Исповедь

Тэхён припозднился, потому что помогал в закусочной с заказами. Уже смеркалось. Он глубоко дышит около двери, которую поклялся никогда не открывать. Но у него всё хотелось и чесалось познакомиться с тем горячим служителем, а потому — перебороть страх перед всем таким религиозным просто необходимо. Осталось только найти парня. Уже на пороге в его нос забился какой-то густой смоляной аромат, а сам Тэхён был готов сбежать, когда увидел ослепляющий блеск десятков свечей, пробивающийся сквозь створку приоткрытой двери. Долго искать не пришлось. В церкви было пусто, все скамьи свободны, а на стенах плясало странные танцы рыжее пламя свечей. И где-то во всем этом Тэхён разглядел знакомый силуэт в длинной чёрной рубашке. Ему сегодня этот контраст широких плеч и точёной мужской фигуры, крепко обтянутой чёрной тканью на талии, каждый раз, когда парень закрывал глаза, виделся. — Хэй? — неловко поприветствовал Тэхён служителя, который рассматривал пыльную мозаику на стене и, видимо, не скоро собирался идти домой. Тэхён поежился от обилия новых запахов и видов. — У меня есть вопрос. Чонгук вздрогнул и посмотрел на парня. Он только что прокручивал в голове сегодняшнюю службу, в который раз замечая, что всё прошло отлично, вернее — тихо и спокойно, а тут — это. Стоит перед ним и улыбается. Парень провёл отсутствующим взглядом по чужой худой шее, на которой виднелись обрывки каких-то цветных татуировок, и едва не поморщился. Странное всё-таки сочетание искусных витражей на окнах и ярко-красной повязки на лбу незнакомца, которое Чонгук обязательно назвал бы мерзким, если бы парень не был настолько явно красив. Чона почему-то это остановило. Тэхёна же взгляд служителя не смутил, наоборот, заставил самодовольно отметить про себя, что не зря он всё-таки сегодня надел любимую ветровку и нацепил этот нелепый подарок Чимина — бандану. И вообще, Ким с нескрываемым восхищением пробегался по чужому лицу, которое оправдывало самые лучшие ожидания. Перед ним не старик, а красивый парень с правильными чертами и той самой порядочностью в глазах. — Добрый вечер, меня зовут Чон Чонгук. Вы можете задать свой вопрос пастору, или же мне, но в этом случае я не буду ручаться за быстрый ответ, — сдержанным тоном проговорил парень, смотря в глаза напротив. В них красиво отражалось пламя свечей, и Чонгук невольно улыбнулся уголком рта. — В следующий раз приходите пораньше и, быть может, успеете на службу. Тэхёну выть хотелось от всей этой официальности, ведь, такие очаровательные щёчки у этого Чонгука, но взгляд — совсем недружелюбный. Холодный и серьёзный. — Да я не особо во всём этом разбираюсь, так что… Эм, я бы хотел задать вопрос именно тебе, — Тэхёна никогда не волновали все эти обращения на «вы» и пресловутый уважительный тон. Чонгук тушуется, но кивает. — Ты есть в-Ка-Токе? — Ким готов был себя по лбу ударить за откровенно девчачий подкат, но мозг, видимо, решил не пугать лишний раз нового знакомого. Или это так странный церковный запах влияет? — Ч-что? — Чонгук уже мало что понимает. Странный парень с забитыми руками, проколами в ушах, и чёрт знает чем еще. Ну, а что еще может скрываться за его курткой и… штанами? Чонгук покраснел от своих мыслей. Сначала ушами, а затем и шеей. — Ты когда заканчиваешь? — Я… — Чонгук широко распахнутыми глазами смотрел на парня, отчаянно пытаясь понять, что тому нужно. Может, денег? — Я вас не понимаю. Такой милый и такой глупый. — Ладно, я по-другому объясню, — Тэхён знает, что каждая минута сейчас на вес золота, поэтому времени не теряет и не даёт Чонгуку оправиться от шока. Служитель хочет уже спросить, что вообще тут происходит, как чувствует на своих губах чужие, мягкие и влажные. И совсем теряется. У него уши как будто заложило чем-то и звуки начали доносится нечётко, обрывками. Ему откровенно страшно. Аромат ладана смешался с чем-то похожим на смесь из запахов кондиционера для белья и фруктовых леденцов. Чонгуку начинает нравится происходящее, но признаваться в этом он не спешит — пытается оттолкнуть странного парня, но сил совсем не хватает. Незнакомец только жмётся ближе и кладёт ладони на талию, отчего второй чувствует, как тело почему-то подводит его и обмякает, загорается под горячими пальцами. У Чонгука всё так же широко распахнуты глаза, и он замечает, что вообще-то странный парень и вблизи выглядит неплохо, да и кожа у него медовая, чистая, а губы вкусно пахнут. И Чон за всеми наблюдениями упустил момент, когда начал отвечать на поцелуй. Наверное, когда сквозь толщу воздуха услышал первый низкий стон и сбитое «какой сладкий мальчик». Краснее становиться уже некуда, поэтому Чонгуку абсолютно нечего терять. Он закрыл глаза и отдался странным ощущениям. Он знал, что это неправильно и грязно, но его тело так не считало. Оно такого никогда не испытывало, оно отвечало и горело. Его губы неумело шевелились, но Тэхёну и этого было достаточно, чтобы спустить с цепей всех своих псов. Он резко обхватил ладонями шею Чонгука и прижался ещё ближе, лихорадочно перебирая в пальцах одной руки пластмассовый ворот на горловине рубашки. Что это за дерьмо и как оно снимается он не знал, но отчаянно хотел поставить пару засосов на белой коже, что так красиво отражает тёплый свет лампад. К тому же осознание того, что Тэхён целуется с таким податливым священнослужителем в церкви сносила крышу полностью, но парню было мало. Тэхён готов поспорить на что угодно, что Чонгук везде вкусный. Он не знал, как подобраться к закрытому наглухо со всех сторон телу, поэтому шипел сквозь поцелуй и кусался. А тем временем у благовоспитанного Чонгука уши в трубочку сворачивались от ругательств, и в горле першило от каких-то смущающих слов, сказанных горячим шёпотом, но как-то не до этого было совсем. Чужие вездесущие руки очень отвлекали. Он почувствовал, как губам вмиг стало пусто, а причмокивающие звуки перестали раздаваться так близко. Парень перешёл на открытую часть шеи, выбивая из сдержанного Чонгука первые совсем не сдержанные стоны. Служитель откинул голову назад, невольно открывая больше пространства для поцелуев, и закусил свой кулак, свободной рукой цепляясь за чужие волосы. Его пугали собственные мысли о том, что «нельзя быть таким громким», но никак не «нельзя целоваться с незнакомыми парнями в церкви, да и в принципе в церкви, да и в принципе с парнями». Но он потом все свои грехи будет замаливать. Сейчас ему хорошо. Так хорошо, что даже страшно. Чонгук лишь на секундочку приоткрыл глаза, но этого хватило, чтобы заметить уставившиеся на него выцветшие глаза апостолов с икон. Ему казалось, они смотрят осуждающе, с нескрываемым упрёком. Он всего один раз за свою жизнь словил на себе такой взгляд от наставника, когда его мать рассказала, почему хочет записать сына в воскресную школу. Чонгук отпрянул от парня, крепко перехватывая за запястья чужие неугомонные руки. Его трясло от злости на себя и на этого странного прихожанина, а еще от нахлынувшего возбуждения, которое набатом било в ушах и в паху. Тэхён с шипением сквозь сжатые зубы отодвинулся от парня, самодовольно подмечая, что распухшие губы напротив, сбитое к чертям дыхание и гнездо на чужой голове вместо тщательно уложенных волос — целиком и полностью его заслуга. Чонгук выглядел рассерженно, он выглядел живым. На незнакомца смотрел бешено. На лице его читалось совсем непотребное и человеческое «какого хуя», грудная клетка прерывисто расширялась и сужалась, а руки сильнее сжимали чужие широкие запястья. Будут синяки, по крайней мере, Тэхён на это в тайне надеется. Он не любитель раздела «пожёстче», но видеть на своём теле следы, доказывающие реальность случившегося поцелуя, хочется. А еще лучше — прямо сейчас затащить парнишку в исповедальню, разобраться с этой чёртовой рубашкой и хорошенько отсосать, надрачивая самому себе под стоны захлебывающегося в новых ощущениях парня. Милашка-Чонгук явно ничего такого никогда не испытывал, и от этого у Тэхёна так сладко тянет внизу живота. — Ты… — Я Тэхён, — быстро собрался парень, облизывая свои пухлые губы в попытке еще раз ощутить чужой вкус. Чонгук подвис на секунду, наблюдая за ловким языком, из-за чего Тэхён смог, очаровательно улыбнувшись, вытащить свои руки из крепкой хватки. — А ты — вкусный. Собирайся быстрее, Гуки. Ладно? Тэхён в момент вылетает из помещения, оставляя Чонгука одного, с пульсирующими губами, горячими щеками и пробудившейся эрекцией. Он изо всех сил пытается вызвать в себе отвращение к происходящему, хотя бы каплю омерзения от липкости чужой слюны на шее, но не может. — Чёрт. Парень сжал в дрожащих руках деревянную спинку скамьи, ему хотелось плакать и молиться. Но как обращаться после всего этого Содома к Богу? Чонгук предал принципы, согрешил сам и позволил согрешить другому человеку. Ему было стыдно находиться в церкви, даже думать о том, что он сейчас стоит в окружении апостолов и может чувствовать все эти взгляды с икон. Чонгук понимал, что влип, но насколько сильно оценить не может. Ему слишком страшно. И ткань на новенькой сутане подозрительно смущающе топорщится. И всё из-за этого безбожника и варвара. Чонгук вообще-то не умеет ругаться и обзываться, но к этому подбирает заслуженное «придурок», что глухо отражается от расписных стен и поглощается почти осязаемой тишиной. Ему нужно затушить пару свечей, передать ключи работникам и можно будет отдохнуть. Но Чонгук подозревает, что домой сегодня так просто не попадёт. — Я никуда не ушёл, если ты вдруг надеешься на это, — раздался хриплый крик из-за двери, Чонгук против воли и с поджатыми губами кивнул головой. Всё-таки голос у незнакомца необычный и вообще. Он чувствует себя живым. Как будто только что проснулся от затянувшегося сна. Может, хотя бы на один вечер отпустить погулять настоящего Чонгука, что на привязи с детства сидит? «А что плохого может случиться?», — и Чонгук соглашается.