тон совсем не походил на то, что Александр помнил обрывками. В детстве СССР казался ему незыблемой скалой с добрым сердцем. Сейчас его отношение било по самому мягкому и нежному месту, там, где свой приют нашёл другой человек. И прямо сейчас их вновь разделяют. Александр не хотел мириться с потерей только обретённой надежды, но был не в силах сделать хоть что-нибудь. Пускай так. Сейчас он бессилен, однако теперь он точно знал, что Райнхард жив. Лишь само это осознание придавало сил. Он вырвется, проберётся через преграды и снова встанет рядом с ним, пускай даже этим предаст надежды отца и его доверие, но тем самым обретёт собственное счастье и душевный покой. Вместе с Райнхардом они смогут преодолеть любые преграды.       И вновь эта комната. Уже почти в конце поездки Александр смог почувствовать, как онемение начало немного отступать, сейчас он вполне сможет говорить, пускай и медленно. Видимо Союз настоял на его отправке как раз по этой причине, а не из волнения. Называть это воплощение отцом с каждым разом становилось всё труднее. Если им удастся поговорить, юноша уверен, что слушать его не будут. Всё же всю войну он провёл в плену фашистов, а значит потенциально является предателем. Пускай к нему как к таковому не относятся, но напряжённость обстановки говорила сама за себя. Его опасались. Не из страха, а из возможного предательства. С одной стороны, он в самом деле пошёл против своего народа и возлюбил врага. Несомненно, безвозвратно — навсегда.       — Товарищ Россия, вы не держите зла на товарища Союза, — начал лейтенант, пока переносил Александра на кровать, — Как и вам, ему пришлось пережить многое. Вы не видели его в момент, когда нам доложили о том, что вас и других детей взяли в плен. Он не находил себе места, рвался в бой, но ситуация была крайне тяжёлой. Все эти годы мы неустанно искали вас, ваших братьев и сестёр, посылали в лагеря разведчиков и вызволяли всех, кому удалось выжить. После потери связи с РСФСР, мы уже не надеялись найти вас живым. Но вы выжили, а это самое главное. Товарищ Союз также был безмерно рад вновь увидеть вас, пускай внешне это не так заметно.       — Спасибо вам за добрые слова, — почти прошептал Александр, — Вы нашли РСФСР?       Он помнил его, этого доброго и отчаянного мужчину, который пытался спасти своего сына от верной гибели. После того инцидента в камере, юноша больше не видел его. Тогда он был абсолютно беспомощен, а рядом был тот, кому в будущем юноша отдаст часть своей души. И это был не РСФСР, а Райнхард. Именно он заботился о нём, помогал, баловал и любил так, как не любил никто.       — Нашли, но он в очень плачевном состоянии. Врачи в нынешних условиях могу лишь поддерживать его жизнь, поэтому мы так торопимся обратно в Москву. Там ему окажут надлежащую помощь и уход.       — Рад это слышать, — с лёгкой улыбкой произнёс юноша. Всё же к РСФСР сейчас он питал более тёплые чувства, чем к СССР.       — Лекарство скоро перестанет действовать и вас начнёт клонить в сон. Отдохните до прибытия товарища Союза, а там до Москвы будет рукой подать. Совсем немного и вы скоро снова будете дома.       — Дома… — прошептал Александр.       Дом его сердца с каждым часом становился всё дальше. Он был уверен, что от той уютной квартирки не осталось и следа, однако она навечно будет греть сердце в его воспоминаниях. Как и все те прекрасные образы, которые он смог узреть после возвращения зрения.       Скворцов покинул комнату и всего через пару минут Александра начала одолевать сонливость. Ему оставалось лишь тяжело вздохнуть от предстоящих трудностей и набираться сил. Союз просто так его ни за что не отпустит, всё же он до сих пор нёс звание наследника русских земель. Это одновременно ограничивало и развязывало руки. Юноша никогда не был силён в стратегиях, оттого придётся со всей тщательность продумывать каждый свой шаг. Ведь в нынешних реалиях его вполне могли просто запереть в доме до взросления или и того хуже… Казни Райнхарда. Лишь от одной этой мысли тело вздрагивало как от удара. «Я этого ни за что не допущу!»: уверил себя Александр. За закрытыми глазами он вновь возвращался в свою сказку, отчего нарастающая головная боль и страхи отступали.