Немного о демонических сущностях, братской любви и сомнительных кинках

      Казалось бы, что такое два дня воздержания? Подумал бы кто угодно другой, кроме Данте здесь и сейчас. Вергилий, впрочем, в этом вопросе с ним совершенно солидарен. После столько лет желанного воссоединения с возлюбленным братом не иметь возможности хотя бы даже просто поцеловать того эти два дня было для Вергилия пыткой, изощренность которой оценил бы даже Мундус, а он-то никогда не жаловался на отсутствие фантазии с уклоном в садизм — Вергилий, к сожалению, успел убедиться в этом на собственном опыте.       Да и само окружение не перестает ему об этом напоминать, начиная с внутреннего убранства замка, будто нарочно похожего на тот, что был на острове Маллет, и заканчивая даже некоторыми знакомыми лицами разной степени антропоморфности, которые до сих пор продолжают нести свои посты, некогда данные им предыдущим владыкой, словно никто не удосужился поставить их в известность насчет его бесследной пропажи.       Жаль не смерти.       Но это Вергилий обязательно исправит в скором времени, как только окончательно закрепится в статусе нового повелителя ада и отдаст паре искусных демонов-ищеек приказ обследовать хоть всю бескрайность подземного мира в поисках очередного убежища Мундуса. А когда они его найдут… О, его собственные пытки над потомком предателя покажутся бывшему властителю ада высшим проявлением милосердия.       — Снова воспоминания?       Вергилий не вздрагивает, — спасибо железной самодисциплине — но хмурится, когда поток его кровавых мыслей омывают ласковые волны беспокойства в неожиданно тихом голосе Данте, возвращая его в реальность.       И только после этого Вергилий осознает, что все это время они смотрели друг на друга, но лишь один из них действительно видел. Видел и, глядя на другого, желал тех же самых картин отмщения, что и он, как если бы братья делили между собой не только кровь, но и сознание. Лишь кое-что остается от Данте сокрытым: причиной подобных мыслей является он сам.       Ведь если бы не он, что при всей своей гордости Вергилий все же готов признать (но только если брат спросит сам), решительность была бы последним, что наполняло бы его в этих пропитанных страданиями стенах. С самого первого дня их пребывания в аду и до сих пор Вергилий чувствует, что вместе они способны свернуть горы. А самое главное: он наконец понимает, что сила на самом деле заключалась не в поглощении демонических фруктов и галлонов человеческой крови, не в приобретении истинной демонической формы и даже не в господстве над ордами демонов, а во владении любовью одного единственного существа, ценность которого невозможно исчислить ни одним из известных что в людском, что в демоническом мирах способом.       — Если для тебя сила заключается в присвоении меня, она всегда была с тобой, — Данте улыбается, не противясь порыву коснуться кончиками пальцев любимого лица, что сейчас так забавно вытянулось в удивлении.       Не столько от этой реплики, пусть она и отозвалась в сердце Вергилия сладкой болью, сколько от запоздалого из-за не до конца прошедшего морока дурных воспоминаний осознания, что что-то из этого, если не все, он произнес вслух. Но Данте это, кажется, только польстило. Впрочем, какой еще реакции стоило ожидать от того, чье самодовольство родилось раньше него самого?       Как бы ни было приятно наблюдать в Вергилии столь редкое явление, как легкий конфуз (вероятно, вызванный внеплановым откровением), Данте спешит спасти его репутацию сурового владыки возвращением темы в прежнее русло. Или, во что Вергилию при всем уважении к брату поверилось бы больше, просто желая поскорее вернуться к прерванному занятию.       — Кажется, помимо хвоста кто-то обещал мне обратиться полностью…       Приятная истома немного ослабила свою власть над их телами, избавив от сонливости, и теперь Данте не терпится почувствовать ее в полной мере снова. А потом повторить.       Снова, снова и снова, пока даже демоническая выносливость не перестанет справляться с аппетитами двух истосковавшихся друг по другу влюбленных. Он не говорит об этом Вергилию вслух лишь потому, что видит по его напрочь вытеснившим серебряную радужку зрачкам, что это желание обоюдно.       — Чтобы ты снова впал в истерику от вида моего члена и распугал всех подданных своим хохотом? — Вергилий приподнимает бровь. Он еще слишком хорошо помнит, из-за чего у них как-то в первый и, он надеется, последний раз сорвалось занятие любовью.       Еще больше усугубил ситуацию тот факт, что доселе им не мог помешать даже какой-нибудь не вовремя забредший к ним демон, с которым и всеми подобными ему Вергилий стараниями двойника расправлялся одинаково быстро, ни на секунду не отпуская от себя Данте, что в первые пару таких раз так и норовил соскользнуть с его члена и принять бой голышом как ни в чем не бывало. Зрелище было бы безусловно забавное и богатое на будущие подначки, вроде вопроса о том, уж не стояком ли тот собрался одолеть противника, но, в отличие от брата, Вергилий не видел в веселье достойной замены удовлетворению.       Поэтому сейчас он не без причины немного обеспокоен тем, что история может повториться.       — Не могу поверить, что ты все еще дуешься, — не впервые угадав его мысли, Данте фыркает, спеша не очень убедительно его заверить:       — На этот раз я не буду смеяться, обещаю!       В Вергилии столько же уверенности на этот счет, сколько было бы правды в его словах, ответь он Данте, что он в этом даже не сомневается. Поэтому Вергилий решает просто промолчать. В конце концов, его действия всегда говорили громче слов.       Он обращается без, как бы назвал это Данте, лишних спецэффектов. Осторожно, чтобы всплеском энергии не навредить брату, находящемуся в опасной для него же близости. И хотя взгляд его ни на секунду не отпускает лежащего на его коленях возлюбленного, смотрящего на него в ответ с нескрываемым восхищением, несмотря на то, сколько раз Данте видел его истинную демоническую форму в бою, его обострившиеся чувства улавливают перемену в энергетике тронного зала. Сыновья Спарды и в человеческом обличье несравнимо сильнее всех присутствующих здесь демонов, а уж демонические их формы лучше и вовсе обходить стороной и как можно дальше, если хочешь жить.       Вергилий не отказывает себе в удовольствии обратиться в чувства, впитывая в себя страх и благоговение подданных, после его трансформации в большей своей части забившихся по углам в опасении гнева хозяина. Тщеславие Вергилию всегда было чуждо, но такая реакция польстила бы и самому принципиальному человеку, а уж тем более демону.       Приятнее всего, впрочем, несмотря на свой чудовищный облик, ловить на себе бесконечно влюбленный взгляд, в ответ осторожно касаться ладонью щеки, чувствуя пусть и не ее мягкость, но щемящую нежность под слоем пластин, похожих на обнявшие его грудную клетку когти, и подкожных лавовых потоков от наблюдения за тем, как любимый охотно подставляется под эту ласку, игнорируя грубость его кожного покрова и чешуек, впивающихся в бедра. И… кое-чего еще, доставляющего особенный дискомфорт то ли из-за своей формы, то ли просто потому что оно смеет скрывать за собой то, что Данте так нестерпимо хочется принять в себя.       Безошибочно угадав его желания, Вергилий с мысленным обреченным вздохом — нет никаких гарантий, что на этот раз Данте сможет держать себя в руках — раскрывает естественную броню, являя взору Данте столь повеселивший его в прошлый раз орган, в отличие от человеческого своего вида, не знающий спокойного состояния. Да и единственное их сходство проявляется в форме и гладкости. Сильнее же всего от них отличается демоническая полуформа, которая грубее, фигурнее и толще, одинакова по длине с человеческой, но короче истинной.       Однако самое большое различие внешнего вида его члена в истинной демонической форме от человеческого и полудемонического в том, что он пылал изнутри чистым голубым светом. Причем, пылал во всех смыслах — высвобожденный из плена паховых пластин, член обжег Данте, привычно проигнорировавшему боль, левое бедро. Поэтому вряд ли он прикусил губу из-за ощущения, которое наоборот любил.       — А говорил не будешь смеяться, — по искаженному голосу демона не очень понятно, говорит ли Вергилий с шуточным укором или действительно оскорбленно.       — Это я от предвкушения, — спешит успокоить его эго Данте, прыснув. Но только совсем тихонечко!       — Ну-ну, — демон обреченно покачивает, на вкус Данте, излишне рогатой головой, однако в целом остается довольным. В этот раз реакция младшего братца действительно спокойнее. Наконец-то больше никаких идиотских вопросов Данте о том, «будет ли твой световой меч просвечиваться через мой живот» и «как думаешь, насколько он эффективен в качестве фонарика».       Помнится, этот великовозрастный ребенок был так доволен своими шутками и так смеялся, что напрочь перехотел продолжать. За что потом, конечно, поплатился в их не заставившем себя долго ждать после подобного оскорбления спарринге, но это уже совсем другая история.       Желая поскорее отвлечься от неприятных воспоминаний, Вергилий подхватывает ойкнувшего от неожиданности Данте под мышки, чтобы уложить его напротив себя на свои колени для удобства проникновения, не забывая также о том, как тому нравится смотреть. Без слов понимая, что от него требуется, Данте ложится спиной на вытянутые лапы Вергилия, полностью доверяя его силе и нигде не чувствуя себя более в безопасности, чем на этих смертоносных когтях.       И так получается, что теперь весь его торс висит в воздухе, в то время как нижняя часть тела покоится на жестких даже на вид бедрах. Данте совершенно бесстыдно разводит ноги, предлагая себя, давая возлюбленному полный обзор на последствия их прошлой страсти — потеки слюны и крови на внутренней стороне его бедер и вокруг порозовевшего входа. У кого-то другого подобное зрелище могло бы вызвать отвращение, но Вергилия оно лишь сильнее распаляет, делая практически нестерпимым желание поскорее увидеть среди этого свое семя.       Впрочем, у него нет ни одной причины сдерживать себя, поэтому, когда Данте уже собрался было весело прокомментировать, что в этой позе чувствует себя прямо какой-то насадкой на его член, он подтверждает его невысказанную догадку, с утробным рыком насаживая на себя аж подавившегося словами брата и тут же переводя того в вертикальное положение одним слитным движением. Ощущение резкой заполненности настолько выбивает из Данте дух, что он не может найти в себе силы даже на крик, полусознательно прижимаясь к груди демона всем телом и никак не реагируя на ее жар лишь потому, что его член, оказывается, горячее в добрые два раза. Вергилий не стал медлить именно поэтому, ведь в противном случае Данте было бы только хуже, реши он входить в него постепенно. Благо, наличие в изобилии слюны и растяжка хвостом сделали этот процесс менее болезненным, чем он мог бы оказаться.       Но это наверняка не делает ощущения менее неприятными, в чем Вергилий, окончательно разуверившись в том, что все это потакание хотелкам одного чертового мазохиста было хорошей идеей, должен был удостовериться:       — Как ты себя чувствуешь?       — Честно? — Произносит Данте на грани хрипа, не имея возможности даже уткнуться демону куда-нибудь лицом из-за высокой вероятности случайно выколоть себе глаз. — Я как будто сел на раскаленную кочергу.       — Может… нам тогда перестать? — Как бы безумно приятно ни было чувствовать гладкую узость любимого вокруг члена, больше напоминающего оголенный нерв из-за того, что тот является буквально единственной чувствительной частью его тела в истинной демонической форме, Вергилий не смеет пренебречь благополучием Данте ради своего удовольствия. По голосу, а уж тем более морде демона сложно что-то понять, но, зная Вергилия, Данте уверен, что тот встревожился. И на это они точно не договаривались!       — Нет, не вздумай! Все хорошо, мне, ах… — Данте едва не теряет мысль, впервые качнувшись на нем на пробу, — хорошо…       — Ты… — довольно порыкивающему Вергилию и самому непросто сосредоточиться на собственных мыслях, когда брат так восхитительно подмахивает бедрами, — уверен?       — М-м, да, да-а-ах…       Окончательно забывшись в противоречивых ощущениях жгучей боли и ни с чем не сравнимого наслаждения, Данте в какой-то момент хватается за боковые рога на морде демона и запрокидывает голову, игнорируя пару прилипших к лицу мокрых прядей волос и задействовав в движениях уже буквально все тело, словно в желании почувствовать этого и без того длинного огненного приятеля как можно глубже в себе.       За эйфорией он даже не сразу замечает, как доселе свешенный Вергилием с подлокотника хвост снова приходит в движение, змеей обвиваясь вокруг его пояса, тем самым захватывая его стоящий колом член в плен между животом и горячими острыми чешуйками. Удивленный, Данте невольно приостанавливается, взглянув на как и всегда ничего не выражающую демоническую морду. Некоторое время он осоловело всматривается в нее и вдруг смеется, перемещая руки с чужих рогов на причудливую нижнюю челюсть, будто оценивая, пару раз повернув голову недовольно гудящего на такую наглость демона в разные стороны:       — Ох, братец, ты страшный как вся моя жизнь!       Вергилий рычит, нисколько не обидевшись и совершенно справедливо замечая:       — Тебя такое только заводит…       А когда Данте уже намеревается согласиться, хвост опоясывает его еще раз, но уже повыше, намертво фиксируя его руки по бокам — это он понял, когда попытался шевельнуться. Бестолку. Теперь у него свободны только ноги, да и тем недостает сил хотя бы просто на сантиметр приподнять его тело из-за стальной хватки хвоста. Кажется, тем самым Вергилий дает ему понять, что настала его очередь веселиться.       Заинтригованный, Данте перестает сопротивляться и покорно вытягивает ноги, которые, несмотря на размер трона, все равно пришлось согнуть в коленях, потому что иначе они неудобно упирались бы в спинку. Очень скоро Данте понимает, что ошибся. Хвост Вергилия не просто сильный, а охрененно сильный!       Казалось, Вергилию не стоит совершенно никаких усилий одним только хвостом, будто огромной третьей лапой, размеренно поднимать и тут же опускать его на свой член, точно секс-игрушку, и каждый подъем сопровождается усилением давления на его более хрупкое в виду человечности тело, но, что более волнует Данте, из-за этого чешуйки на хвосте неизменно царапают головку его члена до крови, разве что искры из глаз не выбивая от таких-то острых во всех смыслах ощущений. Когда к Данте приходит осознание, что Вергилий сейчас наглым образом просто использует его для самоудовлетворения, у него даже нет сил злиться. Возможно, тем самым он решил отомстить ему за неудачный первый раз, а может ему действительно просто нравится использовать своего младшего братика в качестве куклы для дрочки. И если уж быть до конца откровенным, это странным образом заводит.       Вот только теперь местные обитатели точно не будут видеть в нем ничто другое, кроме влажного рта и тугой дырки для члена их повелителя. Вот так репутация для сына самого Спарды! Великого адского полководца, породившего от человеческой женщины будущего властителя ада и его ручную шлюху!       Данте саркастично смеется про себя — мог бы и вслух, если бы собственная глотка уже не охрипла от криков — и за неимением других занятий, воровато осматривается по сторонам, ожидая увидеть хотя бы парочку мерзко ухмыляющихся рож. Как назло, человеческих среди них он не обнаруживает. А может он просто не смог их различить из-за того, что все расплывается перед глазами. На самом же деле все высшие демоны действительно столпились сзади ради наилучшего вида на разворачивающееся в центре зала действо. Разговоры и взаимные подначки полудемонов как-то совсем неожиданно сменились стонами и утробным рычанием, тающим в высоких сводах тронного зала.       Сожаление и толика зависти окутывают Данте совсем уж внезапно: он бы тоже был не прочь посмотреть со стороны на то, как чешуйчатый красавец обвивает его поясницу и широкую спину, а под ягодицами то и дело гаснет голубое свечение самого восхитительного члена из всех, на которых ему только доводилось сидеть в своей жизни, и он не может сделать ничего, кроме как покорно принимать его в себя, пока сам Вергилий во всем своем дьявольском великолепии развалился на троне, широко расставив ноги и водрузив обе лапы на подлокотники, как будто он сейчас не трахает его на глазах у слуг, а с ленивым превосходством наблюдает за каким-нибудь балом местной знати, устроенным в его честь. Ну, если при этом, конечно, еще и рычат так, что даже самым бесстрашным высшим демонам невольно пришлось отступить подальше от трона.       Данте не помнит, сколько это продолжалось, не помнит, когда он успел уже дважды кончить, но когда сознание его немного проясняется, он не без удивления обнаруживает себя в совсем другом месте. Что место, собственно, другое он тоже понимает не сразу, поскольку перед глазами до сих пор маячит зубастая морда, а чувство заполненности как-то не спешит исчезать. Ну, Верг хотя бы больше не пытается проделать в нем еще одну дыру своим членом и на том спасибо.       С трудом Данте приподнимается с груди демона на чуть трясущихся от изнеможения руках только чтобы бегло осмотреться по сторонам и снова уронить себя обратно, из-за усталости даже не обращая внимание на неприятно впивающуюся ему в щеку грудную пластину. Абсолютно точно пребывающий в сознании и наверняка отвратительно бодрый Вергилий лишь наблюдает за ним с нечитаемой эмоцией, милосердно не предпринимая никаких действий несмотря на то, что его вечно эрегированный в истинной демонической форме член до сих пор находится внутри Данте. Из этого тот делает закономерный вывод, что старший братец ждет, пока он придет в себя.       Какая, мать ее, трогательная забота! Может, стоит рассчитывать и на оплату им страховки, чтобы в какой-нибудь местной демонической больничке с горячими в самом буквальном смысле сестричками ему восстановили задницу и внутренние органы, которые, наверное, уже успели поджариться с корочкой…       — Где мы? — Вместо возмущений бубнит Данте едва слышно, когда в следующий раз ему удается держать глаза открытыми дольше пяти секунд. Потому что на самом деле это был самый лучший секс в его жизни.       — В нашей спальне, — охотно отвечает Вергилий, сначала просто поглаживая его по спине шершавой ладонью, а потом и вовсе укрыв его по шею в коконе своих крыльев. Они, как и каменные наросты на хвосте, комфортной теплой температуры. И теперь даже сквозь искажение Данте отчетливо слышит нотки довольства в этом жутком голосе.       Его текущее состояние не позволяет ему в полной мере оценить уют и красоту их спальни, но то, что по правую сторону поистине королевской двуспальной кровати полностью всю стену, не считая сейчас распахнутой двери в ванную комнату, как и весь потолок, занимает зеркало, ему безумно нравится. Он бы даже чмокнул куда-нибудь эту зубастую мордашку в благодарность за учтенные пожелания, если бы мог пошевелиться. И если бы хотел — уж больно комфортно в этих объятиях.       Правда, Вергилий также поступил тем самым довольно непредусмотрительно, поскольку теперь проспать хотя бы один раз всю ночь или вытащить Данте из спальни будет не так-то просто.       Спустя еще минут пятнадцать уютной тишины (если не считать звука потрескивающего напротив кровати камина и тяжелого дыхания демона) Данте, оправдывая свое звание невыносимого болтуна, снова подает голос:       — Видел бы нас сейчас папаша — точно бы отшлепал…       Выносливость медленно, но возвращается, и это не может его не радовать.       Вергилий отвечает не сразу — нужно было совладать с удивлением от выбранной Данте темы разговора. И придумать, как бы свести ее к тому, чего ему так давно хотелось попробовать. В конце концов, это будет справедливо, ведь желание Данте он честно исполнил. Да и разве двадцати минут не вполне достаточно для них, чтобы отдохнуть?       — Как будто ты был бы этому не рад.       — Чему? Присоединению папочки? — Фыркает Данте, аж приподнявший голову от возмущения, только после этого заметив возвращение к нему сил, — Какой же ты извращенец, Верг! Я, вообще-то, совершенно не это имел в виду.       Демон издает звук, отдаленно похожий на смех, ведь он прекрасно видит, как загорелись глаза Данте после его слов. Их серебряный огонек придает ему только больше уверенности.       — Ни за что не поверю, что тебе претит представшая в голове картина. Если бы оно не было иначе, ты бы сейчас не закусывал губу так, словно пытаешься ее съесть.       Данте фыркает уже не так категорично, борясь с желанием резво спрятать лицо в мощной груди, пока его не выдал ощутимо созревающий румянец. Его и останавливает-то в последний момент только нежелание набить себе шишку об эту броню.       — И ничего мне там не представилось! Не перекладывай свои больные фантазии на меня…       — Точно? — И пускай его демон не обладает мимикой, Данте абсолютно уверен, что этот стервец ухмыляется.       — Точно! — врёт Данте, ведь перед мысленным взором уже разворачивается иной сюжет, а в голове проскальзывает шальная мысль податься брату навстречу и тем самым вынудить его возобновить фрикции. Чертов Вергилий!!!       Чертов, потому что прежде, чем Данте успевает все-таки исполнить задуманное, он обращается обратно в человеческую форму. Только теперь они на равных условиях. Не столько в плане того, что Вергилий снова человек, сколько в том, что на нем наконец-то нет кучи слоев одежды, пару часов назад так раздражавшей Данте своим наличием. Что интересно, его член до сих пор остается внутри Данте, как тот мысленно смеется, в полной боевой готовности. Ну, так даже лучше — не придется тратить лишнее время.       Вергилий обхватывает его сзади за шею и шепчет, прекрасно осведомленный, как сильно Данте ведет от его голоса:       — И ты совсем-совсем не хотел бы почувствовать внутри нас обоих?       — Верг, ради всего греховного, заткнись…       Не в силах выдержать эту пытку, Данте жмурится, но тут же с вторящим стону Вергилия немым криком широко распахивает глаза, стоит тому толкнуться в него. Его нутро все еще ужасно чувствительное после двух оргазмов подряд, и теперь Вергилию не нужно даже стараться попасть по его простате, чтобы заставить кричать от удовольствия и одновременно желания сейчас же все прекратить. Как бы стыдно ни было в этом признаваться, Данте просто не уверен, что не отрубится сейчас снова от переизбытка ощущений.       Меньше всего в такие моменты ожидаешь почувствовать фантомное прикосновение рук к своей заднице, когда ты все это время совершенно отчетливо чувствовал и продолжаешь чувствовать их на своей спине. Первые секунды он искренне считает, что ему только показалось — после такого секс-марафона и не такие глюки возникают, наверное. А потом прикосновение повторяется, более настойчивое, на которое уже невозможно не обратить внимание, даже если практически все твои чувства сосредоточены вокруг вколачивающегося в тебя члена. Потому что кто-то совершенно точно пытается потесниться в нем с Вергилием.       — Какого…       Данте хочет повернуться и посмотреть хотя бы в зеркало, что за самоубийца осмелился подойти к ним в столь неподходящий момент, не говоря уже о том, чтобы додуматься присоединиться, но Вергилий за щеку придерживает его лицом к себе, шепча ему в губы перед глубоким поцелуем:       — Смотри только на меня.       И Данте вскрикивает, разрывая поцелуй и прогибаясь в спине, когда незнакомец неожиданно входит в него. Несмотря на практически беспрерывную растяжку в течение последних двух часов, Данте оказывается почти до боли узким, и хотя Вергилий не разделяет его мазохистких наклонностей, конкретно эта боль опьяняет его. Он хочет сорвать все тормоза и в очередной раз залюбить брата до потери сознания, но вынуждает себя и своего помощника замедлиться, давая любимому привыкнуть к болезненным ощущениям. Когда Данте наконец обессиленно склоняет голову, на его непривычно жалобном лице видны дорожки слез, пара соленых капель которых успевают упасть Вергилию на грудь.       — Слишком… много… Верг…       — Чш-ш, — Тыльной стороной ладони Вергилий вытирает слезы с его щеки, а потом мягко подталкивает вперед в немой просьбе уткнуться ему в шею, принявшись гладить по безнадежно взмокшим волосам, — потерпи еще немного, любовь моя. Ты ведь сам хотел больше, ты всегда этого хочешь…       Ближайшие несколько минут комнату наполняют лишь хриплые стоны, что показалось Данте странным, лишь его и Вергилия, смачные шлепки влажной кожи о кожу и абсолютно вульгарный звук хлюпанья слюны и спермы в заднице Данте, сейчас старательно растягиваемой двумя абсолютно идентичными мужчинами. О последнем он, правда, до сих пор не подозревает. Поскольку этот второй засранец закрыл ему глаза ладонью сразу же, как только Данте, отняв лицо от шеи брата, предпринял еще одну попытку взглянуть на нежданного гостя. Он только и успел тогда заметить знакомое голубое свечение, почему-то смутно напомнившее ему о забавных крыльях Неро, прежде чем его окружила чернота. Не мог же это быть…       Впрочем, ритмичное скольжение двух крупных членов внутри, столь точное в ритме, что, если бы Данте не ощущал на спине вес чужого тела, он подумал бы, что Вергилий просто напросто отрастил себе второй член, практически мгновенно выбивает из его головы все пугающие догадки. Боль не ушла, но заметно притупилась, уступая место удовольствию, и, к своему стыду, сейчас Данте был бы совершенно не против, даже если бы к ним присоединился кто-то еще. Слишком уж приятно ощущается эта синхронность, время от времени прерываемая, когда кто-то из них двоих перенимает инициативу, либо приподнимая таз Данте сильными руками, либо наоборот опуская, и тягуче медленный темп, позволяющий прочувствовать каждый дюйм шелковой, но твердой плоти и без того сверхчувствительным нутром. И слишком уж хочется в какой-то момент занять себе рот чем-то поинтереснее напрочь искусанной им в процессе шеи Вергилия, который за удовольствием как будто даже не замечает этого, несмотря на то, что Данте пару раз прокусил ему кожу до крови. Интересно, как этот таинственный незнакомец относится к минету…       Когда Вергилий — или его друг? — в уже черт знает в какой за сегодня по счету раз изливается в него, Данте в последний раз сжимается вокруг любовников и следует за ним, и ему кажется, будто в этот раз в него спустили по меньшей мере кипятком. Он, впрочем, не так далек от истины, поскольку семя в истинной демонической форме действительно было аномально высокой температуры, чего Данте не заметил лишь потому, что к тому моменту он уже отключился. Странно, что в этот раз он до сих пор остается в сознании, хотя и не сразу осознает, что вот уже последние пару минут, что он провел, лежа на так же тяжело дышащем брате, обнимающим его спину, он наконец видел перед собой платиновый висок Вергилия вместо непроглядной черноты, и больше не чувствовал ни давления незнакомца на его лопатки, ни само его присутствие. Странно…       Но за это Вергилию еще придется ответить, просто не сейчас. Сейчас ему хочется наконец очиститься от противно похолодевших следов мерзких жидкостей на его теле, поесть и проспать в теплой кроватке с Вергилием в обнимку как минимум до послезавтра.       — Надеюсь, твой трон может превратиться в душ. Желательно с ледяной водой. Как думаешь, от меня пойдет пар? — Данте улыбкой прижимается к взмокшему виску Вергилия, так и оставаясь в этом положении.       — Душ не обещаю, но подобие ванной найдется за ближайшей дверью, — и без того дьявольски соблазнительный голос Вергилия звучит совсем уж провокационно с этой хрипотцой.       — Подобие? Что-то вроде… ммм, небольшого бассейна с подогревом? Адское джакузи? — прыскает Данте, обдавая ухо мило сморщившегося от щекотки Вергилия горячим дыханием, и отчетливо представляет себе какой-нибудь котел для размешивания агонизирующих грешников. — Звучит как приглашение! В воде мы еще не пробовали… готов к третьему раунду?       Умиротворенно созерцающий их в зеркальном потолке Вергилий хочет звучать строго, но его выдает улыбка:       — Ты ужасно ненасытен, Данте…       В свое оправдание Данте обязательно бы сказал, что успокоиться решительно невозможно, когда Вергилий говорит с ним таким голосом — ну, то есть, получается, всегда — но, передумав, он просто тихо смеется, снова прижимаясь губами к его виску.

---

      — И все-таки что это было там в кровати? — Как бы между прочим спрашивает Данте, с удовольствием зарываясь во влажные пряди на макушке Вергилия, чтобы втереть в них шампунь. Честное слово, у него чуть глаза на лоб не полезли, когда он увидел это чудо на бортике квадратной ванны, явно сделанной из того же материала, что и наружные стены замка, из-за чего вода в ней тоже казалась черной. И откуда только в аду блага человеческой цивилизации?! Но, что более интересно, входит ли в возможности этого поистине волшебного замка материализовать не только средства гигиены, но и человеческую пищу? Как, например, пиццу там… или клубничное мороженое… Стоит проверить. Не в ванной комнате, правда, а то ведь братец еще неправильно поймет.       — Не понимаю, о чем ты.       Данте чуть не смеется в голос от такого совпадения, только через пару секунд вспоминая, к чему на самом деле относится его ответ. И все же картина в виде ошарашенного Вергилия, которому посреди ванной на голову вдруг приземлилась бы пицца, не может не вызвать у него широкую ухмылку.       — Не прикидывайся. Вряд ли ты вдруг взял и отрастил лишний член. Я, конечно, был не в лучшей кондиции, но как-то тяжело не заметить, когда тебя начинают иметь двое, — Данте хмурится с притворным осуждением и черпает пышущую жаром даже спустя час воду глиняным кувшином, тут же аккуратно смывая с чужих волос мыльную пену. Себя он уже давно отмыл, тоже не без помощи любимого, хоть та была и не нужна — просто так было приятнее, и сейчас расслабляется душевно и физически в заботе над Вергилием. А то ведь этот горделивый черт так редко позволяет за ним ухаживать!       Об этом Данте думает, разумеется, с самым идиотским влюбленным выражением лица.       Вергилий едва не смущается, но вот сдается довольно быстро. Слишком уж сложно строить из себя саму невозмутимость, когда на тебя смотрят как на божество во плоти. Иное сравнение ему в голову не приходит, потому что точнее его просто не существует.       — Скажем так, не только у тебя имеются необычные предпочтения, — вот так беспечно ухмыляется он, до боли знакомым жестом откидывая волосы назад, и магия их сходства растворяется в жарком влажном воздухе.       — Ага, значит так теперь называется желание трахнуть с кем-нибудь своего младшего братика? — фыркает Данте, выполняя безмолвную просьбу Вергилия, потянувшего его за руку поближе к себе. Вергилий обнимает его со спины, пряча улыбку в изгибе его шеи.       — Двойник был не просто «кем-нибудь», а мной. Формально это не считается, — в словах Вергилия столько невозмутимой уверенности, что Данте почти смешно, но на следующей его задумчивой реплике он все-таки не сдерживается от короткого хохота, — он скорее как…второй брат?       — О, ну это, конечно же, все меняет, — саркастично замечает изрядно развеселившийся Данте, невольно закашлявшись. Черт, досмеялся… Или скорее докричался? Неважно! Важно то, что завтра он, похоже, точно будет хрипеть весь день на потеху этому засранцу, — и ты что, правда представлял, как меня трахает отец…? Это тоже относится к твоему так называемому необычному предпочтению?       Вергилий очень уж подозрительно молчит перед уклончивым ответом.       — А ты представлял?       — Ан, нет, так не пойдет! Я первый спросил.       — Мой ответ зависит от твоего… — на этот раз Вергилий так легко не сдастся.       — Засранец, — заключает Данте под его красивый смех, поерзав на чужой груди, чтобы устроиться поудобнее, — и извращенец. И…       — И я тебя люблю, — закончить мысль ему не дает ласковый поворот головы за подбородок и страстный поцелуй.