Звенья одной цепи

      Сквозь грязно-серые занавески проникает свет утренней зари. Уже битый час ранние птахи назойливыми песнями напоминают о начале нового дня. Слабый ветер качает тонкие ветви старого дуба, отбрасывая тенью в тускло залитый светом кабинет. Равномерный стук, создаваемый пальцами правой руки, незамысловатой ритмичной мелодией распространяется по всему пространству. Это очередное утро раздумий. Все мысли до единой собираются в одну кучу, образуя собой кокон вопросов без решений и ответов.        Быть спокойным и сдержанным, подавать пример остальным — такова политика врача. Любое отклонение от нормы здесь, в месте, называемом средь народа «психушкой», может караться пожизненным заключением в мягких стенах. Проигравшие осуждаются, однако срок заключения не зависит от совершаемых грехов.       — Гм, — тихо и непринуждённо, впервые за долгое время, выдаёт Союз, после чего недолгий звук прерывается шелестом бумаги.       Не сказать, что жизнь в психиатрической больнице для него в тягость — с годами ко всему привыкаешь, однако, в последнее время в зону комфорта неожиданно врывается Рейх. И вот уже на протяжении недели он, как лечащий врач нарисовавшейся проблемы, изучает личное дело своего подопечного. Оно постоянно пополняется: то пациент учудит инцидент на прогулке, то сорвёт выступление главного врача, то начнёт разбрасываться оскорблениями в адрес других. Иногда даже выдержка «спокойного» и «рассудительного» Союза даёт трещины, стоит нахалу только раскрыть рот.       Друзья детства и враги настоящего — они оба прослыли среди остальных «звеньями одной цепи». Абсолютно одинаковые и разные одновременно. Каждый выбрал свою тропу и теперь слепо следует за нарисованными ещё в детстве идеалами. Путь созидания и разрушения. Спиной друг к другу, соприкасаясь лишь частично и в последний раз, в решающей битве, каждый выместил свою метафорическую обиду на другого. Поражение? Победа? Нет. В этой битве не место столь обыденным определениям. Они ведут войну разума, разрушая внутреннюю оболочку друг друга.

***

      Гулкие шаги отдаются в полупустом коридоре эхом. Голоса из некоторых палат в это время затихают, а уже через несколько секунд высовывается крайне озабоченная физиономия Ямайки. Медленно на лице пациента растягивается улыбка, которую тот даже не пытается скрыть; наоборот, тот всеми силами старается привлечь к себе внимание проходящего мимо врача, дабы сбить его маршрут.       — Эй, Союз, закурить не найдётся? — в привычной нахальной манере неестественно протягивает он, хватаясь за решётку открытого окошка руками.       Потрёпанный вид, круги под глазами, искусанные в кровь губы — привычное для всех обличье неугомонной страны. Его движения медленны и хаотичны. Удивительно, что для такой личности достаточно места в крохотной комнатке.       Врач непринуждённо продолжает свой путь, но перед самым поворотом останавливается и медленно оборачивается. Недовольство от предвкушения предстоящего разговора читается лишь в глазах.       — Ты знаешь правила, — холодно, но не без добродушной улыбки кидает врач, после чего, отсалютовав, скрывается за дверью центральной палаты с глухим скрежетом железной двери.       Каждый из нас так или иначе предаётся воспоминаниям, какими бы они ни были. Особенно остро картины прошлого всплывают рядом с теми, кто был неотъемлемой частью жизни того времени. Неважно кто: друг, товарищ, родственник или же… Заклятый враг. Каждая встреча с ненавистным ранее существом заставляет нутро сжаться в нелепых попытках перебороть отвращение, вызванное одним лишь видом. И сейчас, вальяжно расположившись на полу, «любимый» пациент с упованием взирает на доктора. Он будто ощущает всю ту ненависть, за долгие годы накопившуюся в сердце Союза, как тот наивно пытается скрыть её за личиной доброты и заботы.       Два взгляда, один из которых наполнен напускной уверенностью, а другой азартом, читающимся не только в глазах, но и в движениях, сцепились друг с другом в немой схватке. Рейх сдаётся первым: обнажая острые зубы в кривой усмешке, он преспокойно поднимается на ноги и обходит Союза со спины, только в этот момент обращая внимание на прихваченную врачом папку.       — Твоё дело пополняется с каждым днём, Рейх, — тишину в палате прерывает монотонный голос Союза, а затем и его тяжёлый вздох. — Можешь хоть один день провести, ничего не разрушая?       Похоже, что предъявленные таким тоном обвинения только подливают масло в огонь самодовольства пациента, чего он, собственно, и не скрывает.       — Wovon redest du(ты о чём)? О вашем особо дорогом имуществе или же о психическом здоровье пациентов? — хриплый тон резко контрастирует с гласом предыдущего. — Смирительная рубашка не способна сдержать то, что находится под ней. А пока ваши средства так ничтожны, я ничего не могу с собой поделать.       Пациент, не имея возможности уложить ладони на плечи собеседника, упирается на одно из них подбородком. Каждый вздох, каждый стук сердца — такая близость позволяет прочувствовать абсолютно всё, вплоть до дурманящего запаха ненависти.       — Ожидаешь от психа послушания? Никогда раньше не думал, что ты можешь быть настолько наивным. Но меня радует то, что ты, Союз, — тот переходит на шёпот, — до сих пор можешь развлечь меня…       Один шаг вперёд заставляет наглеца качнуться от потери опоры, но тот с лёгкостью возвращает равновесие. Союз же, медленно повернув голову в сторону Рейха, взглядом выражает своё недовольство сложившейся ситуацией. На игривость и наглость пациента холодный бас и презрительный взгляд никак не влияют, даже наоборот — Рейх получает только больше удовольствия от участия в битве без крови. Ментальная пытка, как выяснилось, оказывает ещё более губительный эффект на выдержку оппонента.       Рейха привлекает всё: это выражение лица, неумолимо колеблющееся между холодным спокойствием и взрывной ненавистью (как в старые добрые). Резкие движения, контрастирующие с теми, плавными, когда «объект» только-только появился на поле битвы под скучным названием «Палата №7». Его острые черты лица, шрам, рассекающий глаз. Этот сукин сын даже в такие моменты сохраняет уже присущую ему гордость и так и пышет уверенностью в своей победе. Только вот… Какую битву затеял сам Рейх — доселе известно только ему самому.       Острые зубы прогуливаются по мягкому языку, делая безобидные порезы. Металлический привкус наконец возвращает пациента в суровую реальность, разбавленную прекрасным зрелищем исканий правды в действиях и словах лечащим врачом. В этой жизни несложно приспособиться, если ты умеешь правильно расставлять приоритеты.       И правда: Союз отворачивается от источника всех своих бед и выдерживает небольшую паузу, дабы привести свои мысли в порядок и наконец успокоиться.       — Сегодня у тебя запланирован разговор с Великобританией, — привычным тоном вещает Врач, поглядывая на довольного отчего-то пациента через плечо.       — Чифирник разве не должен быть со мной im selben Boot(в одной лодке)?       — Он благоразумнее тебя. В разы, — переключая часть внимания на папку, уже более скучающим гласом произносит Союз, лишь искоса поглядывая на собеседника. — И ещё… Если ты выкинешь что-нибудь, за что мне придётся отвечать перед начальством — я лишу тебя головы как в Средневековье, через Плаху.       Очередной смешок слетает с губ пациента, прерывая секундную тишину.       — Пойдёшь по стопам отца в такой-то момент?       Упоминание Российской Империи по-своему было воспринято Союзом, но внешне же он только тихо хмыкнул, игнорируя прямой вопрос как таковой.       Этот разговор подходит к своему логическому завершению — ни один оппонент не готов предъявлять друг другу ничего нового. Даже Рейх, имея в голове ворох вопросов и идей, решает приберечь все оставшиеся козыри на потом.       Уже полностью развернувшись, Совок ещё раз окидывает равнодушным взглядом своего подопечного, после чего целенаправленно следует к тяжёлой двери, прерывая тишину ужасным скрежетом, а затем и громким хлопком.       Постоянное заключение, гнетущая тишина — теперь выражение «фашистская псина» обретает смысл. Покорно исполнять все приказы врага — даже мысли об этом звучат абсурдно. Неужели СССР действительно надеется на слепое послушание?       — «Manchmal bist du wirklich nicht in der Lage, etwas weiter als deine Nase zu sehen, Union(иногда ты действительно не способен видеть ничего дальше своего носа, Союз)».       Квадратная комнатка с мягкими стенами, местами изорванными нетерпеливым «заключённым». Каждый звук, каждый порыв гнева в виде нанесений ударов головой и другими возможными частями тела — всё изолируется и остаётся только внутри палаты наедине с её обитателем. Только она становится непосредственным свидетелем любых проявлений безумия пациента. Только она знает все его сокровенные тайны и покорно хранит их в своих стенах. Долгое пребывание здесь может научить тому, что сама Тишина является твоим постоянным собеседником и слушателем.

***

      Здесь никогда не бывает оживлённого движения. Длинный коридор всегда встречает проходимцев эхом их собственных шагов, а потому любой шорох, даже лишнее дыхание способно привлечь внимание Смотрителя в лице проходящего мимо Врача. Он привык к такой обстановке, даже возлюбил её в какой-то мере, ведь именно это место — единственное, что помогает отвлечься от шумных больных и собственных проблем.       Шаг. Второй. Остатки самообладания испаряются по мере приближения к кабинету. Даже простое сжатие папки в коридоре кажется громким звуком, режущим слух похлеще речей Рейха. Что это? Растерянность? Злость на самого себя или на проявленную ранее слабость? Раньше СССР был уверен в своей выдержке и способностях, а теперь буквально сдулся после простого визита к больному, который, должно быть, знает о нём больше, чем может показаться.       Союз кладёт ладонь на ручку двери, намереваясь вернуться в комфортную для себя зону обитания, как слышит странный звук. Ещё несколько секунд тот стоит неподвижно и прислушивается, после чего оборачивается на все сто восемьдесят и наконец осматривается. Шаг это, плод воображения или ещё что-то — непонятно.

***

      Вот уже несколько минут Рейх пилит глазами стену, постоянно переминаясь с ноги на ногу и при этом чуть сползая по гладкой поверхности двери. Ожидание утомляет, уничтожает изнутри и заставляет всё больше ненавидеть мир за его очередную пытку в виде этой одиночной камеры.       — Как долго ты собираешься торчать здесь? Миллионы шансов и возможностей отпереть эту дверь и довершить начатое, но ты какого-то чёрта медлишь и позволяешь коммунисту посеять смуту в своей голове, — раздаётся знакомый для обитателя палаты недовольный бас.       Подошедший начинает отстукивать кончиками пальцев странный ритм, иногда поглядывая в открытое окошко. Гость обеспокоен чем-то. Это читается в его движениях, в самом факте нетерпеливости и резких речах.       Погружённый в свои мысли, Рейх не сразу замечает присутствие постороннего и по своему обыкновению обнажает клыки:       — Когда я давал кому-то право отдавать мне приказы? У меня свои цели и пока они не будут выполнены, я продолжу тянуть лямку нудного заключения, — тихо цокнув языком, Рейх нервно прикрывает глаза.       Хлопок. Не найдя другого способа выместить внезапно подступившую злость, Неизвестный таранит кулаком крепкую стену.       — Что ты, чёрт возьми, задумал? — буквально шипит тот, ещё больше раздражаясь из-за спокойного вида своего собеседника       — Ich halte es nicht für notwendig, dich zu melden(не считаю нужным отчитываться перед тобой).       Рейх отводит взгляд в сторону, поджимая губы. Данная ситуация его ничуть не радует, а нарисовавшийся из ниоткуда партнёр только усиливает то странное чувство, вызываемое любым напоминанием о действующем и по сей день враге.       — Дело касается Союза? Чёрт, — незваный гость сплёвывает прямо на пол. — Мне стоило выбирать тщательнее.       — Maul(заткнись). Если ты пришёл сюда ныть, то исчезни. Я не хочу мотать твои сопли на свой кулак.       Рейх никогда не был командным игроком. «Один в поле воин», так ведь? Только собственными силами, ни на кого не полагаясь, можно добиться поставленной цели. Потом и кровью, упорным трудом и преднамеренной жестокостью — таковы взгляды и сама жизнь, подкидывающая неприятностей в самый неподходящий для этого момент. Именно за такие взгляды и суждения, свергнутый и униженный, он оказался здесь.