Немного о демонических сущностях, братской любви и сомнительных кинках

      Данте судорожно вздыхает, когда пока еще человеческие, но тем не менее вполне способные проткнуть кожный покров зубы смыкаются у него на плече, оставляя после себя кровавый след. В обычное время и куда более серьезные повреждения на его теле проходят за считанные секунды, но прямо сейчас Данте, кажется, намеренно сдерживает регенерацию. В конце концов, он всегда находил удовольствие в балансировании на грани боли и наслаждения, что сейчас приносит ему дразняще медленное движение брата внутри. Вергилий с ленивым интересом прослеживает взглядом пару выступивших на месте укуса алых капель прежде, чем собрать их языком, чем — а может особенно глубокой фрикцией — вызывает у Данте протяжный стон. Вергилию кажется, что в подобные моменты тот почти жалеет, что любая причиненная ему боль ощущается им в разы слабее из-за демонической сущности, которая является причиной начала добрых двух третей ссор между ними.       Но сейчас они оба в более чем миролюбивом расположении духа даже несмотря на то, что Вергилий со своими больше напоминающими укусы поцелуями так и норовит не оставить на брате ни единого живого места. Последний, впрочем, совсем не против этого. Он, кажется, будет не против даже если Вергилий вдруг вонзит демонические когти в его грудную клетку, заинтересовавшись ее содержимым, — так остро испытываемое им наслаждение, чтобы обращать внимание еще хоть на что-то кроме восхитительного ощущения наполненности и правильности происходящего.       Между ними нет ни миллиметра свободного пространства, они словно два идеально подходящих друг к другу фрагмента пазла, но Данте все равно старается прижаться к груди Вергилия еще ближе, словно в желании быть поглощенным тем без остатка. Слиться воедино, но не пасть в забвение, как оно произошло с беднягой Ви, а навсегда оказаться связанным с Вергилием во всех возможных смыслах. Быть вместе каждый день, каждый час, каждую минуту до конца их дней, как и было, по искренней вере Данте, этого неисправимого нежно любимого им романтика, суждено.       Если бы еще полгода назад кто-то сказал Вергилию, что его, казалось, давно заиндевевшее сердце еще когда-либо со времен безвозвратно ушедшего детства будет переполнять любовь, которую он к тому же не будет, сочтя за слабость, пытаться запрятать как можно глубже и забыть, голова несчастного катилась бы по земле уже на середине фразы одним плавным взмахом катаны. Но как оказалось, чтобы вернуть себе живое сердце, нужно отринуть все человеческое и собрать себя заново.       Вергилий задумчиво хмыкает на это умозаключение, прижимается губами к маячившему перед глазами мокрому виску, чтобы собраться с мыслями, и невольно улыбается, когда с очередным толчком Данте откидывает голову ему на плечо. Такой покорный, такой отзывчивый и так сильно нуждающийся в нем даже после всего, что Вергилий натворил во время своей идиотской погони за силой. Силой, с которой он мечтал защитить дорогих ему людей; с жаждой которой не заметил, что в какой-то момент был готов пойти по трупам тех, ради кого эта погоня и затевалась.       Вергилий прикрывает опасно защипавшие глаза, обнимая Данте поперек груди больше для того, чтобы почувствовать под ладонью чуть ускоренное биение чужого сердца, и немного успокаивается.       Сколько раз по его вине оно едва не переставало биться…       — Верг… Верг, пожалуйста…       Мягкая улыбка Вергилия сменяется довольным оскалом на невысказанную просьбу Данте. Хотя в самый первый раз тому все же пришлось объясняться, чего он так страстно желает, забавно пряча в процессе непривычно для такого бесстыдника сконфуженное лицо за отросшей челкой.       На периферии сознания мелькает веселая мысль, что в любой другой ситуации демоническая трансформация прошла бы как всегда незаметно, но тут же вылетает из головы под аккомпанемент стона своего обладателя от особенно острой вспышки удовольствия, когда Данте еще сильнее сужается вокруг того. Или скорее сам Вергилий становится крупнее. Крупнее и бугристее, потеряв всякую гладкость, но сейчас слабо соображающий от возбуждения Данте, очень вероятно, был только за, что Вергилий и там покрылся каменной чешуей.       — Чш-ш-ш… — Вергилий целует Данте в висок и одновременно с этим делает первый пробный толчок. Ему приходится накрыть рот Данте когтистой ладонью, чтобы заглушить болезненный вскрик, на который могли бы сбежаться нежелательные сейчас зрители, а второй рукой начать ласкать его между ног, отвлекая от поначалу неприятных ощущений. Человеческая рука мягко ложится поверх демонической, задавая ей нужный темп.       С тенью сожаления о слабой осязаемости у демонического кожного покрова Вергилий смотрит на то, как несколько чужих слезинок от смешанного с болью удовольствия скатываются сначала по щеке Данте, а после по его абсолютно не ощущающему их движение предплечью на горячую почву под ногами, тут же испаряясь от высокой температуры. В такие моменты соблазн принять финальную форму особенно велик, но всякий раз приходится одергивать себя — еще рано, к такому Данте пока не готов. Да и это, в конце концов, не очередная схватка, а Вергилий меньше всего хочет как-то ему навредить.       Тем более когда Данте так доверительно отдается ему без тени стыда, всем своим видом, каждым приглушенным его, Вергилия, ладонью стоном давая понять, как ему хорошо с ним. И, кажется, на ногах он до сих пор — единственной его так и не оголенной до конца части тела — лишь благодаря крепкой демонической хватке, потому что сами они уже давно не держат. Да Вергилий не уверен, что выдержал бы это в ином случае, если бы не прилив выносливости благодаря трансформации, позволяющей ему без каких-то особых усилий брать Данте в не самом удобном для этого положении.       А тот тем временем плавится, кажется, от всего и сразу: от ощущений внутри, от вечной адской духоты вокруг, от жара Вергилия, чья кожа сейчас на ощупь как нагретый на солнце камень — такая же твердая, шершавая и горячая. Его рука между ног Данте точно такая же; она ласкает размашисто и грубо почти до боли в противовес размеренным, тягуче медленным толчкам, заставляющим того жмуриться от снова и снова вызываемой ими сладкой дрожи внизу живота. Может показаться, что Вергилий мучает его специально, но на самом деле мучается тут скорее он сам, лишь придерживаясь того темпа, что так обожает его брат.       Его дорогой Данте, который первые три долгих месяца на каждую просьбу Вергилия рассказать истинную причину, по которой он добровольно решился на заточение с ним в аду, с улыбкой отвечал, что «сделал это не ради его эгоцентричного Величества, а просто чтобы сбежать от долгов, потому что разозленная Леди страшнее любого Мундуса». И только после их первой ночи в его судорожных признаниях в перемешку со сладостными стонами открылась истина, которую Вергилий втайне надеялся услышать больше всего. Несмотря ни на что, Данте «никогда в своей жизни не переставал любить своего непутевого старшего братика».       Поэтому потакать его желаниям самое меньшее, что Вергилий может сделать в знак взаимности и своей бесконечной благодарности, даже если сам он отчаянно хочет начать вколачиваться в это податливое тело до тех пор, пока его обладатель не охрипнет от просьб не останавливаться. Впрочем, судя по тому, сколь все более нетерпеливыми становятся движения Данте ему навстречу, скоро настанет черед и этого.       И он действительно настает, когда Данте не глядя тянется правой рукой назад, с нажимом оглаживая брата по пояснице и тотчас ласковым движением спуская ладонь чуть ниже, так там ее и оставляя — это своего рода их условный знак, после которого Вергилий более чем охотно наконец спускает с цепи свое демоническое Я. Он ускоряется, впиваясь уже бритвенно острыми зубами в призывно подставленную шею и упиваясь болезненными стонами, которым уже ничто не мешает звучать в полную силу. В демонической форме его собственные стоны больше похожи на животный рык из тех, от которых кровь стынет в жилах даже у некоторых низших демонов, не говоря уже о людях, но Данте эти звуки только сильнее приближают к краю, и надолго из-за по истине животного напора брата его не хватает.       Они кончают одновременно, однако Вергилий не спешит отстраняться, обнимая мелко дрожащего Данте обеими руками, потому что все еще чувствует давление так и не убранной им руки. Тем самым Данте молчаливо просит еще немного побыть вот так, вместе, ему ведь так ужасно не хочется снова ощущать эту мерзкую неестественную пустоту, пускай он и никогда не признается в этом вслух. И Вергилий позволяет, прекрасно понимая его чувства — за столько лет разлуки с самым дорогим человеком в его жизни и с приобретением его заново, когда казалось, что это уже невозможно, Данте отчаянно нуждался в его любви, ласке и банальном ощущении нужности хоть кому-то.       Вергилий намерен дать ему все это сполна не только ради искупления вины, но и потому что сам ничего не желает так же сильно, как этого. Даже этой пресловутой силы. С него хватит, с них хватит.       На этой мысли Вергилий возвращает себе прежний вид, неохотно отпуская Данте из объятий, чтобы тот снял свои вещи с какой-то покореженной пародии на будто обуглившееся деревце недалеко от них. Хотя с тем состоянием, в которое пришли его вещи за полгода скитания в аду, с таким же успехом их можно было и не беречь, сразу бросая на пыльную землю.       — Знаешь, я тут подумал…       Вергилий вопросительно смотрит на все еще слегка хрипло звучащего Данте, приводящего себя сейчас в порядок настолько, насколько это возможно, и как будто специально избегающего зрительного контакта.       — Может быть, в следующий раз ты, ну не знаю… Обратишься до конца? Если ты, конечно, не против...       Похоже, Данте и впрямь старается на него не смотреть, и от осознания этого Вергилий невольно, но по-доброму посмеивается.       — Мне любопытно, что же натолкнуло тебя на эту идею. — Уже полностью одетый Вергилий, чья одежда была в менее плачевном состоянии несмотря на безвозвратно утерянный плащ, ухмыляется, как всегда идеально плавно — это ведь не он еще пару минут назад еле держался на ногах, черт бы его побрал, — приближаясь к застывшему на месте брату.       — Того, что у нас происходит сейчас, уже стало недостаточно?       — Нет, нет, что ты! Все прекрасно, просто… — всплеснув руками, Данте тотчас складывает их на груди, опустив голову прямо как в день, когда между ними произошел их первый подобный разговор. Но на этот раз Вергилий не позволит тому так просто спрятаться за своей завидной шевелюрой.       — Просто? — Вергилий улыбается, поочередно заправляя обе платиновые прядки Данте тому за мило заалевшие в самых кончиках уши, чтобы с нежностью и нескрываемым весельем посмотреть на его смущенное лицо.       — Просто твой хвост… — так и не рискнувший поднять глаза Данте кусает нижнюю губу изнутри, чувствуя, как одна рука Вергилия собственнически ложится ему на поясницу, а вторая — слегка сжимает плечо.       «Вот тебе и легендарный охотник на демонов…» — мысленно ворчит он на себя.       Вергилий, как на зло, не особо спешит тому помогать, откровенно наслаждаясь ситуацией и особенно представшим перед ним крайне редким зрелищем в виде смущенного Данте:       — Мой хвост что?       — Да, черт возьми, Верг! Не издевайся. Он интересный, ясно?! Очень…       Вергилий только и может выдать на такое многозначительное «оу», догадываясь, к чему клонит его отчаянно краснеющий младший братец. А когда Данте уже хочет откреститься, начиная уверять, что он на самом деле не имел в виду ничего такого, Вергилий прерывает этот поток неумелого вранья неожиданным согласием и многообещающим страстным поцелуем, и преисполненный сладким предвкушением Данте благодарен ему за понимание.