«куда ты идёшь?» — тихо спросил птаха

зверь открывает глаза котячьи, скребётся одной лапой, тянется другой, глянет через левое плечо да плюнет через правое — зверь спал десять тысяч лет долгих, светлых и немного грустных. настало его время — так сказал дедушка-небо, так пропела ему мама-время, так наказал ему папа-солнце: настало время просыпаться. зверь машет хвостом змеиным, совсем ещё ребёнок, любопытный, осторожный и чуточку игривый, бормочет что-то птицам ласково, а те его не понимают, сторонятся и птенцов своих крыльями закрывают, смотрят с опаской — а что им? такова птичья забота, и зверь это понимает, кланяется головой степенно добрым птицам, свистнет пару птичьих песен да улыбнётся котячьей улыбкой: всё я знаю, подруги. зверь поёт голосом человеческим, рассказывает старым деревьям про свои сны — долгие, добрые и немного жуткие, каждый на своём месте в звериной памяти, в правильном порядке да полной упорядоченности, от самого первого до самого последнего. деревья кивают зверю, слушают внимательно да все слова земле передают: земля охочая до чужих историй, земля их рассказывает всем, кто готов слушать — и всем, кого она слушать заставляет. у земли одни слуги — плющ да вьюнок, у земли одни гости — слабые да заблудшие, но сказки у неё хорошие — самые лучшие. такая у земли забота, и зверь это понимает, ступает неслышно, дабы не разбудить спящих наследников лесного короля, тряхнёт головой да улыбнётся лукавой улыбкой: всё я знаю, проказница. зверь окликает небесных барашков, смотрит строго, считает: все ли на месте? барашки парят послушно, поглядывают испуганно и трепещут под южным ветром: у ветра нет закона и нет хозяина, у него один дом — у сестры-неба в рукаве, у него одна работа — шептать на ухо земным детям, укутывать их аккуратно в облачные кудри, ставить на небесную дорогу и подгонять вперёд, но песни у него хорошие — самые лучшие. такая у ветра забота, и зверь это понимает, свистит по-птичьи на пару с ветром мотивы и мелодии, помашет стаду лапой да улыбнётся печальной улыбкой: всё я знаю, заклинатель. зверь смотрит на себя в отражении в бурной реке, рассматривает кошачьи уши и змеиный хвост, спрашивает у себя: кто я? текущей воде всё равно на чужие вопросы, она несёт дурные вести и мёртвых ласточек, знает все секреты и никогда никому ничего не даёт взамен. такая у воды забота, и зверь её понимает: со злостью, но понимает. зверь бьёт хвостом по водной скатерти, и его отражение разлетается на тысячу маленьких стеклянных осколков, больно режет лапы и въедается в звериную кожу. зверь спрашивает у дедушки-неба, но тот молчит, прикрыв солнце рукавом; зверь зовёт папу-солнце, но тот смотрит с мягким укором, выглядывает из-под расшитого узорами рукава; зверь ластится к маме-время, но та свернулась в тугой узел, сама себя не понимает, кричит и бьётся, как птица в клетке, сочится мелкими каплями, забывает саму себя — знает только, как зовут сына, а зовут его огненный зверь. вокруг зверя тихо и пусто внезапно стало, все разошлись по своим углам и закоулкам, тихо легли на тёплую землю и заснули десятысячилетним сном. один зверь остался на всём белом свете, один-одинёшенек на пару с венцом лесного короля на небесном гвозде. зверь хочет вспомнить, почему он здесь оказался — не зря ведь он дремал глубоко под землёй всё это время, не зря видел сны — долгие, добрые и немного жуткие, не зря пугал птиц, бродил по лесной земле и считал небесных овец! зверь поднимает львиную лапу и делает шаг и загорается ясным огнём огонь ему всё рассказывает во всех мельчайших подробностях, смеётся ехидно, огонь — всевидящий и всезнающий, выпасший самое первое облако и сжёгший самое первое дерево, огонь несёт камни, траву и маленького птаху в рукаве своего платья, а зверь идёт вместе с ним по пустеющей дороге — самой первой дороге на свете — и слушает. он — огненный зверь он был зарыт в землю в самом начале самой первой сказки он выдумал все сны на свете — от самых долгих к самым добрым и немного жутким всё началось с него и всё закончится им — именно это говорит огонь. и зверь протягивает лапы, рычит гулко и устрашающе, пылает — именно так, как он должен пылать, и никак иначе: ярко, по-птичьему и немного жутко. пламя говорит ему, что он сам — сказка, а всем сказкам когда-то нужно кончаться. и он кончается так, как должна закончиться самая длинная сказка на свете. и начинается заново. и почему-то ему кажется, что его зовут туча.