сквозь долгую ночь

Теон помнит еще, как мечтал о ней. Как мечтал сидеть подле Робба Старка и держать в руке узкую белую ладонь его сестры. Помнит, как горели ее волосы медным пламенем на фоне серого камня замковых стен, помнит, как насмотреться на них не мог — осенняя дева, багряный лесной пожар. На Пайке не было таких красок. Теон помнит еще, как она смеялась, когда Робб обхватывал ее тонкую талию и кружил — оба счастливые и беспечные, совсем еще дети. Он и сам был таким, пусть и мнил себя несчастным, печальным и взрослым. Летнее дитя, мальчишка с островов, заложник в чужом дому. Теон помнит — зыбко и смутно, будто смотрит на солнце сквозь корку серого льда. Все мечты, все надежды его извратил, изничтожил Рамси — вспорол от горла до паха, выпотрошил, смотрел пытливо и остро. Пальцами ворошил, кожу стягивал, будто перчатку, свежевал слой за слоем, обнажая нутро, смеялся. Все ему показал, все разъяснил: не Теон, но Вонючка не Грейджой и не Старк смотри, Вонючка, вот оно — твое нутро, твоя пустая утроба — мечты глупые, гулкие точно колокол, никому и ненужные, никчемные, как ты сам. Нет у тебя больше пальцев, чтоб нежную девичью руку в своей держать, нет у тебя больше имени, чтоб разделить со счастливой невестой, нет больше дома и нет герба на плаще свадебном, да и брачная ночь, как бы это сказать... не заладится. Смотри, смотри внимательно, не упусти ничего. Смотри, как я леди Севера, прозрачную, призрачную любовь твою у алтаря поджидать буду. Сам ее ко мне приведешь, рука в руке, держи ее крепче оставшимися своими пальцами, и смотри — пока еще у тебя есть глаза. Теон помнит — мучительно ярко, желая об этом забыть. Помнит, как стоял у дверей и смотрел — потому что велено было смотреть, — помнит белые плечи и слезы в ее глазах, жадные пальцы Рамси и его пустой и застывший взгляд. Мертвенный, стылый, озаряемый не свечными огнями, но алчным голодным отсветом. Теон помнит плен белых снегов, голубые льды, глухой и далекий лай охотничьих псов. Помнит ее руку в своей — касание сквозь перчатку, белый огонь, бледный пламень, — помнит последнее их объятие. Щека к щеке, страх к страху, слезы к слезам. Кожа ее обжигала холодом, и на миг ему показалось, будто они врастут друг в друга, вмерзнут навеки, как цепи вмерзают в лед — и не растащить, не разбить никому. Он, кажется, мог бы мечтать об этом. Она, кажется, не хотела его отпускать. Напоследок она дала — вернула — ему имя. Теон. «Твое имя — Теон». Ее брат — не мертвый Робб, увенчанный волчьей короной, но Джон, от которого тянуло тем же холодом, замогильным, застенным — вернул ему дом. «Ты и Старк, и Грейджой». Джон щадит его.

***

Теон возвращается в Винтерфелл — ступает под каменные своды с прямой спиной, держа голову высоко. Теон возвращается в Винтерфелл — вассалом, союзником, помощью. Теон возвращается. Склоняет колено пред южной королевой — беловолосая, ледяная, неопалимая. Мраморная, кажется Теону. Неживая. Неважно. Не к ней он пришел, не ей кланяться, не у нее просить. Теон оборачивается, будто цветок за солнцем, и медное пламя волос жжет ему взгляд и лицо. «Я хочу сражаться за Винтерфелл, леди Санса. Если позволите». Если вы меня примете. У Теона колотится сердце и пальцы немеют в перчатках — ждет ответа, ждет ее слова. У Сансы слезы в глазах, горячие, знает Теон, когда она обнимает его с той же силой, с какой обнимала среди белых снегов. Будто ждала, но не надеялась больше увидеть среди живых. Она помнит тоже. Делит с ним поздний ужин и поздний вечер, дымную перченую похлебку и пахнущий снегом воздух. Лицо усталое, плечи укрыты мехами, но волосы все пылают, но глаза все те же — небесные. Как у Кейтилин, как у Робба. «Что стало с Рамси?» Санса на миг замирает, глядит вникуда, стиснув губы до белизны. Она помнит — Теон знает это, потому что у них один кошмар на двоих. Потому что порой ему снится тот голос. Потому что порой он вздрагивает, заслышав лай псовой стаи, вздрагивает не из страха, но из памяти. «Он умер». «Как?» Санса медлит с ответом, а потом смотрит ему прямо в глаза, склоняется ближе, шепчет в лицо отчаянно и на выдохе: «Мучительно. Долго». Они улыбаются друг другу — без мрачного торжества, но одинаково тайной улыбкой, скользнувшей по губам почти незаметно, и возвращаются ужину, простому, но сытному и горячему. Санса живая, знает Теон, — потому что живых огонь ранит, испещряя ожогами, и нет каменных, неуязвимых, неопалимых — нет. Но иногда — иногда можно пройти сквозь огонь и остаться холодным, можно пройти сквозь ужас и остаться бесстрашным, можно пройти сквозь смерть и остаться живым. Пар, срываясь с их губ, тает в морозном воздухе. Теону под низкими зимними звездами хочется вдруг сказать ей, хочется объяснить — но он молчит, только смотрит тоскливо и тихо, пытаясь запомнить накрепко, чтобы даже в последний час, закрыв устало глаза, увидеть ее лицо. Он не знает нужных слов, красивых слов, какие поют в песнях, никогда не знал; помнит один только жест, одно обещание. Теон молча предлагает ей руку, искалеченную, но все же живую — не в мечтах, далеких и детских, но наяву, — и Санса без промедления вкладывает в его ладонь — свою.