where did i go

— я бы предложила выпить чай, но, кажется, ты меня и водой не угостишь. — заметь, не я это начал. борам замечает, но не глупую двузначность собственной фразы и шутливый флирт, а потрескавшуюся краску над умывальником, всего три чашки в шкафчику сверху (и то — невесть зачем) и побитую улыбку, от которой только форма, никакого наполнения, ведь глаза смотрят мертво. она знает, что бедность — это виснущее запятнанным потолком клеймо, что тянется ещё от родителей, у которых «следующий месяц» так и не наступил, но понять это в полной мере сложно, недостаточно одной эмпатии. здесь другая жизнь и другая борьба: у неё против себя, у ренджуна же — весь мир за врага. за окном цветёт вишня и хочется задушливо смеяться над мыслью о «весеннем дне». никакой метафорической весны с перерождением и надеждой, милыми мальчиками с цветными волосами и уютными свитерами, у которых печальные красивые глаза, из поломанного и давно не мытого окна не видно. там — такой же серый дом, с такими же серыми людьми, у которых такие же серые будни, как и у них. чай обдаёт химическим вкусом якобы лесных ягод и обжигает язык, а ренджун сидит и мнёт пальцы в рукавах затасканной худи. борам вздыхает и отводит взгляд, чтобы не раздражаться — парень не заслужил несдержанных выпадов в свою стороны, хоть и хотелось бы накричать, прижать к стенке и разбить нос. за то, что не может жить по-другому, за то, что не просит о помощи, за то, что его нельзя нагрузить ещё и своими проблемами, потому что, кажется, если свесить на него хотя бы грамм той пыли, в которую превращаются внутренности, это будет слишком для худого и маленького ренджуна. запах вишни прячется за ядерным чая, а ренджун начинает говорить то, чего не должен был. — прости, что у меня так неуютно, — убегающее время из старых часов перекрикивает обиду на то, что нельзя лучше, а борам пытается не злиться, — но у нас не было времени идти к тебе. время. да. ренджун работает. всегда работал и работает, потому что так нужно, он обязан помогать, он должен сделать все, что в его силах; у них привычно пару часов, не больше — а борам хочется проводить дни вместе, читая книги об изысканной жизни, фицджеральда или толстого, ловя запах вишни и перебирая темные волосы. или ходить в парк, платить за чужой напиток и получать тихие «спасибо» с частотой в два раза от лавочки до лавочки. смотреть настолько глупый и нудной фильм только ради улыбки, что царапает плечи, потому что ренджун всегда опирается на неё, сидя рядом. да что угодно, только бы потом сжаться в чужих объятиях, где кажется, себя меньше, а ренджун повсюду, и сдерживать дыхание, ведь секунда — и он как всегда быстро отстраниться, прочистит горло, начнёт нести чепуху, чтобы якобы не было неловко. он всегда неразборчиво городит бред, вечно извиняется или путается в словах, а борам хочется чёртовой тишины и впиваться носом куда-то в чужую шею, потому что прижали с силой. из того же окна едва видно кусочек серого неба, часы отбивают минуты до очередного «прости» или до влетевшего лепестка — борам не знает, она никогда не смотрит на время, то для неё абстрактное и далекое, но ренджун почти высчитывает постукиванием руки по столу по пять секунд, и хочется взвыть. он рассказывает что-то про университет и сбережения, а ещё о планах на завтра, но это настолько неважно, что у борам не выходит не закурить, ловя слегка осуждающий взгляд. смотреть ренджуну в глаза правда сложно: борам не думала, что так можно, но там абсолютно все, чего не хочется знать о нем. бедность из человека делает оболочку, продающую интересы за деньги куда легче; здесь не важно, что ты любишь или считаешь правильным. это борам пугает, настораживает. к ренджуну так просто не подобраться — толстый слой из того, кем он должен быть, почти достаточно плотный, чтобы зарыть настоящего него. правда, что-то выбирается сквозь маску и запятнанный потолок (борам думает, что это потому, что сам ренджун — это бесконечно много всего, как космос, а потому стремится наружу). в том, как он хватает борам за руку, когда слышит громкий звук на улице, как напевает песни, как зашнуровывая ботинки, запихивает шнурки во внутреннюю часть, настолько много ренджуна, что мир проигрывает. — ренджун, ты не хочешь сегодня остаться дома? пригласить меня на этот акт любви к себе? — кажется, она перебила его, но ничего важного, борам почти докурила. смотреть ренджуну в глаза ещё и наивно: будто не останешься с колотыми открытыми. борам знает, что тот хочет, но не может, не посмеет никогда, она не может заставить или предложить деньги за время, проведённое с ней, а тому заработать куда важнее приятного вечера. и во взгляде море сожаления, а в голосе разбитое «хочу», когда: — я не могу. — я знаю. все борам знает, ей просто интересно, может ли что-то в ренджуновой цикличной и маленькой жизни поменяться. и ей так не хочется возвращаться в пустую квартиру, где чашек целых пять, а чай исключительно заварной, но никакого уюта. зато окна на реку. и мягкий новый ковёр. — может, останься? я прийду и мы... ляжем спать? ренджун тоже знает. то, что борам не хочет вешать на него; то, что, наверное, слишком понятно, но не достойно озвучивания — зачем, если время все равно перекричит? — и то, в чем борам слишком много. таким мальчикам, как ренджун не дают тяжёлые вещи, потому, что такие милые мальчики, как ренджун легко падают под их весом — вот борам и молчит бесконечно (или до влетевшего лепестка вишни). она кивает заторможенно, надеясь, что в её глазах так же легко все прочесть, и ренджун улыбается. почти живо.