Глава 2. Бессознательная ненависть.
18 октября 2019 г., 14:56
Тихий шелест бумаги иногда прерывается задумчивыми хмыками со стороны гостя, что за прошедшие пять минут успел поменять свою позицию в кабинете около двадцати раз. Хоть рот пришедшего был плотно закрыт, а язык прикушен, тело отчаянно сопротивлялось установленному врачом порядку. Союз то и дело бросал на нарушителя спокойствия строгий взгляд, пока, наконец, не выдержал:
— Я, кажется, просил подождать за дверью, раз тебе не имётся, — стукнув костяшками пальцев по столу, он снял очки, которые бережно уложил рядом с папками.
Вздрогнув от неожиданности, Беларусь замахала руками, отрицая очевидное. Гнев отца — последнее, что ей хотелось бы видеть в своей жизни. Но эта тяжесть, которую влекла за собой атмосфера, просто не давала покоя. Она сжала стул, на котором устроилась, и осторожно качнулась. Хоть какое-то развлечение в этом тихом царстве бесконечной макулатуры, в котором Союз погряз безвозвратно.
— Что ты хотела? — невзначай бросил тот, осторожно потирая переносицу и откидываясь на спинку мягкого, но засиженного кресла.
Гостья подскочила, но стул в это время упал с глухим грохотом. Не похоже, чтобы её волновала очередная шалость. Губы растянулись в мягкой улыбке, в которой всего на секунду показалась тень усмешки. Маленькая, незаметная, но описывающая всю суть сложившейся ситуации. Иногда дети способны знать больше, чем родители предполагают.
Она убрала руки за спину и слегка наклонилась, одной ногой описывая впереди себя дугу. Интрига, что тут скажешь. Но вместо того, чтобы загореться любопытством, Союз вздохнул и вновь ухватился за очередную папку.
— В общем, — начала она достаточно уверенно, — видишь ли, я хочу провести собственное расследование. Некоторые материалы могли бы пригодиться.
СССР поднял левую бровь в немом вопросе. Всего за несколько секунд его лицо сменило несколько выражений: непонимание, осознание и злость. Типичный набор для него в последнее время. Так много слов крутилось на языке, но ни одно не подходило для обращения к собственной дочери. Быть может, это всё влияние и наглость Рейха, который в последнее время особенно разбушевался по меркам этого года.
— Ты знаешь, где дверь, — отпустив все грубости и колкости из головы восвояси, Союз уткнулся в лист.
— Что? Отец! — Беларусь поджала губы от возмущения, тихо топнув ногой. В голове в это время крутилось лишь одно слово — «несправедливо».
— Я сказал что-то такое, что ты могла не услышать? — понизив голос до уровня погоды в Антарктиде, он заставил дочь отступить всего на несколько шагов.
Есть то, что должно оставаться конфиденциальным и, как минимум, быть скрытым от тех, кто не подготовлен к возможной информации. Этот бесконечный поток мыслей, излагаемый Союзом в документах, был написан сухим и излишне сложным языком. Кто бы мог подумать, но даже такой способ может защитить от нежелательной утечки. Единственное, чего Союз на самом деле желал — защита. Защита собственных детей от всего этого. Ему чуждо мнение о том, что всем свойственно вырываться из гнезда и собственными крыльями описывать себе новый путь. В небе может быть опасно, если только ты сам не являешься хищником.
Беларусь расстроенно очертила глазами кабинет и, кинув тихое «забыл», поспешила покинуть его стены, несильно хлопнув дверью. Этот шёпот был пронизан смесью горечи и обиды не столько из-за самого отказа, сколько из-за слепой уверенности отца в том, что ребёнок всегда останется ребёнком.
***
Мягкие стены со временем начинали раздражать своей однообразностью. Некоторые после длительного заключения смогут назвать все их достоинства и изъяны, потому что кроме этого остаётся только безумие. Они либо существуют раздельно, либо взаимно дополняют друг друга — что лучше? Рейх не буравит дверь глазами, не вьётся внутри этого «плюшевого» куба, а просто сидит и ждёт. Должно быть, это заключение — способ заставить его понять ошибки прошлого, но разве безумец способен осознать свою неправоту? Усмехнувшись собственным мыслям, он поднимает голову, опираясь затылком о мягкую поверхность. Взгляд всего на секунду фокусируется на источнике света, возвращая себе ясность. Разве не пора? Внутренние часы отбивают уже в сотый раз, но доктор, похоже, совершенно не торопится. Наконец железная дверь с противным скрежетом отворилась. В первую очередь мелькнула красная папка, а уже потом уставшее и серьёзное лицо «товарища». Растягивая привычную ухмылку, Рейх грациозно поднялся со своего места и подошёл к врачу, ненароком заглядывая прямиком в папку, где на первой странице было написано всего несколько предложений. Настолько мелко, что для того, чтобы хоть что-то разобрать, пришлось бы сунуться туда с головой и чуть ли не уткнуться носом в холодные страницы. — Смотрю, она потолстела в два раза с тех пор, как мы виделись в последний раз. Либо ты действительно вкладываешь остатки seiner Seele(своей души) в это никому ненужное чтиво, либо я слишком хорошо стараюсь, — Рейх отчеканил это хриплым, крайне довольным голосом, после чего с чувством преисполненного долга опёрся о стену. — Manchmal erinnerst du mich an eine fürsorgliche Mutter(иногда ты напоминаешь мне заботливую мамочку). Беларусь, к слову, того же мнения. Папка упала на пол, а документы, прежде бережно собранные в ней, разлетелись. СССР прошёлся прямо по ним, прямой дорогой к бывшему товарищу, которого в следующую же секунду схватил за глотку. Это именно та ненависть, которой Рейх добивался с самого момента прибытия сюда. Она в полной мере описывала то, что чувствовал он сам в момент своего падения. — Я должен был убить тебя тогда, — буквально прошипел Союз, наклоняясь чуть ниже и понижая голос ещё сильнее. Рейх, будучи ниже оппонента, наконец смог ощутить его дыхание, леденящее и сковывающее душу в тиски. Странно, что он находил это приятным. Даже в таком положении он не утратил уже устойчивого для себя чувства уверенности. — Тогда… Почему я ещё жив? Титанические усилия потребовались для того, чтобы придать этим словам нужную интонацию и не потерять остатки кислорода при этом. Стиснув зубы до скрипа от злости, Союз, в последний раз усилив хватку, отпустил пациента и молча направился к выходу, даже не удосужившись поднять разбросанные документы. Это было похоже на побег. Единственный, за которым Рейх мог наблюдать с победной ухмылкой. — Что для тебя есть моё существование, lieber Freund(дорогой друг)?
