Сборник рассказов от тёплой зимы

Иногда слова имеют свойство задевать за живое. Иногда человеку нечего напоминать о том, что произошло, ведь ему и так больно и понятно, и хватит лишь упоминания, чтоб человек сорвался. И вроде мафиози должно быть плевать, правильно? Нет, ведь все мы люди. (Он монстр в человеческой плоти. Он предал собственную организацию, будучи лидером. Вы видели его руки? Не трогайте его, ещё убьёт случайно или чего похуже. Вы слышали про его способность? Ужас). Руки скрывают перчатки, Чуя ни к кому не подходит, волосы необычного цвета для японца он скрывает под дорогой ему шляпой. Ему 15 лет, и он предал свою организацию, а от несуществования других вариантов, помимо смерти, конечно, пришёл под крыло Портовой Мафии. Он должен был умереть, или же не он предал организацию, а предали его? Рабочий день заканчивается, и Чуя плетётся в квартирку на отшибе, где-то на окраине Йокогамы, которую предоставила и показала ему Одзаки. Небо кажется тяжёлым, давящим, оно буквально отчитывает Накахару снова и снова: Чуя пытается не смотреть, не смотреть вперёд, не смотреть наверх, смотреть только по ноги; он монстр, он должен был умереть, он Бог смерти. Алый закат давно уже прошёл, а теперь темно, и лишь темнеющие облака также медленно и тяжело передвигаются по чёрному полотну неба. Они не плывут, а именно передвигаются, как Чуя, плетутся. Нет звёзд, их нет совершенно, ни одной. Подъездная дверь тяжело скрипит, коридор пахнет краской, сыростью, старостью; Накахара плетётся на пятый этаж и открывает железную дверь. В квартире всё, как везде, как рассказывают в книгах и показывают в сериалах: одна комнатка с кроватью и тумбочкой, кухонька, ванная с туалетом. У Чуи нет сил осматривать, нет сил готовить или есть; он скидывает ботинки, плащ вешает на плечики, а их на крючки, шляпу кладёт на полочку и проходит вперёд к кровати, заваливается на неё. Ноги ноют, руки болят и есть общая слабость, может от яда и свежей раны, но это, наверное, только и отвлекает от моральной боли, самой страшной; угрызений совести. Нет, он сильный, он должен просто продолжать жить, ему плевать, плевать, ПЛЕВАТЬ, ПЛЕВАТЬ, ПЛЕВАТЬ.

Не плевать. Чуя, ты зачем их слушаешь? Ты – мой, и должен слушать только меня, не так ли?

Слёзы стекают по щекам, собираясь на острых бледных чертах подбородка Чуи, слёзы начинают течь сами, не произвольно, от самих слов, от звуков. Накахара оборачивается, пытается выяснить источник, но тьма не даёт разглядеть, а свет, проникающий из-за узорчатых, но плотных штор, этот свет только добавляет неразберихи; виден только силуэт у окна, тёмный-тёмный, почти чёрный силуэт.

Кто ты? - дрожащий голос Чуя пытался скрыть, но тщетно, тщетно, бесполезно.

Как ты не узнал меня, моя собачка? – этот противный голос, уже до жути знакомый, от которого бросает в дрожь, в злобную дрожь: хочется уйти, хочется врезать источнику этих слов. Дадзай.

Чего тебе? Не порть настроение, свали, пожалуйста. – Чуя пытается сказать самым спокойным тоном, который смог сказать, и утыкается в белую подушку, как будто немного светящуюся во тьме комнаты.

Слушай, если тебе нужна поддержка, то я как бы тут, - Дадзай немного противится говорить это, но его заставил Мори. Или он сам себя заставил?

Не беси, - отрезал Чуя.

Слёзы собираются в маленькие капли и в лучиках проникающего лунного света, блестя, растекаются по подушке.

Я – монстр?

Один единственный вопрос, ответ на который решит судьбу Чуи: если он монстр – его не должно быть, он должен умереть, нет, его не должно, не должно… но если нет…

Ты не более монстр, чем я. Но ты врятли считаешь меня монстром, так что и себя не считай также.

Но мои руки… их боятся касаться…

Но ведь ТЫ можешь контролировать способность, ТЫ ведь это знаешь и только ТЫ можешь доказать это другим, я не верно говорю? А твои глаза и волосы? – они как у европейца? Но ты же любишь Францию и её искусство? Подчеркни это, ТЫ это можешь, должен мочь.

Что такое быть человеком?..

Я? Я не знаю, ведь я неполноценный человек и не могу знать, каково это быть настоящим человеком.

Чуя снова падает на подушку лицом, а силуэт незаметно пробирается прямо к кровати, протягивает свои ледяные руки, покрытые узорчатыми бинтами. Накахара ёжится от холодных прикосновений у шеи, пытается заставить его отпустить, но бесполезно, Дадзай обнимает со спины, утыкается между лопаток, и кажется, будто плохо именно ему, плохо от ситуации, от жизни, от всего.

Чуя, я устал, я сильно устал притворяться, устал от масок и лжи. Чуя, спаси меня, пожалуйста.

Меня самого нужно спасать, Дадзай.