Кролики и удавы

Она просыпается с рассветом, за окном едва занялся алый всполох на линии горизонта, небо хмурое и северный холодный ветер бросает редкие снежинки в стекло. Людей, спешащих по делам на улицах еще нет и оттого мир кажется прекрасно-пустым, спокойным и очень тоскливым. Ханна забыла включить обогрев на ночь - заветная кнопка не горит на дальней панеле, но девушке жарко, она возится под плащом, не желая выныривать из полудремы. Ее кутает плотный запах можжевеловых ветвей, гари и сладковатый, терпкий – пота и разложения. Слишком резко, должно быть аромат намертво впитался в волосы и кожу за ночь, но Дива не против, она ходила бы, завернувшись в плотную ткань и не снимала бы никогда. Простыни под спиной смялись, перекрутились и больно упирались в свежую рану под лопаткой. Подушка сиротливо лежит на полу – Ханна тянется за ней, едва приподнявшись на локте, но не может двинуться. Она вздрагивает, чувствуя острое дежавю. Поперек талии ее обхватывает тяжелая мужская рука. Стальных когтей нет – есть настоящие, издертые и матовые, они венчают узловатые пальцы, обтянутые неестественно серой кожей. Привычных перчаток нет, как и шипатых наручей, но не понять кто лежит сзади невозможно. - Это сон, да? – Хриплым шепотом спрашивает Дива, осторожно, чтобы не потревожить повязку, разворачиваясь лицом к мужчине. - Да. Он в маске, мерцает багряными огнями сквозь узкие прорези, уже привычно пахнет одеколоном и гнилью, а еще, теперь, совсем немного – кровью. Или ей это только чудится. Ханна возится под тяжестью чужой конечности, пытаясь устроиться удобнее, утыкается носом в широкую грудь и обнимает – крепко и нежно – как только умеет. Ей не страшно, действие сильного обезболивающего, что вкололи ей вечером еще не прошло и все вокруг все еще было подернуто дремотной пьяной дымкой. Будто и вправду ненастоящее. - Я ведь… не обидела вас? – Раз это сон, значит спрашивать можно все что угодно. – Я не хотела… вот так, просто испугалась. - Нет. – Слышится гулкий лаконичный ответ. Она почти радуется одному глухому слову, жмурится и широко зевает, убаюканная чужим размеренным дыханием. - Меня Ханна зовут, - тихо бросает она и спрашивает, - а вас? Во сне разрешено все. Во сне нельзя умереть. А донимать вопросами свирепого монстра - очень даже можно. Он ведь сам ей приснился. - Жнец. - А еще как? Он не отвечает - долго молчит, и девушка снова проваливается в вязкую дрёму. Дива соскребает себя с кровати ближе к полудню - рана на спине воспалилась и безжалостно ноет под тугой повязкой, тяжелый плащ Жнеца плотно обмотан вокруг нее и Сон с трудом выпутывается из него. В комнате душно и жарко, воздух пропитан запахом терпкого мужского одеколона, исходящего от черной ткани. Ханна плетется в душ, на ходу скидывая изодранный комбинезон, она так и не переоделась вчера после допроса, уснула как есть, грязная и в подпалинах. Стягивает с себя все, кроме непромокаемой повязки, выпутывает остатки наушников из волос и долго разглядывает себя в зеркало. Тело укрыто синяками, ссадинами и мелкими ожогами, доставшимися ей от взрыва мекки, на скуле синеет пятно, а бровь рассечена и наскоро заклеена бежевым пластырем. Грудная клетка перебинтована. Она легко отделалась. Ханна старается не смотреть на шею - на ней отпечатки яростной хватки - фиолетовый полукруг, избегает взгляда на левое бедро и колени, те тоже в следах чужой злости, все исколоты и исцарапаны стальными когтями. Она вздыхает и закрывается в душевой кабинке, стараясь смыть теплыми струями чужие прикосновения. Ханне стыдно. Противно от себя. На допросе она не упомянула Жнеца ни разу, сказала, что не видела что именно взорвало ее робота, сказала, что сама выбралась из-под обломков, тщательно пряча комок черной ткани за спиной, сказала, что не помнит как поранилась, а еще, еще она сказала, что ей очень жаль. Это похоже на чертов стокгольмский синдром. Он же враг. Он чуть не убил ее, чуть не искалечил и вряд ли испытывал что-нибудь по этому поводу. Наемник просто хотел дождаться других Овервотч и использовать ее как заложника, как щит. А она напридумывала себе невесть чего. Спала под его плащом. Грезила о Жнеце в своей кровати. Она, черт подери, извинялась перед ним. Перед глазами вдруг мелькнул образ чужого безобразного лица, острые клыки в широкой пасти, кусок челюсти, виднеющийся сквозь изъеденную кожу щеки. Она содрогнулась и яростно потерла ладонями лицо. Из ванной выходит не удосужившись одеться, разве только перематывает волосы махровым полотенцем. В комнате все еще жарко. На кровати вольготно расстелилась черная ткань. "Я выброшу его" Дива смотрит на плащ почти с ненавистью, будто бы он - причина всех ее бед, сгребает его в охапку и несет к утилизатору, поднимает крышку и долго-долго разглядывает пустую металлическую коробку. А потом захлопывает ее с оглушительным стуком и оседает на пол, зарываясь лицом в жесткую ткань. Можжевельник, гарь и разложение. Она бережно складывает мятый свёрток поглубже в шкаф, достает джинсы, первое попавшееся белье и широкий свитер, закрывающий горло. Одевается, наскоро делает макияж, замазывает синяки, сушит волосы, быстро скидывает в сумочку пропуска, телефон да прочие мелочи, и идет к двери. Ее взгляд внезапно цепляется за панель на стене и она судорожно вздрагивает. Кнопка подогрева зловеще горит ровным желтым светом. Она не включала ее, точно помнит - не включала. Не могла включить. "Просто глюк системы, ничего больше" - думает она, остервенело давит на выключатель и вылетает из квартиры. Штаб-квартира Овервотч встречает ее новыми расспросами, медиками, упрекающими в наплевательском отношении к здоровью, а еще подозрительным и навязчивыми взглядами. - Ты уверена в том, что говоришь? - Спрашивает Джек. Они собрались в комнате для совещаний ввосьмером или всемером - она не считала - некоторые продолжают работать за портативными экранами, вездесущая Афина тихо диктует какие-то данные, большинство просто сидит, где придется и слушает. - Да, я уверена. - Устало повторяет Ханна. - Я не видела Жнеца. Почему вы так вцепились в него? - Потому что он ответил мне через твой передатчик! - Рычит Моррисон и бьет тяжелым кулаком по столу. - Он был там, убил свою цель и находился в том же месте, где была ты. Как ты могла не видеть его?! - Не знаю! - Дива говорит с нажимом, но голос ее дрожит. - Я уже сказала все! - Если это и вправду так, то как твой передатчик оказался у Жнеца, как ты выбралась из взорвавшейся мекки, как ты смогла выбить дверь в склад? - Солдат подходил все ближе с каждым новым вопросом. - Откуда на твоей спине раны от его когтей? А потом, ей прямо в лицо: - Почему ты покрываешь его? Ханна вскидывается, подрывается с места и злобно глядит в чужой визор. Ей страшно, на самом деле, она и сама не знает, почему не призналась, не сказала правду. - Я никого не покрываю. - Шипит она. - Я не знаю какого черта там забыл Жнец и откуда он взял мой передатчик. И я не знаю почему ты думаешь, что это он меня поранил. Они смотрят друг на друга со всей злостью на которую способны, конечно же, напускной, ненастоящей. Джеку все еще страшно, он думал, что девочка мертва, винил себя так сильно, что видел страшные картины изломанной девичьей фигурки каждый раз, когда закрывал глаза. А Диве стыдно. Невыносимо. Удушливо. - Брось, Моррисон, она права. - Вмешивается Лена, оттаскивая мужчину в сторону. - Жнец не оставляет живых, ты сам знаешь. - И то верно. - Бросает Уинстон. - Знаю. Ладно, у нас еще есть работа. - Солдат грузно оседает в кресло, но тут же выпрямляется. - У нас есть данные о предполагаемой цели Талона, выступать нужно сегодня же. Дальше идет стандартное обсуждение плана, назначение участников операции - Ханну, конечно же, не берут - и короткий инструктаж про место перехвата. Она не вслушивается, играет в змейку на телефоне. Что угодно, лишь бы не смотреть на товарищей. Телефон вдруг вибрирует в руках и выдает оповещение об одном непрочитанном сообщении. Номер неизвестный. "Как спина?" Это странно. Все, кто знает об ее ране находятся в этой комнате, вовлеченные в обсуждение предстоящей операции. Да и этот номер есть у немногих. "Кто это?" Ханна печатает быстро и незаметно, стараясь ничем не выдать себя. "Жнец. Так что со спиной?" Девушка подскакивает на месте и судорожно блокирует телефон. Ей пишет Жнец. Черт подери, как так?! Какое ему вообще дело до нее? И что она вообще должна сделать? Просто взять и ответить? - Все в порядке? - Обеспокоенно спрашивает Окстон. - Ты бледная. - Рана болит, - нервно оправдывается она, - наверное воспалилась. Трейсер кивает и настоятельно советует опять навестить медиков или пойти отдохнуть. Моррисон зыркает подозрительно, но ничего не говорит и Дива поспешно выходит прочь. А потом надрывно плачет в ближайшем туалете. День проходит быстро: из штаб-квартиры девушка едет в свой офис, долго сидит за набросками новой мекки, проводит стрим - поздним вечером ее смотрит много людей и она профессионально раздает легкомысленные улыбки. Она глотает сразу три таблетки обезболивающего и отправляется в свою квартиру. Уже ночь, на часах половина второго, когда Ханна добирается до постели. Она устала, больше морально, чем физически, выбросить из головы образы прошлого дня так и не вышло - они преследовали повсюду. А еще никак не получалось забыть об сообщении. Сон достает телефон и в который раз перечитывает короткий вопрос. Что ей делать? Что написать? "Нормально, у меня есть обезболивающие." Ответ приходит почти мгновенно, будто Жнец ждал сообщения с телефоном в руках. "Хорошо." Вряд ли от напишет правду, но ей и впрямь нужно знать: "Где вы?" "Север Китая." Джек с ребятами на другом конце Земли сейчас, поэтому Дива выдыхает, откидывается на подушку и блаженно прижимает экран к губам. Ее сердце волнительно щемит и живот сводит судорогой. Телефон вдруг оживает и вибрирует. "Кошмарная тут погода." Она быстро гуглит погоду в северной части Китая и кусает губы, печатая ответ. "Не любите дождь?" "Терпеть не могу." "Тогда отправляйтесь в Куала-Лумпур, там сейчас самый сезон для загара')" Она шлет дурацкий смайлик и глупо смеётся в подушку, стуча ногами по простыне. Если подумать, он совсем рядом, в двух часах полета от нее, должно быть, снова рычит, выстукивая своими когтями по экрану. Он присылает ответ минуту спустя: "Спи. Уже поздно" - Ну и ладно. - Фыркает Ханна, откладывает телефон на тумбу и крадучись, словно кто-то может заметить, идет к шкафу. Думает о том, что это самая глупая и странная ситуация в ее жизни. А еще очень опасная. Если кто узнает об этом разговоре - заклеймят предателем не разбираясь. Но ткань плаща кутает ее своим запахом, греет лучше любого одеяла и девушка засыпает, видя во сне можжевеловые леса. Где-то в Северном Китае Жнец отрывает куски плоти от еще живого солдата и жадно глотает, не жуя. Дива цепляет ногой что-то шелестящее, когда пытается высунуть ступню из-под плаща. Она мгновенно просыпается и привстает на локтях, жмурясь от боли под лопаткой. На кровати стоит мятый бумажный пакет. - Что за черт? - Шепчет Ханна и осторожно придвигается ближе. На верхней части пакета четыре сквозных дыры от когтей и несколько багряных разводов возле них. Открывать страшно - она почти уверена от кого этот подарок - по коже бегают мурашки и руки судорожно дрожат. Она распахивает пакет быстро, не давая себе передумать и со страхом смотрит внутрь. Апельсины. В пакете пять крупных апельсинов, больше ничего. На панеле возле двери горит включенная кнопка обогрева. Она валится обратно на простыни и трет лицо ладонями до красноты. Она не должна была отвечать, не должна была говорить с ним, не должна была спать в обнимку с его одеждой, она должна была умереть там, в горящей мекке. Она не должна радоваться сейчас. Но Ханна рада, почти щемяще счастлива. Это выглядит почти как нормальные отношения. И задумываться о том, как наемник попал сюда и что делал остаток ночи, не хочется. Она берет телефон и быстро набирает: "Спасибо?" Ответ приходит почти сразу. "Не за что." Последние сомнения развеяны, это и вправду Жнец. Целый день Ханна летает будто на крыльях, почти забывает о боли, о куче проблем и обо всем вообще. Страшный клыкастый образ стирается с ее памяти - его заменяет другой, бережно придуманный молодым девичьим воображением. Теперь мужчина представляется ей печальным призраком, заботливым и немного нелепым для этого мира, он прячет стальные когти и крепко прижимает к своей груди. В ее мыслях он больше не пахнет разложением, только можжевеловым одеколоном, не распадается на ядовитый дым и не гниет заживо - он спокойный, немного резкий и обжигающие горячий. Он хрипло зовет ее кроликом. Только розовые очки, обычно, бьются стеклами внутрь. Ханна возвращается в квартиру еще позже, чем вчера - чертежи новой мекки закончены и теперь началось изготовление деталей. Усталости почти нет, лишь немного ноет заживающая рана и девушка разувается в полутьме, не удосужившись включить свет. Скидывает с себя одежду - всю, кроме тонкого белья - и валится на кровать, мгновенно заматываясь в широкий плащ, как гусеница. С наслаждением тыкается носом в воротник и дышит, глубоко и часто, пока не начинает кружиться голова. Телефон жужжит новым сообщением и Сон суетливо выпутывается из своего укрытия и спешно, будто не успеет, хватает мобильник. "Понравились апельсины?" Она влюбленно улыбается, возбуждено тарабаня ступнями по полу и кусает губы, набирая ответ. "Очень". - Я принес еще. Он ткёт себя из клубков тьмы у прикроватной тумбы, в лапах - надорванный бумажный пакет. Он хрипло дышит, с нездоровым присвистом, капает темной жижей на ковер и подкрадывается ближе, ставя пакет на кровать рядом с девушкой. Та снова цепенеет, надломанно вздрагивает и резко бледнеет лицом. Придуманный ею образ оглушительно трещит в голове. - Спа...сибо? Жнец злобно фыркает в ответ, перебирает когтями и нависает над хрупкой фигуркой. Обдает собственным жаром, смрадом разлагающейся плоти и капает тягучей - не своей кровью - на голые коленки. Ему сегодня злее обычного. Он устроил кровавую баню пару часов назад, убивал, пожирал, кормил разваливающееся тело теплой жизнью, бесцельно выл, выдирая клыки из своего рта, ломал собственные кости, но все испарялось, отрастало и вытачивалось из черноты вновь. Голод не отступал, боль становилась все невыносимее. Его никто не стал трогать, забирать из места побоища или пытаться успокоить - побоялись, видя извивающийся клубок смертоносного смога. Трупов после него не оставалось, только иссушенные, скрюченные огрызки и ошметки обглоданных костей. Он не помнил как добрался до этого города, как преодолел две страны на пути сюда; помнит лишь апельсины на деревянном прилавке, бумажный пакет на витрине и сообщения в кнопочном телефоне. Девчонка улыбалась, когда читала то, что он написал, почти счастливо, так сладко... голод в подреберье срывался на визг. Он не помнит, зачем пришел. - Кролик. - Рокочет он и склоняется еще сильнее. Ханну откровенно трясет, она через раз дышит и загнанно смотрит вверх. - Вы ранены? На вас кровь... - Не моя. Она вздрагивает, подтягивает ноги под себя и отползает на другую сторону кровати, цепляясь за ткань лежащего у изголовья плаща. - Зачем вы здесь? - Образ тоскливого призрака в девичьих мыслях нещадно разбит и изломан. Ей больше не хочется можжевеловых снов и душного жара большого тела. Жнец - сама ярость, изъеденная голодными кровавыми струпьями, вывернутая наизнанку пародия на человека, выжженная собственной жестокостью дочерна. - Не знаю. Жнец опускается на кровать и подается вперед, к Ханне. Он плывет очертаниями - рассыпается дымным облаком и собирается вновь, только тягучие черные вихри обхватывают маленькое тело перед ним. - Что вы делаете? - Не знаю. Он правда не знает. Чужая сильная и молодая душа манит его, провоцирует. Хочется выпить ее до дна. И Ханна сдавленно пищит, когда ее обездвиживают, сгребают в кольцо когтистых лап одним слитным движением. Мужчина глухо рычит и прижимает ее к себе, вдавливая в свое тело, утыкается маской в хрупкую шею. Он двигается по-хищному плавно, обманчиво спокойный и почти безопасный, его снаряжение, маска и вообще все тело обжигающе горячие, точно его съедает лихорадка. Дива чувствует этот жар всем телом, на ней лишь белье, а наемник в полном обмундировании, даже в плаще - точно таком же, что оставил ей. Он ерзает маской по горлу и ключицам, усаживает себе на бедра, заставляет обернуть ноги вокруг его торса и крепко держит за руки. У него дрожат плечи. - Эй... - хриплым шепотом зовет Ханна, голос срывается от страха, - эй, тише, ну. Что же вы... Он воет и вгоняет стальные когти в ее кожу. - Я бы сожрал тебя прямо сейчас. Но это вряд ли утолило бы голод и избавило от агонии. Жнец не жалеет ни о чем. Оно того стоило. Просто сейчас, когда он поглотил слишком много после кратковременной голодовки, его наниты сошли с ума, немного времени - и боль утихнет, жажда станет терпимее и вернется состояние привычной холодной ярости. Нужно только переждать, застыть, затянуть поводок на максимум. - Все будет хорошо. - Неожиданно выпаливает Ханна. Она плачет от ужаса - слезы стекают по лицу и падают на белую совиную морду. Но она видит - Жнецу плохо. Не просто плохо, он разваливается на части, воет от боли и жмет ее тело к себе, будто это поможет. - Все пройдёт. Он замирает, прислушиваясь, чуть отодвигается, прижимается маской к мокрой щеке и укладывает Сон на простыни. Наваливается сверху большим невыносимо тяжелым телом. - Снимите маску? - Всхлипывает Ханна, но крепко обнимает поперек широкой спины, обхватить полностью не выходит, и она лишь сжимает ткань на чужих ребрах в кулачках. - Снова будешь визжать? - Не буду. Жнец хмыкает, недоверчиво перебирая когтями, но послушно поднимает руку, цепляет застежки и сдергивает с себя свое лицо, отшвыривая его на пол. Под ним - оскал окровавленных клыков свозь клубья дыма. Он выглядит еще злее, еще безобразнее, еще опаснее, чем в последний раз. Два багряных глаза уставились на нее внимательно, выжидая хоть какую-то реакцию, цепко оглядывают ее лицо и этот взгляд, кажется, ощущается физически. - Страшный? - Жнец вдавливает ее в простыни, чувствуя крупную дрожь чужого тела всем корпусом. - Да. Если ничего не сделать - ее сожрут. Ханна понимает это прекрасно, как и то, что Жнеца беспокоит ее мнение, иначе он бы не застыл, в ожидании реакции и не спрашивал ни о чем. Конечно ей, черт возьми, страшно. Но... Это он, он грел ее в том заброшенном складе, он дождался прибытия подмоги и не стал нападать, он включал кнопку обогрева на приборной панеле, потому что Сон забывала, он принес ей апельсины, по-старомодному слал ей смс-ки, спрашивая о самочувствии. Это он. Тот же самый, что пришел к ней сейчас, когда ему плохо. - Но знаешь что... - Дива говорит шепотом, громче не решается. Поднимает руку, медленно и осторожно, чтобы не спугнуть обезумевшее от боли и жажды существо над собой. Она вспоминает, как сладко засыпала под его плащом прошлой ночью и решается. - Мне так даже больше нравится. Ханна укладывает руку на то, что осталось от его правой щеки, гладит пальцами скулу, совсем случайно задевая кость в сквозной ране, постукивает ноготками по крепкому частоколу клыков и улыбается самой теплой улыбкой, на которую способна. Жнец фыркает недоверчиво, прихватывает зубами тонкие пальцы - не до крови, просто, из вредности; нагибается ближе к ее лицу и девушка почти не может дышать от веса громоздкого тела на себе. Он смещает одну руку ближе к ее голове, прихватывает подбородок, крепко держа его в одном положении, и впивается когтем в нижнюю губу, тянет вниз, заставляя открыть рот. А затем рычит, напружинившись и широко лижет в открытые губы. Ханна вскрикивает от неожиданности, ей кажется, он сейчас вцепится клыками в ее лицо, но ничего подобного не происходит. Мужчина скользит когтем между губ глубже, цепляет кончик языка, прижимает его к нижнему ряду зубов и ныряет горячим языком в ее рот, вылизывая изнутри. Его язык шершавый, обжигающий и очень настойчивый, проходится по небу, зубам, щекочет внутреннюю сторону щек, широкими мазками касается снова губ и подбородка. Дива чувствует острый вкус крови, странный сладковатый привкус и ужасный жар чужого, почти сухого рта. По-другому, конечно, не вышло бы. Она не думала о поцелуях со Жнецом, не представляла; но острота клыков-игл, беспорядочно испещряющих его челюсть, изодранные, почти отсутствующие губы давали ясно понять, что "нормально" не будет. Но ей не больно, немного, вообще-то, жутко и странно, но отвращения нет. Только потрясение. Наемник прижимает ее огромным телом крепко - не двинуться, он лихорадочно горячий, тяжелый, но отчасти дерганно-осторожный. Будто боится сломать. - Мне тоже. - Хрипит он, на мгновение оторвавшись от ее рта и цепляет чужую руку, закидывая себе за шею. И Ханна ярко чувствует твердость и жар мужских бедер, прижатых к ней и то, как Жнец прикусывает ее ухо страшными клыками, умудряясь не поранить, как скользит ниже клубками черного смога, как широко вылизывает шею и ключицы. Она понимает к чему все идет, но сделать ничего не может, хоть как бы ей не хотелось остановить его. Ей совсем не хочется быть разложеной полу-живым яростным монстром, измазанным кровью с ног до головы. Но сопротивляться с клыками у горла не слишком хорошая идея. Она пытается расслабиться, глубоко дышит, обхватывая чужую поясницу ногами, подставляет шею под осторожные укусы и гладит ладонями широкие плечи. Тянет вниз капюшон - под ним короткий взлохмаченный ершик темных волос, издертое левое ухо, второго - правого, почти нет. Дива зарывается в короткие лохмы пальцами, и массирует затылок, пока мужчина царапает стальными когтями ее живот. Она как-то внезапно остается без белья; последнюю деталь одежды с нее просто срезают, безнадежно раскромсав тонкое кружево. Но она не успевает почувствовать себя голой - Жнец укрывает ее своим телом, расщепляет собственную кожу в ядовитый смог и образует удушливый кокон вокруг дрожащего тельца и немного, совсем чуть-чуть проникает нанитами в него. Обвивает, подобно удаву. - Кролик. - Рокочет он и терзает впалый живот, в аккурат под кромкой повязки на ребрах. Ханна хочет что-то сказать, но теряется под шершавыми прикосновениями горячего языка. Ей жарко, обжигающе стыдно, тяжелый запах паленой хвои и разложения въедается удушливой какофонией в гортань - он невыносимо острый - сильнее в сто крат от извивающихся вокруг скоплений обезумевших нанитов и расщепленных клеток чужой кожи. И Жнец больше не осторожничает. Легкие укусы становятся ощутимее и болезненнее, когти впиваются уже до крови, выцарапывают узоры на коже, он сминает небольшую грудь в тяжелых ладонях, чуть касаясь сосков пальцами, сдавливает бока, мышцы предплечий, ног и ягодицы, грубо разводит ей бедра. И Дива беззвучно кричит, поджимая пальцы, когда он вылизывает ее между ног. Это остро, почти больно, слишком ярко, она тихонько стонет и всхлипывает, чувствуя как обжигающий язык проникает в нее, а когти полосуют ноги. - П-перчатки... - сбивчиво шепчет она, - снимите. - Зачем? - Ваши когти... очень больно. Жнец замирает, встряхнувшись будто ото сна, и приподнимается, оглядывая девушку. Она вся в порезах, ссадинах, укусах, синюшных опечатках зубов и пальцев, измазанная кровью - своей и чужой, натекшей с него. Но темные глаза лихорадочно блестят в полумраке комнаты, она тяжело дышит, бессильно раскинувшись на смятых простынях, влажная и раскрасневшаяся, прижимает ступни к его бокам. - Хорошо. - Соглашается наемник и расстегивает неподатливые застежки на наручах и перчатках, а потом, поразмыслив, дерганно срывает с себя новый плащ, тяжелые патронажи, наплечники с нагрудником, металлические элементы брони на животе, поножи и громоздкие сапоги. Гремит застежкой сложного ремня с непонятными титановыми пластинами и стягивает водолазку. Жнец, наверное, жив лишь отчасти. Он изъеден и испещрен шрамами, странными сухими язвами, открывающими куски ребер под неестественно серой кожей. Но у него большие руки, сильная шея и широкий разворот плеч, мышцы крупными узлами перекатываются под грубой шкурой и он почти красив в своей безобразности. Мужчина не дает опомниться, укрывает собой маленькое тело, кожа ощущается раскаленной при соприкосновении, а еще сухой и шероховатой. Утыкается в длинные волосы и ласково трется носом о висок. - Расслабься. - Хрипло шепчет он, а затем резко толкается внутрь, цепко удерживая за шею и бедро. Тельце под ним тесное и податливое, мелко вздрагивает, когда он начинает грубо вколачиваться в него, вбиваясь так сильно, что девчонка захлебывается криком. Жнецу нравится. Он укладывает тонкие ноги себе на плечи, просовывает под спину руки и приподнимает над простынями, удерживая на весу. - Жнец, - трогательно всхлипывает Дива, жмурясь от острой боли, - Жнец, пожалуйста... Он берет ее злобно и безжалостно глубоко, скалит острые клыки и по-звериному рычит, щуря багряные глаза. - Пожалуйста что? Ее сводит судорогой при каждом грубом вторжении, низ живота пульсирует жгучей агонией, она теряется от напора и почти не осознает себя. Слишком много, слишком больно, слишком безжалостно. - М-медленнее... - Он, конечно же, не остановится, но может быть так будет легче? - я не могу больше... вы убьете меня. - Медленнее. - Глухо повторяет мужчина и цепляется внимательным взглядом за девичье лицо. - Вот так? Жнец почти останавливается, замирает в ней, а затем плавно и осторожно толкается внутрь, касается остатками губ чужого подбородка и выдыхает горячий воздух куда то в шею. Повторяет движения еще и еще, мягкий, старательно ласковый, тихо урчит на ухо. И Ханна чувствует мурашки, расползающиеся по коже. Ноги немеют, а перед глазами - алые всполохи в непроглядной тьме. Она громко стонет и подставляет горло Жнецу. Тот лишь гулко смеется, фыркая, и целует тонкую шею, пока девчонка цепляется за его плечи. Так гораздо приятнее. Наниты почти успокоились и больше не расщепляют его тело на рваные ломти. Он и сам уже не сходит с ума, разве что немного - от неуклюжих движений навстречу. - Жнец... - шепот бесцельный, просто из-за необходимости что-то сказать. И Дива повторяет это слово снова и снова. - Жнец... - Гэбриэл. - Гэбриэл. - Послушно повторяет она и наемник стервенеет. Вколачивается в хрупкое тело грубо, как уже делал, кусает плечико, но Ханна больше не просит ни о чем, не плачет, только кусает губы и неожиданно сильно сжимает его ногами. Его накрывает удушливой волной резко и целиком, давно забытое чувство затмевает агонию и Жнец слепо тычется лицом в тонкие ключицы, в попытке отдышаться. Маленькие ладони гладят его по широкой спине, утешающе ласкают волосы и он снова урчит. Насилу отстраняется; аккуратно выходит и касается теплых губ клыками, имитируя поцелуй. А потом перекатывается на бок, сгребая Диву в охапку когтистых рук, шипит на неудобно упирающийся в спину апельсин, но не убирает его - и так хорошо. Ханна обнимает его поперек груди. Теперь даже отлично. Кроликам не место рядом с удавами, иначе они будут съедены тот же час. Ну и ладно.