Немного о демонических сущностях, братской любви и сомнительных кинках

      — Знаешь, когда я прыгнул вместе с тобой в тот злополучный портал, я был готов, как мне тогда казалось, ко всему. В том числе к нашей с тобой бесславной кончине. Нет, правда, порой я даже представлял ее себе: с самого начала обреченная на провал бесконечно долгая битва подходит к концу; окружившая нас орда демонов с каждой секундой только растет; в центре — я на коленях, обессиленный, держу на руках твое бездыханное тело…       — Ты? Держишь меня? — Вергилий просто не может на такое не развернуться на ходу и одарить шедшего чуть позади Данте ироничным взглядом. — Не смеши.       — В общем, — продолжает уже ворчливо Данте и хмурится, сам не уверенный наверняка: из-за того, что его так бесцеремонно перебили, или потому что слова брата звучат слишком уж самонадеянно, — я ожидал чего угодно, но только не этого! — Одним слитным движением становясь вполоборота и красноречиво делая выпад рукой назад, Данте выглядит так, будто предъявляет Вергилию претензию за происходящее за их спинами безумие.       И в каком-то смысле он имеет на ту полное право, ведь это именно за его старшим братцем вот уже как пару дней увязалась вереница разношерстных демонов. Любой невольно станет нервным и раздражительным, если за ним по пятам будет следовать потенциальный враг, но, в отличие от Данте и уж тем более этого абстрактного любого, Вергилий чувствует себя просто прекрасно.       В другой ситуации Данте честно бы разделил с братом его ликование, пускай и столь скромно выраженное тем лишь приподнятыми уголками губ и торжествующим взглядом. Но сейчас всего в нескольких метрах от них звучит стройный топот по меньшей мере пяти десятков отвратительных существ, истребление которых Данте когда-то давно сделал целью всей своей жизни, и сдерживать рвение устроить кровавую баню с каждым часом становится все сложнее. К тому же до появления Неро из всех потомков Спарды он всегда был наименее терпеливым.       Единственное, что сдерживает его — это просьба Вергилия довериться тому, а отнюдь не их противоестественное соглашение с этими тварями. К слову, о соглашении.       — Мы их убиваем пачками уже сколько… год? А они в итоге делают тебя своим повелителем. Я уже совершенно ничего не понимаю! — Данте аж всплескивает руками от недоумения и спешит поравняться с братом только чтобы держаться от демонов подальше. Так становится чуть слабее соблазн удариться в старое доброе ультра насилие.       — Именно поэтому они выбрали меня, а не тебя, — беззлобно поддевает того Вергилий и, получив в ответ кислое «ха-ха, очень смешно», начинает пояснять Данте ситуацию таким раздражающе поучительным тоном, словно тому лет на сорок меньше, чем есть на самом деле. Хотя иногда, глядя на поведение этого великовозрастного оболтуса, он всерьез сомневается, что реальный возраст Данте имеет на того хоть какое-то воздействие помимо изменения его внешнего вида. Да и тот уже должен был прекратить меняться в виду их значительно увеличенной продолжительности жизни даже с учетом того, что они оба являются отнюдь не чистокровными демонами.       — Со времен падения Мундуса и до сих пор здесь шла ожесточенная борьба за власть между высшими демонами. Разумеется, сами они редко участвовали в сражениях, предпочитая отправлять вместо себя на битвы многотысячные армии прислужников более низкого ранга. Можешь себе представить, какие колоссальные потери за последние годы понесли все стороны конфликта и подземный мир в частности. По сравнению с тем, как это место выглядело в первый год войны, сейчас его можно назвать скорее пустынным. Но самое забавное во всем этом, что никто из претендентов на трон так и не подумал уступить. А потому, кто знает? Может быть, появись мы тут лет на десять позже — сражаться было бы уже и вовсе не с кем.       Данте задумчиво чешет затылок дулом Айвори, скорее утверждая, чем спрашивая:       — То есть плод Клипота в итоге оказался бесполезен…       — Я этого не говорил. Плод не обещает вкусившему его безраздельную власть, а лишь увеличивает его силу. Демоны чувствовали его мощь во мне, но упрямо отказывались признавать авторитет того, в ком течет кровь ненавистного предателя всего их рода. Их можно понять, каким бы бессмысленным ни было их сопротивление.       Данте слегка улыбается на то, что Вергилий в очередной раз неосознанно причислил себя к людям. А ведь еще недавно сама мысль о примирении Вергилия со своей человеческой частью казалась ему чем-то из разряда фантастики.       — И что же заставило их наконец поменять свое мнение? Ты только не обижайся, но я что-то сильно сомневаюсь, что дело в твоей харизме. Она скорее вызывает стойкое желание самому наложить на себя руки, прежде чем ты надумаешь надрать задницу тому несчастному, кто осмелился смотреть на тебя дольше пяти секунд.       Вергилий, конечно же, не обижается, и даже не спешит схватиться за Ямато, чтобы попытаться укоротить кое-чей слишком уж длинный язвительный язык. Почему-то слова Данте наоборот вызывают у него легкую улыбку. Он вообще стал чаще улыбаться с тех пор, как они снова воссоединились, как будто в его безрадостной жизни и не было тех двадцати с лишним лет, наполненных лишь страданиями и бесконечным одиночеством.       Сейчас Вергилий неспешно шагает вперед по ведущему к их будущим покоям угольно-черному широкому мосту, чувствуя умиротворяющее тепло ладони брата в своей, за ними следует все пополняющаяся процессия из их новоиспеченных подданных, и те годы кажутся скорее не до конца выветрившимся напоминанием об утреннем кошмарном сне, чем реально пережитыми событиями. Вергилию нравятся такие метаморфозы, а еще больше ему нравится открывающийся впереди вид.       Эбонитовые столбы величественного замка настолько далеко уходят сквозь витающие высоко клубы дыма в грязно-серое небо, от чего у близнецов создается обманчивое впечатление, что конца тому и вовсе нет. Да и само это место в привычном представлении о человеческих замках имеет из общего с ними только название, больше напоминая собой отколовшийся кусок ирландской Тропы Гигантов, почерневший от копоти. Его глянцевая черная поверхность будто пожирает и без того скудный свет этого места, а распахнутые настежь врата зияют непроглядной тьмой.       — Ты упускаешь одну важную деталь, Данте. Конечно, большинству демонов чуждо все человеческое, но есть одна вещь, перед которой страшится любое живое существо. И прежде, чем ты перенапряжешь извилины или еще хуже — отпустишь какую-нибудь очередную идиотскую шуточку; я скажу, что это.       — Своими сомнениями по поводу уровня моего гениального интеллекта ты ранишь меня в самое сердце, Верг, — Данте корчит грустную мордашку, на вкус вышеупомянутого, излишне театрально вздыхая и прикладывая руку к груди, но тут же растянутые им в веселой улыбке губы сводят на нет его попытку вызвать у Вергилия укол совести, — я знаю, что речь идет о смерти. Только не понимаю, почему тогда никто не сдался раньше одному из своих. Почему именно мы? Хуже варианта и не придумать, если ты спросишь меня.       — Потому что на той войне в их борьбе была цель, а в смертях — смысл. Они были уверены, что какая-нибудь из сторон в конечном итоге одержит верх. И тут вдруг из ниоткуда появляемся мы, беспощадно вырезая и тех, и других. Нам не нужен их трон, нам не нужен никто из них живьем, наша единственная цель — уничтожить как можно большее количество демонов до того, как что-то оборвет наши жизни. Они надеялись стать этим чем-то, пытались весь этот долгий год, с каждым днем все больше и больше уменьшаясь в численности, но провалились. Они просто отчаялись, Данте. Решение уступить мне трон было ничем иным, как мольбой о пощаде.       — Рабство предпочтительнее смерти, ха? Довольно паршивенькая установка.       — В иной раз ты и рад бы умереть, но тебе просто не дают выбора, — тихо отвечает смотрящий вдаль стеклянными глазами Вергилий, мысленно пребывающий уже явно где-то не здесь.       Замечая это, Данте сглатывает, крепче сжимая чужую ладонь. Просто чтобы напомнить, что он рядом. И Вергилий перестает напоминать собой ожившую фарфоровую куклу так же быстро, как обычно впадает в это страшное состояние. Данте ненавидит подобные моменты всем своим сердцем, больно сжимающимся каждый чертов раз.       Когда братья приближаются к воротам замка так и не расцепив рук, Данте не может сдержать облегченного вздоха — внутри оказывается даже светлее и значительно прохладнее, чем снаружи. Не то чтобы он боялся темноты, но и пребывать в оной длительное время то еще удовольствие.       — Черный, черный, черный и о, какая неожиданность, белый! Нагоняет уныние, не находишь? У Мундуса совсем, что ли, не было фантазии? Если ты планируешь тут задержаться, советую перекрасить тут пару местечек хотя бы в красно-голубой.       — Я предпочту, чтобы это место оставалось средоточием зла, а не безвкусицы, — фыркает Вергилий, в душе содрогаясь от одной только мысли о том, сколько бы дел наворотил Данте, окажись сейчас на его месте. А если бы он всегда был на нем? Раньше Вергилий часто задавался вопросом: что было бы, поменяйся они местами? И чем больше дней он проводит в компании Данте, тем сильнее убеждается в том, что из этого не вышло бы ничего хорошего.       У Вергилия хотя бы есть самоконтроль, в то время как Данте, скорее всего, и камня на камне бы не оставил от верхнего мира ради достижения своих целей. Вергилий задумчиво косится в его сторону; грохот чужих шагов за спиной начинает понемногу действовать на нервы.       Данте идет рядом почти в припрыжку и, не глядя под ноги, умудряется наступать только на белые мраморные плиты шахматного пола, очевидно красуясь. Внутреннее убранство замка одновременно походит и на вполне человеческое, и на что-то совсем незнакомое. Данте так вертит головой по сторонам, рассматривая причудливые картины на стенах, витые лестницы и резные двери в отдаленных частях залов, по которым расползается часть их прислужников, что Вергилию в пору удивляться тому, как за своим увлекательным занятием Данте еще не навернулся обо что-нибудь или не врезался в одну из колонн.       Он одергивает себя от желания предостерегающе схватить Данте за запястье — в конце концов, его брат больше не тот неуклюжий взбалмошный мальчишка, каким Вергилий его запомнил. Тот, конечно, может обмануть кого угодно своим беспечным поведением, но Вергилий видит его насквозь. Данте нервничает. И он даже догадывается о причинах этого. Но на всякий случай спрашивает:       — Тебя что-то тревожит, я же вижу. Не поделишься?       Данте тут же прекращает свое занятие, с нечитаемыми эмоциями смотрит сначала на брата, а потом воровато оглядывается назад. Пара десятков демонов, не спешащих разбредаться по замку как остальные, все еще плетутся за ними, сохраняя почтительное расстояние. Некоторых не отличить от людей — обычно они самые опасные; некоторые настолько огромны, что возвышаются над остальными на добрых десять метров; кто-то летает; кто-то шаркает четырьмя и более когтистыми лапами по мраморному полу, оставляя на нем незаметные человеческому глазу царапины; кто-то и вовсе предпочитает держаться в тени. Действительно, что же такого тревожащего может быть в столь очаровательной картине.       — Это вот так ты представлял себе свою злополучную силу? — Данте честно старается звучать не осуждающе. — Хоть убей, я никогда до конца не понимал, что ты вообще имел под ней в виду.       Вергилий будто действительно задумывается над ответом на секунду и беспечно пожимает плечами.       — В общих чертах.       — И как оно? — Все не унимается Данте и смотрит на него так пристально, будто не намерен пропустить мимо внимания ни одной эмоции на обычно беспристрастном лице. Пытается разглядеть фальшь, догадывается Вергилий, и так очевидно боится, что ему это удастся, что это наблюдение отдается в сердце старшего тупой болью. Но он все понимает.       — Иронично, — Данте хмурится на не совсем тот ответ, что он ожидал, а может на последовавшую за тем странную ухмылку; и Вергилий приходит к выводу, что ему стоит объясниться. — То, за чем я столько лет рвался, само пришло ко мне в руки, стоило только прекратить в этом нуждаться.       — Если тебе действительно это больше не нужно, почему тогда согласился?       Вот оно. То, что наверняка не покидает мыслей Данте со дня принятия Вергилием новой роли. Роли повелителя ада. Его родной брат — гребаный повелитель ада, и Данте просто не знает, как к этому относиться. Но самое главное: как теперь относиться к Вергилию? И как тот в свою очередь отнесется к самому Данте?       Казалось, все эти вопросы можно легко прочитать по одному лишь выражению лица Данте, терпеливо ждущего ответ с видом побитого щенка. Вергилий не впервые видит его отчаяние, но никогда еще оно не было настолько откровенным. Это ощущается так неправильно, что Вергилий даже не думает сдержать порыв взять в ладони его лицо и серьезно посмотреть в такие же серые, как и у него, глаза. Это первый раз за последние два дня, когда они стоят настолько близко друг к другу. Вовсе не из-за того, что рядом теперь постоянно ошивались посторонние — скорее Данте был слишком погружен в свои, если бы кто-то спросил Вергилия, совершенно беспочвенные тревоги о том, что между ними что-то в очередной раз изменилось навсегда, но уже далеко не в лучшую сторону.       — Что бы ты там себе ни надумал, забудь об этом, — почти яростно шепчет Вергилий, соприкасаясь с Данте лбами, — я никогда больше не стану прежним собой, мне больше не нужна сила. Никогда не была нужна. Именно ты являешься тем, чего мне не хватало все эти годы. И я никогда не перестану сожалеть о том, сколько времени мы потеряли впустую из-за меня, последнего глупца, понявшего это так поздно. И на трон я согласился лишь потому, что не хочу в один прекрасный день так глупо потерять тебя в какой-нибудь очередной стычке. Даже нам с тобой — особенно мне — не может везти вечно…       Вторую уж слишком низменную причину согласия на трон он решает пока не озвучивать.       Данте мгновение выглядит неуверенно, как будто очень хочет поверить в его слова, но чертовски боится оказаться обманутым. Он, самый бесстрашный засранец на памяти Вергилия, сейчас смотрит на того затравленным взглядом человека, что рефлекторно втягивал бы голову в плечи от любого резкого движения чужой руки. И тем не менее горящую в его глазах надежду не спутать ни с чем.       «Я прыгнул за тобой в ад не для того, чтобы наблюдать, как ты снова становишься чудовищем» — читает в них Вергилий, а Данте вдруг просто просит:       — Поцелуй меня, Верг, пожалуйста.       Вергилий не видит ни одной причины тому отказывать, вжимая Данте спиной в ближайшую колонну. Они целуются как наконец дорвавшиеся друг до друга любовники, что не виделись многие годы, пускай и прошло каких-то жалких два дня без обоюдных ласк и невыносимо желанной близости. В борьбе за первенство их поцелуй приобретает медный привкус, но близнецов не заботит ни это, ни даже то, что за этим действом наблюдает в обоих смыслах чертова куча свидетелей. Они слишком заняты друг другом, а Данте еще даже не подозревает, что для него уготовано в ближайшем будущем, и от одной только этой мысли у Вергилия недвусмысленно тянет в паху.       — Желает ли моя королева пройти в тронный зал? — Вергилий посмеивается в возобновленный им после своей же подколки, больше характерной для Данте, поцелуй, когда в ответ на такую наглость Данте болезненно, но не слишком сильно, чтобы не прервать момент полного единения снова, дергает его за волосы. Это действие лишь сильнее распаляет Вергилия, из-за чего он далеко не сразу находит в себе силы наконец оторваться от чужих раскрасневшихся губ, по которым сейчас так маняще скользнул кончик языка, увлажняя те еще сильнее. Какие-то доли секунды он гипнотизирует их голодным взглядом, прежде чем схватить не сопротивляющегося Данте за руку и поспешить в главный зал.

***

      Посреди поистине огромного зала стоит соответствующе тому гигантский трон, на удивление, менее монструозного вида, чем тот, на котором в свое время восседал Уризен, из чего Данте делает логичный вывод: Мундус предпочитал сидеть на нем в своем истинном обличии. Было ли оным то, в каком виде Мундус предстал перед ним на острове Маллет, сказать наверняка Данте не мог, но по размеру, думает он, вполне подходит. А еще он думает, что на такой махине уместится как минимум еще девять Вергилиев, и громко фыркает, тем самым привлекая внимание — слава всему — единственного экземпляра. Мир просто не пережил бы даже двух таких, как его старший братец.       — И что же такого забавного ты здесь нашел, если не секрет?       — Ничего особенного! Просто представил, как тебе придется всякий раз забираться на эту черную громадину по стремянке. Надеюсь, кстати, она тут есть. О! А еще лучше поставить у подножия батут. Так и польза будет, и развлечение, а то с последним, как мне кажется, здесь довольно туго.       Вергилий закатывает глаза. Чего еще он ожидал от Данте, который с самого детства не умел проникаться торжественностью моментов. Впрочем, в этом была и положительная сторона: в его компании сколь угодно скучные для двух активных демонят званые приемы, устраиваемые иногда их отцом, переставали быть таковыми. Правда, потом Спарда непременно отчитывал их за разбитые вазы или сломанную мебель, а в особых случаях — стоило им слишком заиграться — за разводы крови на полу и стенах, которые им же потом приходилось оттирать. Эта часть их общего веселья не устраивала уже тогда образцового лентяя в лице Данте особенно сильно.       Вергилий тепло улыбается этому воспоминанию, пока неспешно шагает к трону. Демоны боязливо расступаются перед ним, разделившись на две шеренги по бокам, образуя причудливый живой коридор и один за одним склоняя головы в знак повиновения своему новому хозяину по его приближению к ним. Словно его телохранитель, Данте осторожно идет следом, крепко держась за рукоять меча и пристально следя по сторонам за тем, чтобы ни одна из этих тварей не делала лишних движений. Все проходит как-то слишком плавно, а Данте привык, что в девяносто девяти процентах случаев за этим обязательно кроется какой-то подвох.       Но, может быть, их случай входит в столь редкий один процент, когда все идет так как надо. Потому что Вергилий уже стоит у подножия трона, земля до сих пор не разверзлась у них под ногами, а демоны напоминают собой ожившие статуи и как-то не спешат нападать.       Данте уже хочет в очередной раз испортить момент напоминанием о стремянке, когда исполинское сооружение от прикосновения ладони в полустершейся перчатке без пальцев меняется прямо на глазах. Основа трона остается такой же огромной, но сам он теперь располагается значительно ниже, а поместиться в нем без вреда удобству могут разве что лишь два Вергилия. Или же… Нет, ну это точно какое-то безумие.       Ведомый неожиданной догадкой, Данте хлопает в ладоши, тут же сцепляя их друг с другом, и спрашивает с полунамеком, чтобы в случае ошибки была возможность перевести все в шутку:       — Так… А что мне прикажешь сделать? Ну там… табуретку принести. На своих двоих постоять. Или, может быть, и вовсе не мельтешить перед глазами?       Словно скучающий король, повелевающий своим королевством долгие века, Вергилий уже восседает на троне, устроив правую руку на гладком подлокотнике, подпирая голову ее ладонью, а из левой — так и не убрав Ямато. Данте охватывает странное волнение от взгляда на того снизу вверх. Вергилий выглядит так, будто вся жизнь вела его к этому моменту. Словно и не было никогда никакого Мундуса — только Вергилий, способный выбить дух из любого одним лишь взглядом жестких серебряных глаз.       Может быть, дело именно в этом взгляде; может, в циркулирующей по венам демонической крови, или том, что, несмотря на расслабленную позу, исходящую от Вергилия внутреннюю силу, казалось, можно разрезать мечом — так явственно она ощущается вокруг. Что бы ни было причиной возникновения этого чувства, одно Данте знает наверняка: оно пробуждает в нем желание подчиняться. Не поэтому ли все демоны в зале выглядят такими покорными?       — Подойди, Данте.       Ноги сами ведут того к трону, но решение припасть на одно колено Данте принимает вполне осознанно.       — Ваше Величество? — Отчетливо издевательски протягивает Данте, но скалится шкодливо, как если бы снова проверял терпение брата на прочность. Впрочем, именно это он и делает. Только немного портит эффект его полный восхищения взгляд, ведь вблизи Вергилий смотрится еще величественнее и даже его изрядно потрепанная одежда ничуть не портит впечатление.       Поддержание собственной гигиены в практически безводном аду, на удивление, оказалось проще всего — Вергилий достаточно быстро нашел применение морозным способностям Вожака Церберов в быту. Однако с одеждой Данте все куда плачевнее: спустя столько лет ему вновь приходится носить плащ, если сей излюбленный им предмет гардероба еще можно так называть в его нынешнем состоянии, на голый торс. Одна радость: штаны сохранились! А вот перчатки жалко больше всего — без них из-за редко выпускаемого из рук оружия ладони постоянно обрастали мозолями, которые едва успевали заживать до очередной схватки. Теперь они, конечно, позади на какое-то время, но Данте пока не знает: радоваться ему передышке или заранее начинать скучать по так-то весьма приятному времяпрепровождению.       Словно услышав мысли Данте, Вергилий отнимает руку от лица, пристраивает Ямато к подлокотнику трона и щелкает пальцами, в ту же секунду оказываясь в абсолютно целой и чистой одежде. Даже потерянный им еще год назад плащ и тот — на месте. Данте недоуменно моргает, но справляется с удивлением как всегда быстро, что происходит в основном за счет шуток, как и сейчас:       — А что, так можно было? Или это одна из привилегий повелителя ада? Мне подсобишь, раз такое дело?       Так и сидящий преклонив колено Данте красноречиво дергает за край своего плаща, но со вторым щелчком его ткань вдруг перестает ощущаться под пальцами. Как, впрочем, перестает ощущаться вся одежда Данте в принципе, потому что ее на нем теперь нет вообще. Данте буквально на секунду опускает голову, чтобы убедиться, что ему это не кажется, но когда он снова встречается взглядом с Вергилием, в его глазах пляшут чертики. У внешне непроницаемого Вергилия, впрочем, тоже.       — Верг, я немного не это имел в виду. Может вернешь все как было? Или сапоги хотя бы — здесь пол как угли, — немного поломаться перед неизбежным, впрочем, ему никто не запрещал, а по-другому он попросту не умеет. Ни собственная нагота, ни тем более обжигающий ступни пол его на самом деле нисколько не смущают — в конце концов, ему доводилось сидеть на вещах и погорячее, начиная с хвоста буквально горящего демона в Фортуне и заканчивая кое-чьим демоническим членом. А невольные зрители…       Данте уже было хотел обернуться и посмотреть на их реакцию, но чужая хватка под челюстью не дает ему это сделать. Ему приходится задрать голову сильнее, следуя немому приказу в виде легкого нажима пальцев чуть выше горла.       — Тебе это пока ни к чему.       — Легко говорить тому, кто полностью «упакован», — фыркает беззлобно Данте и невольно улыбается, когда немного солоноватый на вкус большой палец Вергилия сначала легко преодолевает сопротивление его губ, а потом чуть оттягивает нижнюю.       — Иди ко мне, — свободной рукой Вергилий хлопает по бедру, будто зовет посидеть на коленях любимого питомца. А в случае Данте скорее огромного ласкового кота.       И Данте более чем охотно поднимается с колен, только чтобы тут же устроиться на бедрах брата, обхватившего его талию обеими руками, в свою очередь обнимая того за шею.       — А все-таки… что это за фокусы ты здесь показывал? Сначала трон, потом это, — теперь Данте смотрит на Вергилия уже сверху вниз, из-за чего отросшая челка закрывает половину его лица. Вергилия, желающего видеть то целиком, это не устраивает.       — Всего лишь хотел показать, что буквально все в этом замке подчиняется одному моему касанию, — на губах Вергилия вновь эта еле заметная торжествующая улыбка, когда он ставшим давно привычным жестом поочередно убирает платиновые пряди мило щурящемуся от щекотки Данте за уши. Вот так гораздо лучше.       — В том числе и я, — мурлыкает Данте, запечатлев на чужих губах дразняще короткий поцелуй. Его длительность — еще одна из не устроивших Вергилия вещей, судя по тому, как он снова впивается в чужие губы, перемещая правую руку на заросший затылок, чтобы углубить поцелуй. Данте, впрочем, недолго остается покорным, что-то мычит в поцелуй, заставляя Вергилия крайне неохотно ослабить хватку, чтобы тот мог отстраниться.       Данте хрипло смеется от вида его жутко недовольного этим выражения лица, гладит одной рукой его щеку как бы извиняясь за заминку и спрашивает преувеличенно беспечно:       — Верг, тебя совсем ничего не смущает?       — Кроме того, что ты нашел не лучшее время для болтовни? — Вергилий раздвигает ноги, намекая Данте сменить позу и опереться между ними коленом, из-за чего тот на добрую треть свисает с трона, но это кажется, не приносит младшему никаких неудобств. — Нет. А должно?       Когда рука Вергилия в немом приказе ложится ему на поясницу, Данте более чем охотно прогибается в спине, держась одной рукой за его плечо, а вторую устроив рядом со своим коленом.       — О-о-окей, поставлю вопрос по-другому: тебе не кажется, что тут слишком много глаз? Особенно у вон того парня? — Кивком головы он указывает на огромного паука, пристроившегося в углу зала и тем самым будто комично пытающегося сойти за своего не демонического комнатного сородича из верхнего мира. — Мог бы сказать своим прихвостням, ну, не знаю… разойтись по домам? А в идеале: пойти и спрыгнуть с ближайшей скалы.       Вергилий медленно ведет ладонью вдоль позвоночника Данте, что по-кошачьи тянется всем корпусом навстречу столь приятной ласке в желании продлить это ощущение подольше. Но сейчас он смотрит не на брата, а за его плечо, не прерывая своих действий, и удовлетворенно хмыкает, когда замечает, как некоторые демоны тушуются под его строгим взглядом, а другие наоборот — смотрят жадно и с благоговейным трепетом, польщенные правом наблюдать за своим повелителем в столь сокровенный момент.       — Может некоторые из них и выглядят как люди, но это еще не значит, что мыслят они теми же категориями. Не забывай где мы находимся, брат. В пристанище демонов любые грехи только поощряются, — в заключение своих слов свободной рукой Вергилий грубо хватает Данте под челюстью, притягивая того для страстного поцелуя. Если он что-то и выяснил о Данте за прошедший год, так это то, что поцелуи являются одним из немногих способов заткнуть того хотя бы ненадолго. Не то чтобы болтовня Данте его так сильно раздражает — просто слишком уж часто она приходится не к месту. И кто бы сомневался, что едва их мокрый поцелуй завершится и даже не успеет лопнуть протянувшаяся между их губами ниточка слюны, как Данте вернется к прерванному, по наивной надежде Вергилия насовсем, разговору:       — Ага, то-то у некоторых такие похотливые рожи.       — Данте, не отвлекайся, — только рыкает в ответ Вергилий, в наказание проходясь по широкой спине ногтями, что в купе с таким звучанием его имени вызывает у Данте стон, меньше всего похожий на болезненный. Краем глаза Данте замечает излишне любопытного Каина, увлекшегося зрелищем двух самозабвенно целующихся полудемонов настолько, что он даже осмелился подойти к трону ближе всех, и, не удержавшись, показывает тому язык. Вергилий вздыхает.       — Ты можешь хотя бы секунду быть серьёзным?       А потом бросает на Каина такой взгляд, от которого демон стремительно отскакивает назад, прячась за колонной. К его счастью, у повелителя есть более важное дело, чем наказание какой-то жалкой твари за подобную вольность.       — Не-а, — так называемое дело отрицательно трясет головой и возмутительно довольно лыбится.       — Иногда мне кажется, что я таскаюсь с ребенком, — ворчит Вергилий в ответ, чувствуя прикосновение влажных губ к рефлекторно дрогнувшему от этого кадыку. Данте уже самому хочется ругаться из-за избытка одежды на нем.       — Сказать тебе, кто тогда ты?! — выпаливает Данте, в который раз не сумевший сдержать язык за зубами, и коротко хохочет склонив голову, за что получает хлесткий шлепок по заднице. — Ауч!       — Ты невыносим, Данте! Что мне еще сделать, чтобы если не захлопнуть твой болтливый рот на пару часов, то хотя бы добиться того, чтобы из него выходило как минимум вдвое меньше слов?!       Данте вскидывает голову, в виду чего выбившаяся из-за ушей челка снова падает ему на лицо. Убирать ее, однако, он не спешит.       — Например, стараться получше…       И по суровому прищуру Вергилия Данте понимает, что он опять ляпнул лишнего.       — Я тебя понял.       Данте сглатывает; ухмылка Вергилия обычно не предвещает ничего хорошего. Еще более неуютно ему становится, когда Вергилий вдруг решает кого-то подозвать:       — Ты, приблизься.       Не проходит и нескольких секунд, как их обоих накрывает тень трехметрового ящера. Какое-то время воцарившееся громовое молчание разбавляет только тихое урчание Ярости, тяжелое дыхание Данте и совсем уж неожиданный звук — треск ткани Вергилиева плаща в районе лопаток. Вергилий улыбается на отразившееся на лице Данте недоумение. Он гладит младшего по волосам и поднимает голову, когда обращается ко ждущему приказа демону:       — Вылижи его.       Кажется, Данте еще никогда в жизни так широко не распахивал глаза.       — Вергилий, ты сумасшедший…       — Я всего лишь забочусь о том, чтобы мой дорогой младший брат не чувствовал дискомфорт. Настолько, насколько это возможно. Разве он не хотел этого? — Под «этим» Вергилий подразумевает кончик хвоста, которым поглаживает Данте по заалевшей скуле.       Тому почти стыдно, что его рот в предвкушении тут же наполняется слюной от осознания, к чему тот клонит. Честно говоря, он уже перестал на что-то надеяться, ведь со дня его позорного признания о желании почувствовать в себе этого чешуйчатого серого красавца они больше ни разу не заговаривали об этом. Демоны нападали с завидным упрямством, и близнецам едва хватало мирного времени даже на самый обыкновенный человеческий секс, не говоря уже о подобных экспериментах. Но Вергилий, похоже, ничего и не забывал.       — И чтобы ты не подумал, будто я брезгую сделать все сам: слюна этого демона лучше всего выдерживает высокие температуры и по консистенции наиболее приближена к смазке. Я не хочу, чтобы прошлый раз еще когда-либо повторился, когда ты, придурок, даже не подумал поставить меня в известность о том, что в демоническом обличии я бОльшую часть времени брал тебя на сухую.       — Ну раз не говорил, значит, не видел в этом никаких проблем, — для полной картины Данте не хватает только плечами пожать, но в его положении сделать это было бы проблематично.       — Чтобы я больше этого не слышал!       Удивление такой реакцией старшего быстро сменяется нежностью во взгляде Данте, что до сих пор не может до конца привыкнуть к этой трогательной заботе с его стороны во всем, что касается занятий любовью — Вергилий всякий раз морщится, когда вне моментов близости Данте называет это как-то иначе. Хотя, казалось бы, романтиком его не назовешь даже с натяжкой.       — Приступай, — Ярость едва успевает опуститься на передние лапы, когда властный голос Вергилия заставляет его замереть на месте с уже разинутой пастью, — только медленно и аккуратно, иначе я отрежу тебе язык.       — Твои угрозы так возбуждают, когда направлены не на меня, — у Данте выходит лишь вымученная улыбка, потому что чертовски длинный, плоский как у змеи, но шириной как минимум в три человеческих пальца влажный язык существа тут же проникает в него без всяких прелюдий, разом забираясь настолько далеко, что Данте со скулежем утыкается в воротник Вергилиевого жилета. Вергилий возобновляет поглаживания по спине, но если целью этого действия является отвлечение Данте от не самых приятных ощущений в его жизни, работает это, мягко говоря, хреново.       — Даже знать не хочу, откуда у тебя такие богатые познания о демонической физиологии, — шипит тот, прижимаясь к Вергилию еще сильнее в неосознанной попытке избавиться от столь наглого вмешательства и, судя по усилившейся хватке пальцев на плече старшего, еще и норовя оторвать рукав его многострадального плаща, — или тем более о том, где побывал язык этой штуки…       — Данте, уже только у меня на глазах тебя столько раз протыкали зубами, когтями, ржавыми косами, мечами…       — Ладно, ладно, я понял, к чему ты клонишь, — сдается Данте и зажмуривается чуть ли не до боли в глазах, но при этом как-то умудряется связно говорить, — но мне все же кажется, что было бы намного лучше, если бы ты просто наколдовал этими своими волшебными пальцами смазку.       Вергилий, чье возбуждение выдает лишь красноречивая выпуклость в штанах да чуть сбитое дыхание, спрашивает максимально участливо:       — Еще какие-нибудь пожелания?       Одному дьяволу, как это ни иронично в его случае, известно, скольких усилий ему стоит продолжать сидеть в этом ставшем вдруг ужасно жарком плаще и строить из себя саму невозмутимость в желании подольше подразнить Данте.       — Ну раз ты спросил: было бы совсем здорово… — Данте вдруг беззвучно вскрикивает, выгибаясь под каким-то невероятным углом, и едва не сваливается из-за этого с трона, будучи вовремя зафиксированным на месте гигантской лапой ящера, что обхватила его левое бедро, — если она будет клубничной… черт возьми.       — Ну и извращение, — фыркает Вергилий, всего разок дразняще проходясь одними только кончиками пальцев по всей длине его изнывающего без внимания члена. В голове на мгновение возникает шальная мысль собрать немного естественной смазки на пальцы и дать Данте попробовать самого себя на вкус, но он отметает ее — сейчас это, пожалуй, будет лишним.       Данте вдруг хочется истерически засмеяться.       — Ты, должно быть, издеваешься… — вместо этого произносит он на выдохе практически по слогам и кое-как находит в себе силы отлепить взмокший от пота лоб от основания чужой шеи, только чтобы недовольно уставиться на — кто бы сомневался — нахально ухмыляющегося братца.       Нужного эффекта это, к его большому сожалению, не вызывает, так как слишком уж соблазнительно он, по мнению бессовестно засмотревшегося Вергилия, хмурится и кусает губы, чуть соленые от проступивших над ними капелек пота.       — Угадал.       Их вкус Вергилий выясняет, как только увлекает как-то там даже успевшего его обозвать Данте в очередной поцелуй. Но этот не похож ни на один из предыдущих как минимум за сегодняшний день, потому что Вергилий действует с таким напором, что пару раз едва не подавившемуся от неожиданности Данте начинает всерьез казаться, что его скорее имеют языками с двух сторон сразу, чем просто целуют и растягивают. Даже несмотря на то, что язык ящера как будто специально избегает нажатия на самое нужное место. И это ощущение только усиливается, когда он понимает, что чужой язык во рту стремительно увеличивается в размерах, становясь значительно толще того, которым сейчас так старательно орудует в нем ящероподобная тварь.       Подумать только: этот засранец обратился прямо во время поцелуя! Не до конца, правда, только выше плеч. Чудо, что еще не откусил языки им обоим своими огромными зубищами, теперь маячащими перед глазами Данте. Втайне он, честно говоря, немного завидует тому, как филигранно Вергилий научился обращаться со своей демонической формой, способный не только держать ее непомерно долго, но и по желанию видоизменять отдельные части тела.       Тем временем массивный зазубренный язык Вергилия толкается в него на уровне глотки и это окончательно перестает хоть как-то походить на обычный поцелуй. В своем положении Данте может только стонать, насколько позволяет занятый рот, и беспомощно цепляться за Вергилия, не зная, в какую сторону ему стоит поддаться. Если бы оба его бедра не держали крепко две совершенно разные демонические лапы, он бы уже смиренно лег ничком на трон, позволяя делать с собой все что угодно. Как, например, стараться пересечься прямо внутри него, судя по интенсивности их попыток протолкнуться в него как можно глубже.       Впрочем, он так и не успевает решить, на чей из языков насадиться сильнее будет приятнее, — доселе заманчиво свисавший с подлокотника хвост оживленно вздрагивает. И Данте готов поспорить на Эбони и Айвори, что его путь далеко не случайно пролегает прямо под ним, едва касаясь его кожи шершавыми каменными чешуйками и чуть оцарапывая тут же зажившую нежную кожу на его третьем, еще более оберегаемом стволе*.       Данте жалеет, что в своем положении не может увидеть происходящее позади него. А посмотреть там есть на что: хвост Вергилия словно живет своей жизнью, со змеиной грацией двигаясь к голове ничего не подозревающей Ярости, ведь на уровне его глаз видны лишь талия и напряженная спина игрушки их нового повелителя. Язык ящера внезапно прекращает свое неторопливое скольжение внутри, наконец-то понемногу возвращая Данте чувствительность в нижней части тела.       Но едва тот успевает мысленно посетовать на то, что он все еще не может хоть на миллиметр сдвинуться с места, как Вергилий решает сжалиться над ним, освобождая его горло. Данте тут же сильно закашливается, в отместку за все вытирая обслюнявленный ко всем чертям подбородок об не занятое его рукой плечо Вергилия, которого очевидно мало заботит сохранность вновь приобретенного плаща.       «Еще бы его волновало. Он теперь таких сотню наколдовать может.» — ворчливо думает Данте, положив голову на это же самое плечо в попытке отдышаться и хоть немного прийти в себя после нежданного двойного проникновения. Один из языков, однако, все еще остается внутри, что ощущается странно и даже в половину не так приятно, как еще некоторое время после близости чувствовать в себе Вергилия.       Уже вернувший человеческий облик голове Вергилий его не торопит, ласково поглаживает по дрожащей спине, прижимается губами к мягким волосам, вдыхая их ни с чем не сравнимый запах и на мгновение блаженно прикрывая глаза, чтобы прошептать в лохматую макушку какие-то ласковые глупости, которые редко позволяет себе в их обычных разговорах. Например, о том, как хорошо его мальчик справился и как он обязательно наградит его за это уже совсем скоро. Данте млеет от незамысловатой ласки и заманчивого обещания, в ответ потираясь носом об его шею.       Ярость тем временем все смотрит настороженно на угрожающе нависший над ней копьевидный хвост, не решаясь ничего предпринять, не считая того, чтобы с пошлым влажным звуком втянуть язык обратно в пасть, вызывая у крупно вздрогнувшего Данте стон то ли облегчения, то ли разочарования. Если бы он обернулся, то увидел как сыто облизывается тварь, и его бы, скорее всего, замутило, но, к счастью, сейчас он находит вид спинки трона куда более интересным. А если точнее: он не может найти в себе силы даже на то, чтобы просто повернуть голову.       — Что скажешь, Данте? Стоит мне пощадить жизнь этого жалкого существа или же оно не справилось со своей задачей?       По морде демона сложно прочитать его реакцию на слова, буквально решающие его дальнейшую судьбу. Ящер не издает ни звука, большими изумрудами глаз смотря на своего повелителя точно кролик на удава, и даже не дергается, когда между ними ощутимо вжимается кончик колючего хвоста. Только благодаря прочному хитину на этом месте не проступает ни капли крови.       В полузабытьи Данте не сразу понимает, что обращаются к нему, а потом неопределенно кивает. Даже его голос звучит заметно слабее обычного.       — Плевать… Данте и в самом деле плевать. Настолько, что он уже думает позволить Вергилию избавиться от демона раз и навсегда, но в последний момент его останавливает банальный укол совести. Может быть, это и демон, но это послушный демон, который без каких-либо колебаний и вполне себе добротно выполнил не самый приятный приказ. Да и, в конце концов, если они так и продолжат как ни в чем не бывало убивать демонов несмотря на соглашение, те рано или поздно взбунтуются.       — …пусть живет, — в итоге решает он, и Вергилий с кивком отталкивает демона боковой частью хвоста, приказывая тому убираться с его глаз. Хватка когтистой лапы на левом бедре резко пропадает, и Вергилий спешит подхватить едва держащегося на коленях Данте под влажные стараниями ящера ягодицы, чтобы тот не упал.       — С каких пор в тебе пробудилось сострадание еще и к низшим демонам? — Вергилий быстро находит взглядом место, куда телепортируется демон, и презрительно фыркает, прежде чем вновь прижаться губами к макушке брата. По-хорошему стоило убить эту тварь за то, что она посмела касаться его Данте. И неважно, что у нее не было выбора.       — Сведи ноги, пожалуйста, — бормочет относительно пришедший в себя Данте, пока пытается поудобнее разлечься поперек бедер Вергилия, устраиваясь предплечьями на одном подлокотнике, а со второго — свесив ноги.       В процессе он специально задевает рукой его стояк, невинно хлопая глазами на то, как Вергилий шумно втягивает воздух сквозь зубы и роняет на брата укоризненный взгляд. На неожиданную смену позы на самую неудобную в этой ситуации, какую только можно придумать, Вергилий благоразумно молчит. Он уже давно заметил, что Данте очень любит смотреть. Но мысленную пометку в голове он все-таки делает: «нужно поставить в наших покоях больше зеркал…»       — Сострадание тут не причем. Я просто понял, что ты хочешь просверлить этому парню лоб тем, что потом собирался засунуть в меня! — Данте выразительно гладит растянувшийся у него на груди чешуйчатый хвост с таким очарованным видом, словно на нем разлегся пушистый котенок. — Из меня и так уже, кажется, можно хоть выжимать его чертову слюну, так что еще и его кровь мне точно не сдалась.       — Признаюсь, об этом я не подумал… — нехотя сознается Вергилий, наблюдая за Данте с плохо скрываемым удивлением что во взгляде, что в голосе. Неужели Данте и впрямь настолько сильно нравится его хвост?       «Хвост как хвост…» — мысленно хмыкает он, задумчиво рассматривая эту часть себя, как если бы видел впервые в жизни, словно пытаясь пока что тщетно найти в нем хоть что-то привлекательное.       Чешуя хвоста гладкая, в отличие от остальных участков каменного кожного покрова его демонической формы, но обилие роговых наростов делает его не менее опасной конечностью, чем массивные лапы. Места, незащищенные естественной броней, значительно горячее последней, поэтому если от наконечника хвоста исходит всего лишь комфортное манящее тепло, то основная его часть словно плавится изнутри, грозясь оставить ожог любому, кто осмелится на длительный тактильный контакт с чешуей.       Благодаря нечеловеческой регенерации, кожа на груди и животе Данте лишь слегка краснеет в местах соприкосновения с хвостом, а мелкие царапины от наростов и вовсе исчезают прямо на глазах, но Вергилий все равно выглядит встревоженным. Он вообще сомневается, что когда-нибудь сможет смириться с тягой младшего к саморазрушению. В том парадоксально перемешаны любовь к медленным ласкам и желание чувствовать боль, причинять которую брату вне их драк Вергилий считает неправильным. Но как он может отказать, если Данте сам этого хочет?       — Ты точно уверен, что хочешь этого? — Тем не менее спрашивает Вергилий, получая в ответ ожидаемую реакцию: скептический взгляд из-под челки и красноречивое молчание.       — Он острый, Данте, — предпринимает он последнюю попытку и смотрит на Данте почти умоляюще, мягко касаясь рукой его голого плеча. Почти, потому что Данте слишком хорошо его знает. Вергилий не из тех, кто опускается до подобного, — слишком гордый. И все же взгляд у него, как с удивлением отмечает про себя Данте, действительно обеспокоенный. Что, впрочем, не мешает ему поиздеваться над совестью любимого старшего братца еще немного.       Данте берется за наконечник хвоста ладонью, пару раз ощутимо нажав на него большим пальцем. На последнем проступает крохотная алая капля, которую он тут же слизывает языком под ставшим еще более хмурым взглядом Вергилия.       — Не острее Ямато, которым ты меня то и дело протыкаешь, — с видом эксперта заключает Данте, приподнимаясь, чтобы получить наилучший обзор того, что должно вот-вот произойти. Его предвкушение столь велико, что даже неприятно впивающееся в спину ребро подлокотника трона не удостаивается и крохи внимания, что сейчас целиком и полностью сосредоточено в его вожделенном взгляде, направленном на Вергилиев хвост. Такой длинный, гибкий и прекрасный… Одного только его вида Данте хватило бы, чтобы возбудиться до его нынешнего состояния.       Чертовски жаль, что сердобольный старший братец ни за что на свете не согласится попробовать протолкнуть в него этого красавца до упора, раз уж даже вид пары жалких капелек крови заставил его так понервничать. Данте и не пытается сдержать разочарованного вздоха от этой мысли. Вергилий принимает его на свой счет.       — Что-то я не помню, чтобы протыкал тебя им там, — справедливо замечает Вергилий, задирая левую ногу Данте так и не измененной им демонической рукой, чтобы получить лучший доступ ко входу и при этом не изодрать в кровь кое-чьи бедра каменными наростами на обратной стороне хвоста. Хотя этому чертовому мазохисту такое, скорее всего, лишь понравится.       Проверять это Вергилий, конечно же, не намерен — он так уже позволил Данте слишком многое и теперь жалеет об этом. Пускай и зрелище отчаянно желающего быть любыми способами и средствами заполненным возлюбленным старшим братиком Данте сводит его с ума ничуть не меньше, чем самого Данте — этот чертов хвост или его член в любом, даже — или скорее особенно — самом монструозном виде.       Глядя на то, как самозабвенно Данте принимает в себя столь опасный предмет, ничуть не заботясь о неизбежной боли, Вергилий не может не задаться вопросом: неужели это он настолько извратил собственного младшего брата за какие-то полтора года совместных скитаний? Или же Данте всегда был именно таким, но в виду того, что большую часть их жизней близнецы провели порознь, он просто об этом не знал? Как бы то ни было, одно ясно как день: в детстве Данте не был настолько испорченным мальчишкой, каким является теперь.       — Да? Зато я прекрасно помню, как однажды выбесил тебя настолько, что ты пришпилил меня им к земле задницей кверху и трахнул ножнами, — Данте ехидно улыбается, не отрывая подернутого дымкой взгляда от восхитительно медленно погружающегося в него хвоста и облизывает пересохшие губы. Упоминание этой истории заставляет Вергилия поморщиться, как от зубной боли, пусть та и была чужда любому демону. Данте словно чувствует смену его настроения и прикусывает губу то ли чтобы не засмеяться с экспрессии Вергилия, то ли потому что доселе легко преодолевавший сопротивление растянутых мышц наконечник хвоста теперь проникает туже из-за расширения ближе к основанию.       — Это было отвратительно… — отрезает Вергилий, словно абсолютно не желая ни слышать, ни тем более говорить об этом случае. Он оставляет на Дантовом колене прямо-таки целомудренный поцелуй, человеческой рукой обхватывая его давно требующий разрядки орган, на что Данте благодарно стонет, запрокинув голову от избытка ощущений. Жесткая ткань перчатки без пальцев вкупе с еще более грубым трением внутри с каждой секундой все сильнее подтачивают его терпение — единственное, что отделяет Данте от того, чтобы начать остервенело толкаться навстречу ласкающей руке.       — А мне понравилось, — Данте уже скорее выстанывает слова, чем произносит их, вцепляясь левой рукой в рукав многострадального плаща, когда острый кончик наконец-то проходится по заветному бугорку и наверняка, с досадой думает Вергилий, царапает его, — особенно смотреть, как… черт… скатываясь по лезвию Ямато, моя кровь с шипением выкипала на земле, или… — проклиная все на свете и в частности Данте, с каждым бессознательным толчком обязательно проезжающегося бедром по его стояку, захлебывающегося стонами и собственной дурацкой болтовней, Вергилий прикрывает глаза, тщетно стараясь не представлять себе эту картину, — …как ножны неторопливо растягивают кожу чуть ниже моего живота. Так хотелось коснуться там рукой… Ах… Почувствовать их толчки под ладонью…       «Завораживает…» — никогда в своей жизни Вергилий не признается вслух. Как и в том, что этой картины и фрикций Данте хватило ему для того, чтобы точно подросток спустить в штаны, ни разу не прикоснувшись к себе, и потому хрипло говорит абсолютно противоположное, запрокинув голову и опершись затылком о спинку трона:       — Я повел себя тогда, как несдержанное животное.       «сейчас, впрочем, тоже»       Созерцание ослепительно белого потолка внезапно напоминает ему о том, где они вообще находятся и как много вокруг бродит свидетелей. Не то чтобы, конечно, ему не было на это хоть сколько-нибудь не наплевать еще с самого начала.       Последний, самый громкий вскрик Данте вырывает Вергилия из размышлений о самом странном начале правления в аду, какое только могло произойти. Он вынимает хвост, с усталым раздражением замечая, что его кончик все-таки окрасился в алый, а он узнает об этом только сейчас; и поднимает правую руку на уровень глаз, критически разглядывая липкие пальцы, но ее тут же перехватывают снизу, вынуждая опустить взгляд.       — Да брось, я порой сам своей заносчивости поражаюсь. И удивляюсь вообще, как ты до сих пор меня не убил, — кто бы сомневался, что сонно улыбающийся Данте ни при каких обстоятельствах не позволит кому-либо оставить за собой последнее слово. Эта мысль, а может следующие слова Данте, вызывают у Вергилия мягкую улыбку.       — Неужто и впрямь так сильно любишь? — Хитро прищурившись, спрашивает тот, прежде чем заглотить очередной палец с таким блаженством, будто это какая-то вкусная конфета.       Чертов провокатор.       Дважды чертова демоническая выносливость.       И трижды чертова возобновившаяся тяжесть в паху.       Вергилий смотрит на Данте так, что тот без слов понимает, что ответ на этот вопрос ему сегодня еще предстоит выяснить. И, вероятнее всего, даже не один раз.