Фаворит

      Вечер выдался на удивление жарким — горячее солнце золотом звенело в маленьком садике возле веранды, где господа решили отужинать. Екатерина Андреевна попивала из блюдечка чай, занимая Настасью Сергеевну историями об общих старых знакомых, пока сама хозяйка дома, хоть и делала вид, что поглощена поворотами чужих судеб, время от времени отворачивала голову в сторону, будто бы ожидала запаздывающих гостей.       — Настя, не думай дурного, — не выдержав очередной неловкой паузы, Екатерина Андреевна поставила остывшее блюдечко на стол. — Ничего с ними не будет, воротятся — расскажут.       Настасья Сергеевна глубоко вздохнула и покачала головой.       — Я беспокоюсь не за них, а за то, что они натворили, — фыркнула она. — Если Арсений ничего мне не сказал, значит, задумал какую-то пакость. И наверняка её уже исполнил.       — Яхонтовая моя, — улыбнулась Екатерина Андреевна до мягких морщинок в уголках глаз. — Ему не десять лет, да и помощник с ним.       Настасья Сергеевна сморщилась, будто укусила лимонную дольку.       — Хуже — ему тридцать, и с ним Антон.       Умиротворяющая тишина, опустившаяся на веранду, вдруг всколыхнулась, когда усадебная дверь раскрылась с громким хлопком. Дмитрий Темурович за порог выскочил первым, выглядящий как обозлённый пёс — глухо запахнутый в одежды и с накрепко намотанным на шею шарфом. Доктор ещё так сильно держал его подбородком, что делало его похожим на бульдога, разве что глаза кровью не наливались.       За ним следом едва ли не выкатился Сергей Борисович, казавшийся скорее опьянённым их очередным спором. Он более соответствовал душному весеннему вечеру, выйдя на крыльцо в простой широкой рубахе.       — Отцепитесь, Сергей Борисович, — жёстко бросил Дмитрий Темурович таким нетерпящим тоном, что отпугнул бы любого. Только Сергей Борисович, едва не наступающий доктору на пятки, даже бровью не повёл.       — Я ещё не прицеплялся.       Екатерина Андреевна чинно приподняла звонкое блюдечко на уровень губ, одарив подоспевших господ чуть раздражённым полуприщуром — Дмитрий Темурович с Сергеем Борисовичем с самого утра разверзлись дурным настроением, испортив всему дому аппетит на завтрак и обед. К ужину их страшные баталии поутихли, но воздух вокруг них всё искрился неприкрытым гневом, которому никто, разве что кроме них, не мог найти объяснения.       Одно было только ясно — вместе господам тошно, да друг без друга никуда.       — Вот и голуби прилетели, — отрешённо заметила Екатерина Андреевна, наблюдая, как Дмитрий Темурович занял своё место за столом, устремляя взгляд свой куда угодно, только не на Сергея Борисовича, который тоже на сегодняшний день решил более не конфликтовать — уж дюже вечер был хорош.       Наконец беседа вновь вернулась в светское спокойное русло, только Настасья Сергеевна всё никак не увлекалась праздными толками — дурное предчувствие гложило её душу.       — Так что же Арсений Сергеевич? — Обходить тему более не было сил ни у кого, и Сергей Борисович взял на себя всю тяжесть разговора, заводя его пятый раз за этот день. Уйти от него всё равно никому не удавалось, уж слишком хозяйка дома была не на месте из-за отлучки брата, который совсем как шкодливый подросток убёг ни свет, ни заря, никого толком не оповестив. Настасья Сергеевна выдохнула кратко, беря в руки блюдечко, и вдруг насторожилась вся, мягко опуская его обратно.       Где-то вдали вспорхнули птицы, и заливистый свист пронёсся над территорией поместья. Головы господ повернулись сами собой, обнаруживая пред собой картину самую что ни на есть безумную.       Арсений Сергеевич нёсся верхом на вороном коне с белой кляксой на носу, что сверкал изумрудами на шее в лучах заходящего солнца как всполохами маленьких пожаров. Пиджак седока был расстёгнут, рубашка едва не выбилась совсем, но Арсений Сергеевич не обращал на это внимания, одной рукой придерживая поводья, а второй — задорно размахивая.       Настасья Сергеевна утонула глубже в тени веранды, опуская свою ладонь на глаза. Мимолётная злость озарила её лицо, сменившись разочарованием и мученическим смирением.       — Арсений Сергеевич! — Екатерина Андреевна всплеснула руками удивлённо, но после резко обернулась к дражайшей подруге, желая возвратить её состоянию хоть толику равновесия. — Вот и вернулся, а ты переживала.       — Да лучше б… — Фраза Настасьи Сергеевны утонула в лающем ярком смехе Сергея Борисовича, который впервые за день отстал от доктора — чему последний был невозможно рад — и выскочил из-за стола навстречу Арсению Сергеевичу, который уже спешивался почти на лету, ловя вороного под уздцы.       — Ай ты лис! — Сергей Борисович ругался с восхищением, обходя жеребца по кругу, пока тот нервно крутился — вот-вот снова вспыхнет! — Ну хорош, чудо хорош!       Арсений Сергеевич гордо усмехался, удерживая коня на месте.       — Соболь, — сказал он, и казак вновь всплеснул руками.       — Чудо, — повторил тот, — чудо! И дорого?       Арсений Сергеевич не сделал паузы:       — Две тысячи.       — Две?! — Настасья Сергеевна звякнула чашечкой, которую попытался передать ей Дмитрий Темурович, и воззрилась на брата с гневом, который сдержать уже не могла. Арсений Сергеевич, оставив Соболя на попечение казака, скорым шагом взлетел на веранду и упал на колени перед Настасьей, хватая сестру за руки.       — Настя, но он тако-ой хороший! — жалостливо сказал он, умоляюще заглядывая Настасье Сергеевне в глаза, и та отпихнула его бесстыдное лицо прочь.       — Где-то я такое уже слышала, — мрачно сказала она. — Состояние промотаешь и по миру пойдёшь. Не жалеешь меня — пожалей хотя бы мать.       Арсений Сергеевич выпятил губу совсем по-ребячески.       — И с колен встань, глаза б мои на тебя не смотрели, — отмахнулась Настасья Сергеевна, но в голосе и в фигуре её уже не было злости, может, только усталость. Брат её послушно поднялся и снова взял её руку, чтобы поцеловать, и Настасья позволила с благородством святой мученицы.       Настроение стало благостным ровно на несколько мгновений.       — О, Антон, — смешливо провозгласил Сергей Борисович, и господа снова подняли головы, оборачиваясь к ним.       Тоша подумал, что если не станет заезжать к отдыхающим господам на коляске, а сразу свернёт к конюшням, оставляя всё на Кузьму, и вернётся позже тихо и неприметно, то гроза пройдёт без него и пыль осядет сама собою. Он даже успешно совершил и то, и другое, пока граф хвастался Соболем, и явился к веранде осторожно и тихо, будто бы и не покидал эту часть сада.       Однако молния гнева сверкнула снова, стоило лишь Настасье Сергеевне зыркнуть на него из тени веранды, и гром её голоса поразил его даже оттуда:       — Антон!       Тоше много было и не надо — на колени он бухнулся прямо там, где стоял.       — Виноват!       Сергей Борисович вновь разразился смехом, вспугивая Соболя, и Екатерина Андреевна вздрогнула, выронив пряник.       — Ишь артисты, — с улыбкой сказала она. — Репетировали всю дорогу?..       Арсений Сергеевич болезненно передёрнул плечами, и лицо его отчего-то стало хмурым и беспокойным. Он слетел вниз с веранды, нелепо взмахивая руками, словно вспугивал с крыльца птиц, на деле подгоняя Антона скорее встать.       — Нет-нет-нет, — частил он, и позже, когда Антон растерянно поднялся, вручил ему Соболя, — иди-иди-иди.       Дмитрий Темурович педантично поправил очки на носу, всё представление едва ли одаривая толикой своего внимания.       — Настасья Сергеевна, хотите капельки от нервов? — как бы между прочим спросил он, и Настасья Сергеевна повернула своё лицо к доктору.       — А у вас есть, Дмитрий Темурович?       Доктор мельком взглянул на возвращающегося за стол Сергея Борисовича и понизил голос:       — К счастью, пока да.       — Настасья Сергеевна, а конь-то правда хорош! — громко сказал казак.       — Так, а я что говорю? — важно поддакнул Арсений Сергеевич, возвращаясь за стол вместе с ним.       — Купил козла безрогого за две тысячи и радуешься, — возразила сестра и сморщилась. — Мало тебе лошадей на конюшне? Выезжай на собаках, коль так.       — И то верно, конь как конь, — отозвался Дмитрий Темурович, пряча взгляд в чашечке чая и словно бы не замечая господ, задохнувшихся от их, с Настасьей Сергеевной, невежия.       — Сами вы козёл, доктор! — пыхнул Сергей Борисович, роняя кулак на стол.       — Да я-то что? — тут же огрызнулся он. — Я разве что-то про козла вообще сказал?       — Попрошу Соболя, — важно сказал Арсений Сергеевич и несколько замер, возводя глаза к небу. Мгновение, другое, и, видимо, граф пришёл к слову на русском, которое искал. — Не обижать.       — Да нужен нам твой Соболь! Козёл и есть козёл! Господа, ради Христа, умолкните, сил уж нет! — теперь пришло время Настасье Сергеевне стучать ладонью по столу, и настроения в веранде сразу присмирели: Арсений Сергеевич по старой родственной памяти, казак и доктор — из глубокого почтения.       Одна Екатерина Андреевна, важно помалкивавшая и закусывавшая чай печатным пряником, тут уж не сдержалась.       — Насть, вот ты обычно бледная, как моль, а коли покрикивать начинаешь, так и на живую похожа.       — И что, — злобно буркнула Настасья Сергеевна, — мне теперь всё время покрикивать?       — Ну зачем всё время? Так, пару раз по полудню, а то ночью-то и не увидит никто.       Веранда, сперва пребывавшая в молчании, тут же наполнилась хохотом.       Антон уводил Соболя от веранды едва не бегом, и жеребец послушно двигался рядом, словно ему самому не терпелось оказаться подальше от шума и гама новых людей.       Конюшня была распахнута настежь, и Кузьма ещё разбирался с их прогулочной коляской, когда Тоша, чуть запыхавшись и раскрасневшись, привёл Соболя к дверям. Конюшенный поднял голову и замер, присвистнув.       — Кто таков? — просто спросил он, и Тоша усмехнулся, выдыхая и чуть отступив в сторону, чтобы вороной жеребец элегантно завернул длинную шею и похвастался драгоценностями.       — Это Соболь, — важно сказал Антон и отчего-то почувствовал потребность непременно выцыганить для Соболя комплиментов. — Хорош, а?       — Пыльный, — пожал плечами Кузьма, возвращаясь к работе, и Антон вытаращился на конюшенного как на прокажённого — это было последним из всех прилагательных, которым сам Тоша мог описать жеребца, да неужто Кузьма сам не видел?       — Сам ты… пыльный, — буркнул он и положил ладонь Соболю на мягкий нос, ласково проводя рукой по жемчужной трещине на его обсидиановой морде.       — Некогда мне сегодня с тобой, Антош, господа весь день гундят як злые пчёлы без мёду, — отмахнулся конюшенный. — На-ка, забери.       Антон поднял голову и удивлённо моргнул на летящий в него графский цилиндр, оставшийся в коляске. Соболь всхрапнул, испужавшись, но только дёрнул головою, не став вырываться, и Тоша спокойно перехватил цилиндр у собственной груди, самому себе удивляясь, как он мог про него забыть — за вещами Арсень Сергеича он практически всегда вёл неусыпный надзор.       Соболя пришлось оставить у конюшен, вручив Кузьме, и Антон решил отойти к поместью, рассудив, что возвращаться к веранде было бы неразумно — казалось, если он вновь явится к столу без веской на то причины, аппетит Настасье Сергеевне он перебьёт совершенно, и хозяйка, едва успокоившись и приняв безрассудный поступок брата, вновь обозлится и будет им недовольна.       Антон старался как можно меньше её расстраивать, но, казалось, само его существование выходило Настасье Сергеевне костью в горле, хоть и времени прошло прилично с его прибытия в дом и сам Тоша делал всё, чтобы не допускать ошибок и как можно меньше появляться в её поле зрения.       К сожалению, даже этого было недостаточно. Антон намеревался делать больше.       Поместье было пустым и тихим. Акулина нашлась на кухне и, при виде Антона, всплеснула руками и заквохтала, как наседка, вдёргивая его внутрь. С утра она схоронила ему кружку молока, видать, захаживала Авдотья, и держала близ печки, чтобы оно было тёплым к его приходу.       Антон искренне улыбнулся, впервые за день ощутив, как устал, и сел на табуреточку в углу, оставив цилиндр Арсения Сергеевича подле себя на столе, педантично проследив, чтобы рядом не оказалось ничего, что смогло бы его запачкать.       — Пропали вы сегодня с Сень Сергеичем, весь дом переполошили! — жаловалась Акулина. — Сильно ругала-то хозяйка?       Антон с удивлением обнаружил, что на самом деле нет — впрочем, ему, которого грозились в лоб застрелить одним погожим весенним утром, уже розги были как высшая награда от Настасьи Сергеевны, и потому ориентиры жестокости наказания у него сильно сместились по оси.       Не убила — значит и не ругала, так, полюбовно пожурила.       — Да и славно, — кухарка кивнула и поставила на стол тарелку. — Ешь, Антошенька, весь день с бесом этим, прости господи, Сень Сергеичем. Чего только не выдумывал молодой хозяин! По малолетству так вообще, да и потом…       Акулина замолчала и нахмурилась, а потом отмахнулась сама от себя, возвращаясь к делам, оставив Антона в кухоньке одного. И Антон сидел, поглощая и завтрак, и обед, и ужин, уместившийся сегодня в одной только тарелке супа и кружке молока.       Цилиндр вдруг замозолил ему глаза, и Антон взял его в руки, покрутив туда и сюда. Глупая какая-то шляпа, совсем бестолковая, думал он, но вернуть её было надо, авось расстроится Арсений Сергеевич, коль не найдёт её в своём гардеробе в следующий раз. Только вот сейчас подниматься на третий этаж было бы не с руки — опасно.       Занесёт позже, когда очередные книги будет возвращать.       Остаток вечера прошёл в прятках, в которых Антон и не думал участвовать — господа более не встретились ему, ни когда Тоша выходил к веранде, чтобы помочь убрать стол, ни у конюшен, куда он заглянул из чистого любопытства и, наверное, эгоистичного желания проверить, не придумал ли он сам себе Соболя и весь минувший день, ни на первых этажах, где на ночь уже тушили свечи и приготавливали поместье ко сну.       Тоша остался в людской один на один с цилиндром и книгами, вновь не удержавшись и закрутив шляпу в руках. Глупость такая, ей-богу, но налюбоваться ей никак не выходило — да и как тут себе откажешь, коль из головных уборов у него только и была, что шапка одна, которую носил он не для тепла и уж тем более не для щегольства, а для того, чтобы у церквушки побираться и было что себе под ноги кидать для боярской мелочи.       Странное было время, рассеяно думал Антон, как будто тогда его и не существовало вовсе. Будто воспоминания об этом были, а его самого там — нет.       Антон хмыкнул и поднялся. У другого стола, где он имел обыкновение умываться и бриться, стояло плохонькое мутное зеркало, и Антон встал возле него.       — Ну и дурак, — сказал он сам себе вслух и надел цилиндр, почему-то очень беспокоясь и страшась взглянуть в глаза собственному отражению. Впрочем, ничего страшного его там и не ждало.       Цилиндр не сделал особенного волшебства, и Тоша смотрел в зеркале сам на себя — нескладного, с ребяческим лицом и лопоухими ушами, которому как будто бы не шла никакая заграничная мода. Но может быть, если…       Антон выпрямился, поправил шляпу, чуть сбив её к глазам, и оправил рубаху.       Всё равно что-то не то.       Тоша развернулся и вытянул из шкафа чёрный длинный армяк, легко вдев в него руки, но если представить, что рубаха у него на пуговичках, а армяк — длиною с графский пиджак, то уже что-то вырисовывалось. Такого человека в зеркале Тоша уже не узнавал.       Надо было взять ещё что-то в руки, понял он, и бездумно обошёл людскую, не найдя, впрочем, чего-нибудь на замену трости. Тогда Антон просто вновь вернулся к зеркалу, осанился и спрятал одну из ладоней за полами армяка у груди — так выглядело завершённее.       Теперь отражение казалось строгим. И пугало, наверное, оттого, что Тоша никогда в жизни не был к кому-нибудь или чему-нибудь строг. Цилиндр, опущенный на глаза, придавал взгляду его что-то хищническое и глубокое, почти злое в свете свечей, что уже не могли бороться с темнотою ночи.       Опасный это человек, подумалось Тоше, но, даже подняв подбородок, взгляд исправить будто бы не получалось — так он стал холодным и принижающим. Чужой. Чуждый.       — Здрас-сьте, — неуважительно бросил Антон отражению напоследок и поморщился, недовольный увиденным. — Павлин.       — Добрый вечер, — отозвалось от двери.       Сердце рухнуло в пятки, и холодный пот ударил по вискам. Тоша развернулся резко, уже зная, кто стоит в комнате, но не дал себе даже возможности удостовериться в этом, согнувшись в поклоне и в нервной горячке хватая цилиндр в руки. То ли спрятать хотел, то ли просто не уронить — он и сам не понял толком.       — Арсений Сергеевич! — возглас получился истерический, но лучше бы у Тоши и не вышло в такой ситуации, а уж как уши горели и в голове шумело от стыда — жуть! Только-только, вроде, сумел целый день провести без неловкости и глупости этой своей дурной, как опростоволосился на пустом месте, да ещё как!       — Господа так не кланяются, — спокойно заметил граф, и Тоша по звуку его сапог понял, что Арсений Сергеевич прошёл к его столу и наклонился, с интересом оглядывая книги. — А тебе так вообще не престало… Хватит.       Антон нервно повиновался и выпрямился, всё ещё не глядя на графа и принимаясь отряхивать цилиндр от невидимой пыли и пуха, лишь бы чем-то себя занять. В последнее время Арсений Сергеевич слишком часто уж захаживал в людскую — за один только этот день уже дважды, — и Антон совсем не понимал, что и думать.       Голоса больше Тоша не нашёл — сказать ему было нечего, ровно как и не хотелось объясняться, хоть его ни в чём и не обвиняли. Арсений Сергеевич тоже почему-то ничего не говорил, продолжая рассматривать на столе то, что Антон недавно изучал, с заинтересованным прищуром и мягко поставив палец в перстне на строчку в книге.       — Вы что-то хотели? — Робость наконец-то сошла с его плеч, как только Тоша осознал, что ругать его не будут, и граф отнял взгляд от стола и взглянул на Антона внимательно.       И моргнул, чтобы сказать явно не то, что было у него на уме:       — Искал цилиндр.       Антон сделал пару пружинящих шагов и молча протянул шляпу так, как предлагал бы серебряное блюдо с яствами на двух открытых ладонях. Арсений Сергеевич забрал цилиндр, но всё ещё не уходил.       — Теперь вы его нашли, — аккуратно заметил Антон, когда граф даже не сделал никаких попыток покинуть людскую. Тоша малодушно понадеялся, что Арсений Сергеевич всё же уйдёт сам — день был длинный и впечатлительный, а к концу его ничего не хотелось более, чем упасть на постель прям так, в одёже, и уснуть до рассвета, а ещё лучше, пока Акулина не поднимет его за ухо к прислужьему завтраку.       Даже ситуация с цилиндром забылась Антоном напрочь — не зря говорят, кошек надо ругать сразу, а то уж не упомнят и за что, коль опосля прикрикнуть.       — Вам скучно?       — Не стоит бояться Насти.       То, что они оба открыли рот одновременно, всколыхнуло комнату как лодку на прибое. Антон моментально прикусил язык и изобразил великое внимание, впрочем, не то чтобы сильно надо было артистизирововать.       — Что?       — Настасью Сергеевну, — сморщился Арсений Сергеевич, словно ему физически сложно было выговаривать то, что Тоше давалось как воздух. — Не надо было падать… на колени. Я сказал, я разберусь.       Антон глупо уставился на графа, недоумевая, как такой умный человек всё ещё мог не понимать такие простые вещи: и почему Тоша всегда ни жив, ни мёртв при молодой хозяйке, и почему любая его ошибка — это приговор. За проступки меньшие рабочий люд вышвыривали со двора пинками или пороли розгами, да мало ли ходило по Петербургу историй! Но Арсений Сергеевич упорствовал как баран в наивном своём неведении, то и дело забывая, кого он подобрал.       Тоша ведь мальчишка с улиц, даром, что свободный, вся жизнь его по бедняцким комнатам и сырым углам. Та его зима могла стать последней, и за этот шанс, дарованный ему на Пасху, Антон был готов хоть вечность ползать за господами на коленях.       Почему никак этого не понимал Арсений Сергеевич, Тоше было невдомёк.       Может, граф и понимал. Тогда Антон никак не мог взять в толк, почему не пользуются им в таком случае беспощадно как вещью, а всё куда-то вытягивают, всё выше и выше, строят из него чёрт пойми что — и не кланяйся им, и на колени не падай. А дальше что ещё граф выдумает?       По имени его звать?       Антон откусил бы себе язык в тот же миг.       — Так боишься её? — спросил Арсений Сергеевич, и глаза его сделались печальными и большими. Антон не знал, как уместить в словах всё, что было в мыслях, и решил даже не пытаться, лишь только пожал плечами. — И меня в таком случае?       Антон моргнул.       Вот ведь пристать изволил граф. Ещё полчаса назад Тоше не надо было ни думать, ни переживать, а теперь от задушевных разговоров становилось невыносимо, и комната была уж слишком тесной, а тени слишком глубокими, и разбираться во всём этом он не хотел — это не его забота и не его обязанности, никого не должно трогать, о чём думает трутень, пока он делает работу.       — Нет, я вас уважаю, — наконец сказал Антон. Арсений Сергеевич слегка просветлел лицом, но фигура его была всё также недвижима. — Арсений Сергеевич, вы что-то ещё хотели?       Граф, наконец, сдвинулся с места, и глаза его живо заблестели в скудном освещении.       — Я просто ещё раз хотел посмотреть на козла.       — Это на меня что ли?       Их взгляды, ранее большую часть времени блуждавшие по людской, внезапно встретились и сцепились. Арсений Сергеевич слишком уж трогательно захлопал ресницами для человека, только что обозвавшего его козлом, но Антон вряд ли бы смог всерьёз оскорбиться, даже если бы очень сильно захотел — эти губы могли его хоть проклясть, всё звучало бы с лаской. Однако капля обиды всё ж выступила на его лице, аж уши загорелись — значит, с собаками господин сравнивать его боле не намерен, а вот с…       — Энтони, я про Соболя! — граф был оскорблён даже сильнее, чем Тоша, и запыхтел как самовар. — Но, раз ты решил, то может и ты тоже…       Антон выразительно насупился.       — Ange, я пошутил! — наконец рассмеялся Арсений Сергеевич, примирительно выставив руки и забавно махнув цилиндром.       — Ну и шутки у вас, — сказал Антон, втайне надеясь, что загадочное слово не означало «козёл» и на французском.       На улице уже давно была ночь: не спали только ежи, возившиеся где-то в саду, и Антон с Арсением Сергеевичем, шествующие от поместья к конюшням, ведомые только светом керосиновой лампы, за неимением над головой никакого более надёжного освещения — ни луны, ни звёзд, ни солнца.       Граф находился в настроении самом что ни на есть прекрасном и с энтузиазмом рассказывал, как Настасья Сергеевна за ужином обозвала Соболя козлом, и Арсений Сергеевич на это весьма оскорбился, хотя, почему-то, не преминул периодически сам называть коня так в порывах самых благородных.       Антон, шедший с лампой впереди, не мог побороть удивления — ладно хозяйка, ей всё неугодное было противно, но как уж у Арсения Сергеевича язык поворачивался козлом называть такое чудо чудесное — совершеннейшая тайна.       В конюшне было темно и тихо. Животные отдыхали по личным квартиркам и едва ли подняли головы при их приближении. Тоша внезапно почувствовал себя робко, словно ворвался в неугодный час на третий этаж поместья, и старался не шуметь, особенно на цыпочках и наспех обходя стоило Рогнеды, стоявшей среди хозяйских коней первой. Граф на это сзади хмыкнул вроде как смешливо, но стоило Тоше обернуться, чтобы проверить, — тот уже качал головой, мол, ничего.       Остальных лошадей они минули быстро — те давно отдыхали, лёжа на соломе, и единственным, кто поприветствовал их в ночи, был казачий Атаман. Тоша никак не мог отказать ему в дружелюбном поглаживании носа, и прошёл дальше, замечая, как тот вернулся к своему любимому занятию — дониманию своего серого соседа, который флегматично отдыхал и пожёвывал сено, низко опустив голову и сбросив густую чёлку на глаза.       Может, связь между хозяином и конём была воистину генетической, так как донимал Атаман только Зевса, кругленького и аккуратного мерина Дмитрия Темуровича, так и норовя залезть к нему в кормушку, словно по ту сторону перегородки непременно было и вкуснее, и чище, и компания приятнее.       Соболь же нашёлся в самом конце конюшни, через пролёт пустующих стойл.       В отличие от остальных давнишних квартирантов, новый жилец был невообразимо бодр. Его богатый наряд смиренно висел на гвоздике неподалёку, ярко отблёскивая от света лампы. Чёрный велюр покатых боков был облеплен соломой и пылью, и сам Соболь — чудо расчудесное — жевал сено и крутил головую, периодически нетерпеливо подавая голос. Отзывались ему неохотно, и Антон почему-то подумал, что Рогнеда, оставшаяся в самом начале конюшни, уже устала закатывать глаза на шум.       При их появлении в свете керосиновой лампы, Соболь слегка заволновался, но довольно скоро любопытно высунул морду им навстречу, как и Атаман ранее, заинтересованно поставив уши. Тоша не смог не улыбнуться затаённой улыбкой, но удержался от протягивания рук, обернувшись к Арсению Сергеевичу.       К его удивлению, граф не смотрел на коня, а смотрел на него, и жёлтый отблеск их керосиновой лампы ложился ему на лицо рельефно, как масляная краска. Тоша непонимающе поднял брови, и Арсений Сергеевич тут же отвернулся, оглядев Соболя.       — Будем воспитывать, — наконец сказал граф. В тишине конюшни и темноте ночи, окружавших их, голос Арсения Сергеевича звучал потусторонне, Тоша даже почуял, как мурашки скатились у него вниз от шеи до поясницы от чужого приглушённого тона.       Чтобы как-то ободриться, Антон важно кивнул, но потом аккуратно уточнил:       — Вы?       — Мы.       Арсений Сергеевич не смотрел на него ровно несколько мгновений, Антону показалось, что граф намеренно даже отсчитал их в собственной голове, и только потом обернул к нему лицо.       — Я хочу, чтобы он привык и к тебе, Энтони, — заметил он, и Антон кивнул. В конце концов, он должен был быть знакомым каждой лошади, если того потребует случай. — Пока я попрошу просто… быть рядом с ним, когда можешь. И разговаривать, чтобы быстрее привык.       Это был несложный приказ, даже похожий больше на просьбу.       — То есть прямо как с вами. — Антон хотел было только подумать эту фразу, но почему-то сказал вслух, а как сказал — обмер. Краем глаза было видно, как граф поражённо оборачивается к нему, а потом вдруг взрывается хохотом, переполошив Соболя — тот едва не взвился на месте, яростно теряя сопли и пряча голову обратно в собственную квартирку.       — Ты прав, прямо как со мной! — сказал Арсений Сергеевич весело, положив Антону руку с перстнем на плечо и удовлетворённо его сжав. Тоша мягко улыбнулся в ответ, довольный невесть отчего.       Возвращались обратно они уже не так тихо — в дверях конюшни их встретил испуганный Кузьма с вилами, который наспех выпал из жилой её части на шум. Завидев их, он ошарашенно сморгнул сон, скомкано поклонился и ушёл обратно, ничего не спросив.       А ночь была всё также безлунна.       Расстаться им нужно было на первых этажа дома, и Антон остановился первым. Арсений Сергеевич замер, как только остановился и он.       — Держите, вам она нужнее, — Антон протянул графу лампу. Сам-то он спокойно дойдёт до людской и без света, а вот по лестнице да по третьему этажу путь предстоял далёкий.       — Вот ещё, — фыркнул Арсений Сергеевич, — забирай с собой.       Антон взглянул на графа так выразительно, как умел, но очень уж усталость брала верх над его пухнущей головой.       — Мне что, вас проводить?       Арсений Сергеевич посмотрел на него совсем удивительно, как загнанный в клетку зверь, которому ещё и на лапу наступили, а он и ни вырваться, ни укусить в ответ не может.       — Нет! — воскликнул граф, одной рукой схватил Антона за запястье руки, державшей лампу, второй рукой всё ещё удерживал свой несчастный цилиндр и громко выдохнул в огонёк колбочки, тут же ошпарив им обоим глаза беспросветной темнотой. — Доброй ночи!       Тоша беспомощно стоял, разом ослепший, и только разобрал скорый шаг Арсения Сергеевича, удаляющийся от него. Потом стук, далее падение.       — Fuck, — донеслось сдавленное ворчание.       — Лестница вас нашла первой? — участливо спросил Тоша. По звуку граф будто бы рассыпал все свои кости по полу и теперь поспешно подбирал их, чтобы стыдливо ретироваться, бросив короткое «нет!».       Антон вернулся в людскую и рухнул на кровать в изнеможении.       День не мог закончиться лучше.