Звенья одной цепи

      Оперевшись руками о письменный стол, Союз шумно выдыхает. Хрипло, отчаянно после хватая ртом воздух, которого катастрофически не хватает. Холодными пальцами он несильно сжимает свою шею. Глотку будто передавили тяжёлым сапогом, позволяя вдыхать лишь самую малость. Ему хочется вцепиться в неё когтями, лишь бы только избавиться от этого болезненного ощущения.       — Держи… Себя в руках… Держи, — едва слышно шепчет врач, в следующую секунду со злости стукнув кулаком по столу. Находясь в полном беспорядке, несколько бумаг разлетается. — Себя в… Чёрт!       Из-за сильного удара небольшой кусочек с руки отваливается на белые листы. Теперь он чувствует. Чувствует то, как разваливается и снаружи, и внутри. Каждый процесс в организме будто запускается в обратную сторону с одной лишь целью — погибнуть. Однако, что бы не делал врач — от боли избавиться не получается, ровно как и приглушить её или хотя бы сделать вид, что всё нормально. Она охватывает всё тело, каждый орган, каждую клеточку, заставляя СССР прикусить нижнюю губу до крови. Маленькой струйкой та катится к подбородку, а затем и к шее.       Громкий треск окна заставляет врача поднять голову в смятении. Трещина на нём продолжает разрастаться в разные стороны, пока оно наконец буквально не лопается. Союз прикрывается руками от разлетевшихся осколков и снова тихо проговаривает ругательство себе под нос.       Дверь открывается. Медленно, с тихим скрипом, пропуская внутрь далеко не самого желательного гостя. На лице его сразу появляется насмешливая улыбка. Картина явно радует: загибающаяся вторая половина, испытывающая все тяготы мирской жизни людей, даже в таком виде выпрямляется и несколько секунд невозмутимо смотрит на пришедшего. Плохо быть смертным.       — Ну и ну. Я полагал, что встречать меня ты будешь более радостно, — ухмыляясь, тень начала медленно надвигаться на свою цель, демонстративно сжимая серп. — Столько всего случилось за этот долгий срок. Ты потерял глаз, начинаешь терять собственную честь, душу и, в конце концов, самого себя. Каковы ощущения, товарищ? Наверняка болезненно испытывать полное разложение. Долгие годы меня мучило то же самое. Ах, ты не представляешь, как приятно убивать несколько зайцев сразу. Признай, сдерживать меня вечно у тебя бы не получилось. В конце концов, мы — звенья одной цепи. Неужели надеялся так легко разорвать эту связь с концами?       Преодолевая боль, Союз даже не пытается скрыть своей злости и отвращения. Действительно. Происходящее сейчас — его оплошность и «спасибо» за эти страдания он мог сказать только себе. Сплюнув на пол сгусток крови, врач с усилием растягивает на лице саркастичную улыбку лишь ради того, чтобы уверить врага в том, что это не конец. В ящике стола, который он буквально вырывал, Союз находит немного запылившийся молот. Если уж и вступать в схватку, то только с оружием, которое равно по силе серпу врага. Хотя сама сила тут зависит не столько от базовых параметров, сколько от умения использующего.       — Если однажды мне удалось запереть тебя, то я повторю это снова, — прорычал Союз, Рукавом вытирая запёкшуюся кровь с подбородка. Молот он сжал обеими руками, готовясь отразить удар.       Однако вместо того, чтобы сразу напасть, тень скользит взглядом по кабинету, а после разжимает кулак. В ладони его лежит помятый кусок от кофты России, с которым «двойник» справился ранее. Разве не лучший способ сбить противника с толку — заставить его злиться ещё сильнее? Ярость не поможет одержать победы. Оценивая прыть своего оппонента поднятием левой брови, гость звучно смеётся, откидывая уже ненужный предмет куда-то в сторону. Теперь держать этот мусор больше нет нужды.       — Рос… Ублюдок! — Союз сжал зубы от куда более раздирающей боли. Потеря сына действительно сказывается на концентрации, и тот, не замечая собственных слёз, бросается на тень.       «Двойник» успевает выставить перед собой оружие. Тихий лязг скрестившихся орудий нарушает тишину, высекая искры. Руки обоих дрожат. Каждый пытается навалиться на другого. Но в итоге СССР несильно прогибается под напором врага, пока тот, величественно возвышаясь над ним в тусклом свете лампочки, не делает резкий шаг назад.       Потеряв «опору», врач несильно пошатывается и также отступает. Вся та боль, которая подкашивала его ранее, теперь отходит на второй план. Всё же эмоции способны победить даже это. Ему было плевать на своё состояние, на свою возможную смерть, но за сына Союз был готов порвать глотку даже «самому себе».       — Чем больше ты напрягаешься — тем стремительнее твоё существование близится к концу, — наблюдая за тем, как сразу несколько кусков один за другим отваливаются от рук и лица оппонента, «двойник» ухмыляется. — А ведь этот отпрыск копия тебя. Признаться, непросто было от него избавиться, но… Победа тем слаще, чем больше усилий к её достижению прилагаешь. Здесь никого не осталось: ни твоих детей, ни Рейха. Каково это — ощущать полное одиночество, сгорая изнутри, товарищ? Впрочем, сейчас это не так важно.       В очередной раз двойник разразился практически истеричным хохотом, замахиваясь на Союза серпом, остриё которого угрожающе сверкнуло на свету.

***

      Рука СССР впервые за долгое время пошевелилась. Даже эта мелочь не проходит мимо собравшихся вокруг отца детей. Изменения самым первым замечает Россия, который пристально смотрит на Союза, стоя у стены. Он быстрыми шагами настигает дивана и склоняется, заставляя остальных с надеждой улыбнуться и также прильнуть к нынешнему обиталищу СССР. И тут он впервые теряет кусок: тот отваливается от лица в ладони Казахстана.       Расширив глаза в немом ужасе, Казахстан отпрыгивает. Он даже не пытается сдержаться — слёзы отчаяния после растоптанной ко всем чертям надежды горячими струйками текут по лицу.       — О-отец! — Беларусь хватается за плечи Союза, стараясь привести его в чувства. — Папа! Папа! Очнись! Ты меня слышишь? Пожалуйста! Отец!       Она осторожно укладывает голову на слабо вздыбающуюся грудь СССР, несильно сжимая ткань его одежды на плечах. Украина поджимает губы и отворачивает голову в сторону. Россия же, сдерживающийся больше всех всё это время, не выдерживает и врезает кулаком по стене. Семейный портрет падает, а стекло внутри рамки разбивается.       — Чёрт! Чёрт-чёрт-чёрт! — с каждым новым словом он долбит ни в чём не повинную поверхность всё сильнее, стараясь выместить свою злость.       — Россия, прекрати, — Украина укладывает ладонь на плечо брата и немного хмурится. Языком он проводит по нижней губе, стараясь отыскать недавний шрам. Всё же Украина — единственный здесь, кто познал гнев и силу России на себе.       Но вместо того, чтобы благоразумно согласиться и позволить отчаянию отпустить себя, Россия хватает Украину за грудки и подтягивает к себе, злобно рыча и отводя одну из рук для удара.       — Хватит! Мы нужны отцу! Какого хрена вы оба творите, — встав между братьями, Эстония разочарованно цокает языком, головой кивая в сторону Союза.

***

      Врач в последнюю секунду отражает удар и даже отталкивает тень от себя. Тяжело дыша, он снова поднимает молот на соперника, принимая более устойчивую позу. Пот градом катится по лицу, застилая единственный видящий глаз, но именно он позволяет немного остыть. Различая лишь тёмные очертания своего врага, Союз вдыхает полной грудью и снова бросается в атаку, которая была остановлена без особого труда. «Двойник» не прекращает мерзко смеяться после каждого провала оппонента.       — Меня до сих пор поражает твоё упорство. Но оно не спасёт твоей душонки, как бы ты не тужился. Все, кого ты знал, покинули тебя. Этот мир полон разочарования. И так уж вышло, что из всех в этом маленьком мирке ты принял на себя большую его часть. Не пытайся делать вид, что всё в порядке. Это моя кара. Моя боль… Разве не ты говорил, что лучше всегда делиться? ТАК ОЩУТИ ЖЕ ТО, ЧТО ДОЛГИЕ ГОДЫ РАЗРЫВАЛО МЕНЯ. Мы — одно. Несправедливо, дорогой товарищ, что отдувался только я.       В очередной раз сплюнув на изрядно загаженный пол, СССР отражает удар, но теряет молот. Он откатился куда-то в угол, к рассыпанным книгам и повалившемуся шкафу. Стены идут трещинами, а штукатурка сыпется по всему кабинету.       Подняв левую ладонь, Союз замечает, что несколько пальцев попросту отвалилось. Растресканные, в момент удара они рассыпались, оставляя после себя лишь «огрызки».       — Ты сдыхаешь, подонок. Прояви уважение хотя бы к самому себе и сдайся. Это не прекратится, пока каждая клетка твоего тела не разрушится. Действительно нравится ощущать себя таким ничтожным? — слегка нахмурившись, «двойник» спокойно подходит к замеревшему Союзу. Но очередной удар серпом врач отражает одной лишь рукой. Остриё втыкается в ладонь, между пальцев.       Подняв голову, СССР тихо хмыкает, а после ударяет ногой в живот оппонента, отбрасывая его к стене. Правая ладонь после такого повреждения потеряла средний и указательный пальцы. Однако физическая целостность его сейчас не сильно волнует. Главное — продержаться, в лучшем случае — одержать победу.       — Я не сдохну, пока сам того не захочу. А ты, ублюдок, заслужил это наказание, но не смог принять его с честью. Придётся… Гх, — Союз сваливается на одно колено и хватается за горло. Снова та жгучая и давящая боль, которую невозможно игнорировать.

***

      СССР ворочался, резко вытягивал руки, хмурился, кричал. И чем сильнее были действия — тем больше он разрушался. Каждый в комнате старается сдержать порывы отца, успокоить его и достучаться хриплыми криками. Но в итоге кто-нибудь обязательно получает по лицу от неугомонного Союза и на время выбывает. Наконец, когда все движения прекратились, Беларусь, тяжело дыша, шёпотом проговаривает:       — Папа… — сделав небольшую паузу, она кидает взгляд на остальных и кивает.       — Папа! Прошу, не оставляй нас! — все, как один, прокричали это, нервно кусая губы или сминая одежду.       Никто из них даже не догадывается о том, какую боль сейчас переносит отец, в какой борьбе участвует и против кого сражается. Единственное, что они могут сделать — это показать, что он сейчас не один.

***

      Не ожидая подобного от ослабленного противника, тень некоторое время пребывает в лёгком шоке, но после, оправившись, не спеша поднимается на ноги, прихватывая с собой немного расколовшийся серп. За это время Союз медленно, по мере своих возможностей, доходит до места предположительного нахождения молота и находит его среди груды разбросанных книг. Несколько трещин на основании дают понять, что оружие это теперь не столь эффективно, каким было всего несколько минут назад.       Пошатываясь, он разворачивается к оправившемуся после удара врагу и снова принимает стойку, поскольку лишний раз тратить силы, чтобы атаковать, по его мнению, крайне опрометчиво.       «Папа! Прошу… Папа… Не оставляй нас! Папа!» — знакомые голоса смешиваются в какофонию, заставляя Союза зажмуриться и ухватиться за голову одной «культяпкой». Он ощущает то, что его кто-то хватает: за плечи, за халат, за ноги. И это явно не враг, который сейчас, не менее шокированный, смотрит куда-то за спину соперника.       — Чёрт, — тихо выругавшись, тень спешно огибает застопорённого Союза и обрезает возникшие из ниоткуда руки, которые тут же рассыпаются в пыль, а сами голоса в голове врача тотчас стихают. — Не думал, что на нашу вечеринку так нагло захотят ворваться. Уж извини за этот конфуз, моё упущение.       — Это… — сглотнув огромный ком, застрявший в горле, Союз сжимает молот крепче и оборачивается. — Я слышал их. Каждого.       — Ты мог слышать что угодно. Не думаешь ли, что сходишь с ума? Пытаешься найти надежду там, где её нет? Это выглядит жалко. Хватит цепляться за своё ошибочное прошлое. Здесь, в настоящем, только мы вдвоём. А ты, к тому же, одной ногой в могиле, — стараясь сохранить спокойствие в голосе, «двойник» нервно перебирает пальцами по ручке серпа.       Очередной удар в последний момент СССР отражает молотом, который из-за сильного напора всё-таки раскалывается полностью. Союз отступает назад, пока, довольно усмехаясь, противник наступает на него, размахивая серпом из стороны в сторону, пытаясь, очевидно, нагнать лишней паники.       — Каждый день я уповал на свой план. Каждый день представлял то, как ты будешь корчиться, как я когда-то, только посмертно. Меня раздражало всё, что было с тобой связано. Я хотел уничтожить это, уничтожить тебя. Стереть в порошок. Это неизбежно, слышишь меня, кусок дерьма?! Неизбежно! Так почему же ты до сих пор стараешься ухватиться за каждую нить. Почему не впадаешь в отчаяние, почему не страдаешь, ублюдок?! Мы… Мы — одно. Звенья одной цепи. Я всегда убеждал себя в этом. Думал, что наши ощущения и эмоции проецируются друг на друге. Я…       Союз спокойно выслушивает монолог соперника, который сам, вопреки своему желанию, отчаялся и теперь полностью растерян. Он опирается о стол, чувствуя, как медленно разрушаются ноги и руки, как от головы отпадает очередной кусок, как сама комната темнеет по мере того, как «двойник» теряет самообладание.       — У нас разные взгляды и разная идеология. Да, ты идентичная часть меня, но это не делает нас абсолютно одинаковыми. Всё же внутренние противоречия — штука куда более серьёзная, чем я предполагал. Я знаю… — он переводит взгляд на свои руки, которые полностью разрушились до локтей. — Знаю, что буду жить, пусть и не в своей физической форме. Каждый из них... Важен для меня. Я знаю, к чему приведёт эта борьба, каково чувствовать себя бесполезным, поэтому не хочу подвергать никого таким же ощущениям ещё больше, чем это есть сейчас.       Кивнув самому себе, он отворачивается от падшего на колени «двойника» и тихо проговаривает: «Литва, Латвия, Эстония, Украина, Белоруссия, Молдавия, Армения, Айзербаджан, Грузия, Узбекистан, Казахстан, Туркменистан, Таджикистан, Киргизстан и... Россия. Простите меня, дети».

***

      Прежде напряжённый, Союз наконец-то расслабляется. Его тело обмякает, а на лице появляется мягкая улыбка. Всего за несколько секунд он покрывается множеством трещин, а затем с глухим звуком раскалывается.       Тихо рыдая над остатками отца, Беларусь утыкается в ладони и склоняется над полом, будучи сидя перед диваном на коленях. Казахстан обнимает сестру за плечи и осторожно подтягивает её к себе, стараясь успокоить, хотя он сам недавно подавил в себе горечь. Эстония молча прикрывает глаза и что-то тихо шепчет себе под нос. Молдавия закусывает нижнюю губу, подавляя эмоции. Каждый из них услышал его, каждый увидел, но принять такую потерю не смог никто. Россия, выплеснувший все эмоции ещё ранее, теперь смотрит в окно на заходящее солнце.       — Прости нас, отец.