Фаворит

             Дорогие друзья, к сожалению, не обнаружила здесь возможности оставить комментарий до или после части (была ли такая функция вообще?), поэтому прошу прощения, отнимая у вас время от прочтения новой главы.       Желаю вам счастливого Нового Года, пусть все ваши мечты сбываются, неприятности обходят стороной, а ваше безграничное терпение окупалось сполна отныне и впредь.       Однако ж в первую очередь я дарю новую часть "Фаворита" моей музе, моему гению и бете – моя дорогая, без тебя это бедное дитя оставалось бы незаслуженно заброшенным с первого смешного четверостишья много лет назад в богом забытой переписке. Поэтому всё оно целиком и полностью твоё, тебе и для тебя.       А ещё под твоей подушкой лежит письмо для некой Н.       Даже не знаю, откуда оно там взялось, но, наверное, его тоже стоит прочесть. Кто знает!       С Новым Годом и приятного чтения!

***

      Первое лето в графской усадьбе выдалось дождливым: серое небо хмурилось грозами и громом, приносило с собою ураганные ветры и омывало дороги лужами и ручьями, делая невыносимым любое путешествие.       Даже дорога от поместья до конюшен иной раз давалась с трудом.       Тоша всегда ненавидел дожди — всякая непогода была ужасной неприятностью для любого нищего, чей хлеб добывался на улице, и, коль снега да дожди прогоняли с лика города любого прохожего, делать беднякам тоже становилось нечего. Значится, и голод тогда становился проблемой ещё более насущной, а все болезни разом обострялись и обгладывали кости как дикие звери.       И каждый раз, стоило непогоде задержаться на несколько дней кряду, Тоша чувствовал себя слабо и болезненно, словно вот-вот разобьёт его простуда.       Однако, это так же была первая летняя гроза, когда у Антона ничего не болело и дождь он слушал в теплоте и сухости большого дома, распивая с Акулиной чай в малый перерыв меж домашними заботами, не волнуясь о том, будет ли у него еда на вечер или на утро.       За окном сверкала молния, капли дождя бились в стёкла, и ветер тиранил верхушки деревьев где-то там, вне их поля зрения, покуда они сидели за столом, слушая ворчание грозы.       Антон, наверное, впервые за всю свою жизнь понимал, почему находились люди, любящие серую промозглую сырость, и потихоньку начинал проникаться ею сам — так легко и просто было наслаждаться дождём, когда жизнь твоя не зависела от прихотей природы. Акулина рядом с ним, не изменяя своей привычке, причитала на каждый рокот грома и вспышку молнии, однако ж не забывала опускать сухарь в кружку чая и класть его в рот — в этом тоже было то чувство уюта, которое Тоша никогда не испытывал, и потому жадно наслаждался всем, что было вокруг него, словно пытался испить до дна бездонную чашу.       Весь остальной дом, казалось, разделял размеренное смирение Антона, и хозяева с гостями последние дни выбирали только тихий досуг — Сергей Борисович с Дмитрием Темуровичем прекратили частые склоки, хоть и не смирились с наличием друг друга в одной комнате до конца, Екатерина Андреевна раскладывала пасьянс в компании Настасьи Сергеевны, читавшей книги вслух, когда была не занята бумагами и работой в верхних этажах поместья.       Наверное, один только Арсений Сергеевич не находил себе места от безделья и ходил по комнатам смурнее грозовых туч, запертый в четырёх стенах как узник.       Ранее, пока погода ещё дозволяла, граф пропадал на конюшне с самого раннего утра, периодически даже вместе с Сергеем Борисовичем, и не возвращался в поместье почти до обеда. Антон очень жалел, что утро было самой загруженной частью дня в его распорядке, и ему почти никогда не удавалось вырваться, чтобы поглазеть, чем занимаются господа — уж Акулина была скора на придумывание всякой работы до пробуждения остального дома и выскочить за порог по любому надуманному поводу было невозможно.       Однако догадаться, чем занят граф, было легко — Арсений Сергеевич часто возвращался замученный и потный, а однажды вошёл в дом, прихрамывая, что долго пытался скрыть, весь день проведя сидя на диване в гостиной, и на Антона, заставшего его, посмотрел так жалостливо, приложив палец к губам, что Тоша потом старательно избегал попадаться на глаза всему дому, лишь бы никак не выдать своего волнения за Арсения Сергеевича.       Хромота, конечно же, вскрылась в тот же день. Сергей Борисович честь графа защищал жарко перед Настасьей Сергеевной и Дмитрием Темуровичем, жизнью клянясь, что ничего страшного не случилось и несмотря на то, что Соболь («Козёл!» — беспощадно поправляла Настасья Сергеевна) искусно владел всеми техниками боя и обладал основательной гадкостью характера, переживать нечего, это абсолютно нормальный процесс обучения молодой лошади. К тому же граф им не хрустальный — завтра уже всё пройдёт.       В наказание доктор запретил нагрузки минимум на неделю.       Антон видел Арсения Сергеевича выбегающим утром во двор уже через два дня.       А потом хлынули дожди.       Арсений Сергеевич слонялся по поместью тенью, нервируя остальных жителей дома, и, когда Настасья Сергеевна выгнала его под хохот Екатерины Андреевны, чтоб не мешался своим детским канючеством в другую гостиную, засел в обеденном зале.       Антон так его и застал опосля своего краткого перерыва, собираясь накрывать господам на стол.       При его появлении в обеденной, Арсений Сергеевич даже не поднял головы — он сидел на диване, полуобернув корпус к высоким окнам, положив на спинку мебели локоть и тяжело погрузив подбородок в ладонь. Одно его колено для удобства лежало согнутым на диване, пока другая нога оставалась стоять на полу, а бледное лицо в невыразительном холодном отблеске оконного света выражало нечто задумчивое и печальное.       Граф снова скучал, понял Тоша, но посчитал себя недостойным нарушать хозяйскую меланхолию, занявшись обыденными делами. И то, что Арсений Сергеевич не обращал на него внимания, устремив свой взор на грозовой пейзаж за окном, ускорило дело многократно — Антон не знал, как бы удержал посуду в руках в этот раз, если бы случайно поднял взгляд и понял, что синие глаза наблюдают теперь за ним.       Да только Тошина удача не могла длиться вечно.       — Отдыхаешь? — спросил граф, и Антон вскинул вверх брови. В его руках была зажата стопка чистых тарелок, которые он выставлял на скатерть.       — Я не отдыхаю, Арсений Сергеевич, — аккуратно отозвался он, не совсем понимая, куда может вывести этот диалог.       — А хочешь?       Антон совсем растерялся, не понимая, чего от него хочет граф и какого ответа ждёт. Оба смотрели друг другу так продолжительно, что за окном успела сверкнуть молния и после за нею с многократным опозданием зашумел ворчливый гром.       — А вот хочу, — на удачу сказал Антон — Арсений Сергеевич, в отличие от его сестры, вряд ли бы вложил в свои слова проверку, чтоб поймать его на лени или невежестве, к тому же, это было бы совсем несправедливо после всех тех разов, когда граф намеренно вытравливал из Тоши всё раболепие.       — Так окончи и пойдём отдыхать, — довольно согласился Арсений Сергеевич, словно сделал Антону большую милость, и прежде, чем Антон рот раскрыл в бессилии, отвернулся обратно к окну с довольной улыбкой, будто бы сделал что-то важное и действительно освободил от забот. Даже лицо графа просветлело и морщинки собрались возле его хитрых глаз.       Плут и мошенник, вы, Арсений Сергеевич, хотелось бы сказать Антону, но он лишь продолжил работу, словно бы ответная улыбка сама собой не тронула его губ.       Когда уж всё было на столе и осталось лишь созвать хозяев на обед, Арсений Сергеевич, вопреки ожиданию Антона, действительно таинственно появился рядом и дёрнул за рукав, уводя с собой. К тому времени Тоша почти привык к внезапному интригующему поведению графа, почти не удивляясь тому, что может выдумать молодой хозяин — вероятно, он бы даже не удивился, если бы однажды обнаружил его, висящим вниз головой на двери, или завтракающим на троне из наставленных друг на друге стульев.       Слава богу, пока такого не было, но Антон чувствовал — Арсений Сергеевич припас свои козыри в рукаве.       Из обеденной комнаты они вышли к зале, где стояло фортепиано, и граф торопливо приставил к бархатной концертной табуретке дополнительный стул.       Антон немного пожалел, что вместо того, чтобы висеть на двери, Арсений Сергеевич выбрал ещё более чудное развлечение.       — Доводилось играть, Энтони? — спросил граф, усаживаясь за инструмент и открывая его крышку. Его пальцы любовно и быстро провели по черно-белым клавишам, словно разгоняя с них сонливую дремоту серого дня, а спина его тут же выпрямилась с вышколенным годами изяществом.       Антон, ещё стоявший столбом, воззрился на графа со скорбным выражением лица и молчал, ожидая, пока Арсений Сергеевич поймёт, у кого спросил такую глупость. Порой граф искренне забывал, кто и что здесь Тоша — и с одной стороны это было приятно, а с другой приводило в недоумение и Антона, и весь остальной дом.       Наконец, не услышав ответа, Арсений Сергеевич обернул к нему голову немного растерянно, и светлое его лицо выражало искреннее, неомрачённое и тенью задумчивости, замешательство.       — Нет, — наконец сдался Антон, усаживаясь на стул рядом. Руки он держал на коленях так осознанно и выразительно, как только мог — уж очень мало было у него самого доверия к своим длинным конечностям и точно уж они не подходили для столь тонкого в обращении инструмента.       Арсений Сергеевич отчего-то считал это чепухой и развернулся к фортепиано, расправив плечи и элегантно поставив лёгкие запястья над клавишами.       Он играл что-то быстрое и незатейливое, однако Антон всё равно терялся в этой музыке, словно Арсений Сергеевич вновь играл очередной шедевр, хоть и догадывался, что это нечто простенькое, чтобы разогнать по пальцам кровь. На секунду даже показалось, что граф и вовсе о нём, сидящем рядом, позабыл, и Тоша даже не чувствовал себя обделённым вниманием — он бы слушал и слушал, затаив в груди дыхание, как молодой хозяин играет.       Особенно, когда оно вот так, с импровизированным камерным концертом, и так близко, что исполнитель от него на смешном расстоянии — если уж совсем обнаглеть и украдкой голову склонить, можно и на чужое лицо полюбоваться: и улыбкой этой смешливой, и чёрными волосами, чуть спадающими на лоб.       Про глаза уж синие Антон сам себе запрещал даже в мыслях упоминать, чтоб вовсе не терять рассудка, и даже злился сам на себя, коль вскользь вспоминал о них без причины десятый раз на дню.       Наконец граф окончил игру, правда, слегка скомкано, словно в итоге совершил не то, чего хотел — Тоша уж и не знал, в чём была задумка, и даже если граф попал мимо нот, он бы при всём собственном желании не заметил бы осечки.       — Теперь ты, — сказал Арсений Сергеевич, и Тошу едва на месте не подбросило.       — Я ж не умею, — отозвался он почти в панике, оглядев черно-белую гладь клавиш, где и непонятно было, за какую из них браться. Казалось, если Антон и коснётся их, то раздавит, растопчет, изничтожит, и не будет ни музыки, ни радости, ни счастья.       Арсений Сергеевич напугал снова — рук, которыми Антон аж вцепился в свои колени, коснулись чужие пальцы, и Тоша уж не знал, как удержался на стуле, не упав замертво на пол прямо там, обливаясь холодным потом и одновременно обжигая щёки и уши раскалённым, как жар от печки, смущением.       — Пробуй. — Граф насильно поднял одну из его рук собственной горячей ладонью и поставил поверх клавиш, но оставил так, чтоб пальцы ещё их не касались, но уже словно бы манили на себя нажать.       Антон заскучал по чужому прикосновению в то же мгновение, как Арсений Сергеевич отклонился от него в сторону, как бы не мешая, и решил, что раз простое движение от него требуют — так он его и совершит.       Белая клавиша долго не воспроизводила звук, когда Тоша медленно давил на неё сверху пальцем, пока в итоге, достигнув всей своей глубины, не выдала жалобно-высокую ноту.       — Нет, — граф слева ударил пальцем по другой клавише, — надо так.       Прямо так Антон по клавише стучать не хотел, ладони его были грубые и сразу будто совсем не его, а клавиши, несмотря на гладкую свою холодность, уж точно не к такому обращению были привычны. Впрочем, следующая нота из-под пальца Антона вышла звонкой и прочной — Антон так сильно вглядывался в полотно под пальцами руки, что наверняка половину звука собственным взглядом и испугом извлёк.       — Теперь ты умеешь играть, — довольно кивнул Арсений Сергеевич и задорно стукнул Антона плечом в плечо. Антон удивлённо взглянул на графа, который вновь волшебно поставил руки над инструментом. — Жги, когда скажу.       — Жми, — рефлекторно поправил Тоша, и Арсений Сергеевич длинно выдохнул и закатил глаза, но благодушие с его лица не сошло, даже напротив — в глазах запрятались задорные искорки, и он поспешно согласился, снова пихнув Антона плечом, мол, не отвлекайся, ты ж и так всё прекрасно понял. — А куда жать?       Граф не выдержал и рассмеялся. Его горячие ладони вновь взяли податливую Тошину руку и поставили над одной конкретной клавишей с правой стороны инструмента — над теми, что звучали выше и жалобнее всех остальных.       Уж и не знал Антон, как он удержался от соблазна забыть её тут же, лишь бы Арсений Сергеевич ещё раз руку его взял и снова поставил на место, как должно. Но очень уж на дурачка не хотелось быть похожим сильнее, чем уже он есть, и нужная нота на глади точно таких же несчётных белых клавиш запомнилась ему как имя собственное, данное при рождении.       Сперва Антон боялся, что не поймёт сигнала, когда ему стоит выдать ноту, но Арсений Сергеевич очень выразительно и театрально кивнул ему головою, что Антон невольно фыркнул, сдерживая улыбку.       Сцена выходила донельзя комичной — граф играл быструю мелодию с профессиональным запалом и лёгкостью, чтобы в конце подать знак на завершение каждой его отдельной небольшой части, и тогда уж Антон, сгорбленный над инструментом от напряжения и усилия, бил по одной только ноте так, словно бы от него зависела вся успешность неожиданного концерта.       С каждым разом Арсений Сергеевич делал знак на завершение всё шире и выразительнее, в конце исполнив в воздухе такую размашистую черту носом сверху вниз, что Тоша не выдержал и рассмеялся, промахиваясь мимо доверенной ему ноты, и граф захохотал ему в унисон, небрежно роняя руки себе на колени.       Антон не помнил времени, когда искренне смеялся до слёз, сыплющимися из глаз искрами, да так, чтоб сразу хотелось и обнять самого себя, и ногами забить по полу как ребёнку от счастья — и руки сразу стали будто ещё длиннее, словно в это мгновение можно было обхватить ими мир, но Тоша лишь прижал их к груди, лишь бы не стронуть ничего лишнего, и отклонился чуть назад, не сдерживая хохота.       Когда уж пришло понимание, что смеётся он теперь один, в груди стало холодно, и сердце укололось о страх, коий до сих пор никак не получалось перебороть, и смех застрял где-то в горле, оставив одну только мысль — сейчас бы провалиться сквозь землю и носа не казывать в бальные залы и комнаты, где бы снова можно было найти себя неловким, шумным и неудобным.       Арсений Сергеевич, однако, глядел на него странно — от смеха он сам стал розовым, словно наконец бледность, что Дмитрий Темурович, называл нездоровой, но весьма в пределах нормы аристократичной их с Настасьей Сергеевной крови, излечилась. Впрочем, замер он при этом как-то неудобно, словно в этот самый момент сам был пойман на горячем и не знал, что теперь с собою делать — так и застыл на полувздохе, потрясённый и чуть потерянный.       На помощь им обоим пришла гроза, о которой уж они и позабыли — тёмные тучи, совершив почётный круг, вернулись к поместью усилившимся ливнем, молнией и громом.       — Обед, кстати, подан-с. — Антон вдруг вспомнил о собственной работе и о том, как весь дом уж на полчаса как отстаёт от привычного расписания.       Впрочем, едва ли Арсения Сергеевича заботило это в данную минуту, в ответ он лишь слегка кивнул головою, и Тоша принял это как знак отправляться по делам, которые его ещё ждали и в доме, и на улице.       Удаляясь из залы, Антон ещё чувствовал на себе растерянно-изумлённый взгляд этой синей пары глаз.       С обеда Антон сбежал чуть поспешно, Акулина вслед поворчала на него для порядку, но отпустила без особых проблем, и Тоша был благодарен ей сверх меры, надеясь отчистить голову от всякой ерунды.       В конюшни он вбежал чуть запыхавшийся и мокрый от дождя, застав Кузьму лениво прибирающимся в коридорах. Прямо в проход на сапогах он снёс всю грязь с дорожки от самого поместья, забыв отбить подошву при входе от волнения, и Кузьма, оглядев это безобразие, всучил Тоше метлу и велел приступать.       Тоша приступил.       Работать было легко — как и хотелось, никакая шальная мысль не щекотала ему голову, только знай себе маши метлой от стены до стены.       После коридоров следовало убрать все денники — Кузьма с доходчивостью деревенского мужика объяснил, что их никак не следует путать со стойлами, раз Антон у них такой учёный, коль графские книжки читает и до сих пор не ведает подобных вещей.       Антон кивал скорее как само собой разумеющееся, слушая вполуха, как конюшенный добрым словом поминал Сергея Кондратьевича, страстного лошадника, по чьему указанию вся эта красота неописуемая и была возведена. Точно уж не для того, чтобы Тоша потом своим нищенским невежеством оскорблял память о нём, обзывая всё как попало до сих пор.       Настасьина Рогнеда как нарочно заголосила со своего места.       Первые минуты Тоше хотелось огрызнуться, но сверху по крыше барабанил летний насыщенный ливень, и отчего-то ругаться не хотелось — голос Кузьмы в конце конов полностью слился с этим шумом, и Антон продолжил работать.       Денник так денник — теперь он запомнил.       Последнее его дело было самое излюбленное, и Антон проводил бы в конюшне намного больше времени, если был бы освобождён от прочих забот по хозяйству. Соболь уже ждал его, высунув морду навстречу, шлёпая губами и задорно качая головой как заведённая игрушка — Антон всё никак не мог наглядеться на него такого, сколько бы раз не захаживал его проведывать.       Указания Арсения Сергеевич для своего излюбленного питомца Тоша исполнял ревностно и со всею отдачей: вороной жеребец был вычесан, обласкан и одарен такими комплиментами, каких не удостаивались ни одни императрицы на всём белом свете. Хвост его всегда был в порядке и отчищен от соломы, жемчужная трещина на носу отмыта до чиста и сияла чуть ли не ярче с каждым днём.       Даже дорогие камни на подаренном Надеждой Александровной ошейнике не горели с такой броскостью, хоть и их Тоша не обходил своим вниманием.       И порой Антон даже не знал, кто сильнее гордится Соболем — он сам или Арсений Сергеевич, потому как глаз не уставал на него глядеть и рука всё тянулась холить по чёрной бархатной коже, заглядывая в умные сорочье глаза.       Соболь позволял с собою делать всё, чего бы Тоше не вздумалось, и он очень надеялся, что это не только потому, что у него всегда был маленький гостинец за пазухой, который конь ловко выманивал своими губами из кармана и Тоша со смехом позволял общупывать себя каждый раз, не уставая от этой игры никогда, особенно радуясь, что Соболь не пускал в ход зубы.       Та же Рогнеда, как хищница, откусила бы ему уже плечо.       Кузьма на их баловство только хмыкал и ворчал — Соболь к нему, напротив, был довольно груб и редко когда не крысился без всякой веской на то причины. Впрочем, конюшенный был только рад всю заботу о новом жеребце сбросить целиком и полностью на плечи Антона — неделанной работы и так хватало — а сам только иногда, коль времени у Тоши не было, кормил и вычищал денник.       Так прошла неделя дождей, и в первый из дней, когда солнце наконец лениво выкатило красный бок на небесный свод, весь господский дом непременно решил потчевать на свежем воздухе — истомились в четырёх стенах все, особенно Настасья Сергеевна, особенно от собственного брата, коий снова стал пропадать с новым своим приобретением от зари до зари.       Так что в этот день завтрак подавали на веранде. Антон неспешно носил блюдечки да чашечки, уставляя утварь по науке, как Акулина наказывала, аккуратно приставляя серебряную ложечку к ложечке и ажурную салфеточку к салфеточке — уж больше молодой хозяйке в неаккуратности его было упрекнуть исключительно невозможно.       Погода стояла жаркая, воздух, ещё наполненный влажностью, скоро прогрелся как на отопленной печке, и Антон, только нашедший уют в непогоде, вспомнил, как на самом деле любит солнце. Чтоб так, висело оно над ним как яблоко на самом высоком дереве в саду, и было хорошо только оттого, что оно там и оно есть — может, однажды его отведает.       На крыльце уж появился Дмитрий Темурович в своей привычной педантичной одежде и с маленькими очками на носу. Он стоял, сложив за спиною руки и подняв к небу голову, с прищуром ловя его лучи и вдыхая утренний свежий ветер, несущий с полей запах ещё влажных от дождей и росы трав. Антон уж почти окликнул доктора приветствием, отвлекаясь от собственных чашечек, как рядом, чёртом из табакерки, явился Сергей Борисович в лихой, кое-как подвязанной рубахе.       Тоша аж проглотил язык от удивления, привычно уже пряча голову в плечи — господа так быстро портили друг дружке настроение, что оказываться меж ними было мало охоты.       Однако и казак, и доктор в этот раз молчали, словно принимая правила негласного перемирия. Солнце ласково грело их обоих и одинаково любило всю землю разом, что явно шло на улучшение общего настроения.       Сергей Борисович, наконец, сошёл с крыльца, привлечённый чем-то у самой первой ступеньки, и это что-то так увлекло его, что он даже присел на корточки. Дмитрий Темурович глядел на него молча — сперва как-то настороженно, с предупреждением, но чем больше казак молчал, тем скорее разглаживалась глубокая складка меж его бровей.       — О! — сказал Сергей Борисович, указывай пальцем на махонькую ромашку, пробившуюся сквозь глухие доски крыльца, и отчаянно тянущуюся, как и всё, к свету, и широко заулыбался своему махонькому открытию.       Дмитрий Темурович, стоя на месте, нелепо заулыбался в ответ.       — Только не рви, — отозвался наконец доктор. И Антон подумал, что вот оно — разругаются вот прямо сейчас.       — Да я и не собирался, что ты начинаешь, — отмахнулся Сергей Борисович, мягко подхватывая неформальный тон и ничуть не горячась. — Пусть растёт себе.       Удивительный день выходил, решил Антон, и начался даже не с драки.       Даже самому опосля захотелось посмотреть на эту ромашку у крыльца, чтобы запомнить и ненароком не сшибить. И вправду — пусть растёт.       Завтрак прошёл без колкостей и напряжения. Настасья Сергеевна и Екатерина Андреевна дружески болтали, не уставая от компании друг друга, покуда Дмитрий Темурович и Сергей Борисович, уже давно друг другом сытые по горло, наслаждались свежезаваренным чаем.       Арсений Сергеевич по новой своей привычке к завтраку не явился.       — Когда переломает шею — закопаю за баней, — строго сказала Настасья Сергеевна (не «если» молвила — «когда»!), чопорно ставя чашку на блюдце. — Полон дом гостей, а он хуже беспризорника.       Екатерина Андреевна громко рассмеялась.       — Да мы уж с Сергеем Борисовичем безобразно загостились, яхонтовая моя, чай пора и честь иметь.       Казак на это заявление вдруг встрепенулся, Антон со своего места увидел, как тысяча мыслей, словно наскоро перелистываемая книга, отразилась на его лице.       — Смею просить Настасью Сергеевну разрешения погостить ещё, не могу без внимания нового жеребца оставить, — сказал он, и молодая хозяйка изогнула брови.       — Выкупить намерены?       — Если подвернётся случай. Да и если нет — уж простите мне мою слабость, охоч я до этой науки.       Дмитрий Темурович посмотрел на Сергея Борисовича поверх очков с лицом абсолютно каменным, и казак делал всё, лишь бы в ту сторону даже случайно не повернуться.       — Сергей Борисович, я вам всегда рада, а брат мой тем более, поэтому оставайтесь, сколько пожелаете, — кивнула Настасья Сергеевна, впрочем, таилось в ней ещё что-то, чего она из воспитания своего не сказала, слишком уж смирно Сергей Борисович за себя просил. — А если и козла у Арсения выкупите — прописывайтесь насовсем, только коня этого где-нибудь у себя попридержите. И изводите Дмитрия Темуровича поменьше, это уже прошу от себя, он тут всё-таки на службе.       Доктор сцепил челюсти, но мужественно промолчал.       — Обижаете, Настасья Сергеевна, это моё самое любимое!       Казак разразился смехом, подхватываемый Екатериной Андреевной. Настасья Сергеевна же сохранила нейтралитет, не желая оскорбить доктора, который запунцовел от шеи до лба, но ни сказал ни слова, чем спас всю лёгкость последующей трапезы.       Екатерина Андреевна распорядилась отбывать на следующий день, как пообсохнет дорога. Сергей Борисович вызвался сопроводить её повозку до Петербурга, и Настасья Сергеевна, желая подольше остаться с подругой, решилась выехать им в попутчики.       — Как царицу в кортеж собирают, — пожаловалось Екатерина Андреевна Антону, сносившему дамские чемоданы с её гостевой комнаты.       Тоша пробубнил что-то в ответ, желая сказать, может быть, а почему она и не царица, но как-то засмущался произнести членораздельно вслух. Впрочем, Екатерина Андреевна уловила всё в точности и игриво взяла его под локоток, несмотря на поклажу, что тот уже нёс.       — Ох, Антошка, посмелее бы тебе язык и далеко пойдёшь! — С крыльца они спустились вместе, прямиком к подготовленному экипажу.       Кузьма скоро собрал коляску и запряг двойку гостевых лошадей, на вожжах же сидел чернявый извозчик, которого Тоша до того не видел, но, впрочем, тут же забыл про него вовсе, завидев картину интереснее.       Сергей Борисович уже оседал Атамана и сидел на нём как на лавочке, перекинув обе ноги по одну сторону и залихватски одну из стоп в высоких сапогах уперев себе в колено. Его офицерский мундир и казачья шапка уже были при нём, и Антон, привыкший уже к казаку, который расхаживал по двору в рубахе, как простой мужик, невольно задержал на нём взгляд, будто бы заново осознавая, что Сергей Борисович — всамделишный настоящий офицер       Мундир его, несмотря на некоторую сохранившуюся небрежность, был вычищен с присущей военным педантичностью, и Тоша чувствовал, что стоило Сергею Борисовичу только захотеть, и пропадёт из его чёрных глаз это смешливая хитринка, исчезнет вся расхлябанная небрежность, и офицерская выправка выйдет наружу с холодным бесстрастием.       Погрузив чемоданы в экипаж, Антон учтиво подал руку Екатерине Андреевне и помог той сесть.       — Антош, точно не хочешь со мною поехать? — снова начала пышная женщина, скорее даже по инерции наслаждаясь, как куксится и смущается Антон. — Уж с этими графьями я слажу.       — Да забирайте вы кого хотите! — громко вдруг сказала Настасья Сергеевна под аккомпанемент стука копыт. — Сергею Борисовичу — коня, тебе, Катюша, — Антона. Арсения под замок, пока не успокоит истерику, и тогда я выдохну.       Антон обернулся на голос, сражённый увиденным во второй раз.       Настасья Сергеевна сидела на Рогнеде на мужской манер в мужском же платье. Аристократичное лицо её раскраснелось от недолго аллюра от конюшен, и вся она, строгая и величавая, верхом на орловской рысачке, воспроизводила неизгладимое впечатление высокой власти и неоспоримого авторитета.       Антон почти с благоговением вспомнил Надежду Александровну, бывшую хозяйку Соболя, показавшуюся впервые перед ним в столь же дерзком для молодой дамы одеянии, и почти поблагодарил её за то, что сейчас удержал себя от раскрытого до земли рта. Увидь он Настасью Сергеевну в таком виде, да без подготовки, не зная, что так можно, уж точно бы проглотил язык.       — Ага, так он нам и того, и другого отдал, — фыркнул Сергей Борисович, почувствовав необходимость тоже собраться, выпрямился на Атамане и сел как должно, сразу став и выше, и презентабельнее, под стать Настасье Сергеевне.       Права была всё же Екатерина Андреевна — сопровождение у неё воистину царское.       — Разбаловали его заграницей, — картинно вздохнула она из окна экипажа. — Надо ж делиться.       Антон споткнулся на ступеньке, обратив на себя внимание господ.       — Гос-спаде… предупреди Акулину, что вернёмся к вечеру из Петербурга, к ужину.       Настасья Сергеевна уже почти отвернула голову, не ожидая ответа, как Екатерина Андреевна, вдруг опомнившись, сказала Антону вдогонку:       — Ой, и пусть ожидают ещё гостей да подготовят комнаты!       — Каких гостей? — опешила хозяйка дома, на секунду уронив лицо.       — Яхонтовая моя, ну я же говорила тебе, матушке твоей…       Настасья Сергеевна побледнела, а потом вновь порозовела.       — Это излишне, Катя.       — Брось, дорогая, все средства хороши.       Господа отправились в дорогу, и некоторое время Антон глядел удаляющемуся экипажу вслед в сопровождении двух всадников.       Отбытие Екатерины Андреевны было для него событием обыкновенным, оставившим приятную ностальгию и лёгкую, пугливую радость от того, что кто-то, помимо Арсения Сергеевича, первым признал его за человека лучшего, чем он когда-либо мог себе представить.       Но вместе с тем что-то на последних мгновениях омрачило его думами и, наверно, было это упоминанием матери семейства — тяжело больной женщины, которой Антон не видывал ни разу.       Она была призраком, живущим здесь на законных и незыблемых правах старой, полнокровной хозяйки, и до сих пор держащей своих детей вокруг себя как паучиха.       О ней не говорили, при Тоше так точно, и при упоминании её Настасья Сергеевна — женщина, чья храбрость навряд ли уступила бы медвежьей, опадала вся как ива, а Арсений Сергеевич — столь похожий на сестру, враз исходился злыми капризами.       Страшные мысли думал Антон, входя в тихий, опустевший вмиг дом, — не хотелось встречаться Елизаветой Николаевной нигде, кроме как с её портретами, они хотя бы были молчаливы и вряд ли могли бы ранить чем-то, кроме острых своих взглядов.       Антон, конечно, не желал никому смерти, но было в нём это эгоистичное и пугливое желание, чтобы осталась Елизавета Николаевна пустым только духом, без плоти, крови и голоса, чтоб не мучилась она сама и не мучила своих детей.       Жгучий стыд обжёг Тоше щёки, и он закусил губу, злясь на себя, дурака, и мысли свои звериные. Никто ж не тронул его, не обидел, а он, как слепец, не знающий, что во тьме, машет на опережение палкой — авось попадёт, авось куда надо стукнет.       Нельзя так было, дурно, и снова шёл Антон к работе.       И снова забывался в рутинных делах.       И снова бежало время в обласканном солнцем поместье.