сквозь долгую ночь

Дени говорит, что любит ее брата, улыбается мягко, взглядом и уголками губ, накрывает ее руку своей. Санса думает отстраненно — она красива, той красотой, что на Севере кажется нездешней и чуждой. Кровь старой Валирии, кровь Таргариенов, драконья кровь. Дени красива, и прежде, наверное, одной лишь этой красотой могла бы расположить Сансу к себе. Но не теперь. Санса помнит — однажды королева с юга уже пировала в Большом чертоге, улыбалась ей так же мягко, взглядом и уголками губ. Санса помнит, и потому спрашивает, прямо и остро, как спросила бы прежде Арья: — Что с Севером? Что будет... после? Если «после» для них настанет — но о таком не говорят вслух. Их прерывают, и вслед за мейстером Санса ступает навстречу гостю. Спокойная, ровная, строгая — как и пристало леди Севера. И ее невозмутимость разлетается прочь, как стая белых воронов, разбивается, как дутый стеклянный бокал от удара о каменный пол. Теон смотрит ей в лицо тем взглядом, каким смотрят на землю выжившие после кораблекрушения — они оба, оба выжили, знает Санса, как знает и шипящее имя их общего шторма. Теон смотрит ей в глаза и просит позволения — будто пришел сражаться за нее и за Север, не зная, кто примет его теплее. И вся ее выдержка отброшена прочь — Санса шагает к нему сквозь пелену невольно вскипевших слез, накрывает ладонями плечи, вжимается подбородком. Дышит. От Теона пахнет солью и талым снегом — ей кажется вдруг, что он может исчезнуть из ее рук, но Теон лишь притягивает ее ближе, бережно и несмело. Он мог бы остаться с сестрой, мог бы плыть на Железные острова, где был рожден — вместо этого Теон возвращается на Север, где вырос. Возвращается в Винтерфелл, что был ему тюрьмой, потом домом — и снова тюрьмой, пока знамена Болтонов не пали в снег. Возвращается к ней.

***

Ей хочется говорить с Джоном, но тот слишком изнурен. На Совете он почти безучастен, равнодушный ко всему, кроме грядущей битвы; Сансу же терзает то, что будет после — ибо нет смысла думать о том, что станет с Севером, если они проиграют. В обмен на помощь Дени хочет забрать и Джона, и Север — они всегда забирают, думает Санса, эти южные королевы, отчего ты этого не видишь, Джон?.. Не теряй головы, молит она беззвучно, вспоминая отца и Робба. Не теряй головы. Теон вызывается защищать Брана, ничего не прося взамен. Теон не ищет прощения — он сказал ей правду тогда, перед разлукой. Он не ищет прощения — потому что не считает его возможным. Он ищет искупления. Возможно, он ищет гибели. Она вспоминает, как свадебной ночью он вел ее к Рамси — умытый, причесанный, разодетый, но все равно загнанный и дрожащий. Не от холода, но от страха — острого, кислого страха, которого она тогда еще не разделяла. Рамси ее научил. Он заставил Теона надеть парадный дублет Робба, надеть его плащ и его сапоги; вырядил Теона в его же вину сверху донизу, облачил в его же предательство — Теон принял это безропотно и покорно. Кажется, это сломило его куда больше, чем повязка на правой руке, прикрывавшая свежие раны там, где прежде были пальцы. Он помнит об этом, Санса знает. «Я забрал этот замок у вас», — произносит Теон вслух. «У Робба», — говорят безмолвно его напряженные плечи. Санса помнит, как Теон ходил за ним тенью, как смеялся его шуткам, как подначивал Робба на стрельбище, посылая стрелы без промаха. Он себе не простил — даже если она простила. Санса находит его вечером, молча садится рядом, принимая из рук разносящего горячую плошку. Пар вьется на холоде кольцами, поднимается густо и влажно, глаза Теона блестят напротив. Они говорят о Рамси — бегло, почти небрежно, потому что сам он того не стоит. Не теперь. Санса смотрит в лицо напротив, улыбается тихо, пьет горячий бульон с деревянной ложки. Отогревается. Вспоминает, что прежде считала его некрасивым — железнорожденный, Теон словно пропитан был запахом ила и соли, горьким запахом дыма. Он всегда казался ей блеклым, будто все яркие краски разъело морской водой. После Рамси волосы Теона пересыпало сединой, а глаза выцвели, словно у стариков, что видели слишком много. Теперь же лицо его понемногу обретает былые краски — все такие же бледные и осторожные. Лицо впитало в себя отсвет зимнего солнца, глаза вобрали в себя сумрачные морские воды. Теон держит свою ложку неровно, скрыв старые раны перчаткой; его едва ли можно назвать красивым — но Санса находит иначе. Это не та красота, что застит глаза золотым блеском и от которой Санса устала; красивым Теона делает не облик, но память обо всем, что они разделили вместе — быть может, станут делить и впредь. Щетина его отливает медью и ржавчиной, как прежде горели закатом упрямые кудри Робба, взгляд открытый и светлый: он скользит по ее лицу рассветным лучом, невесомо и с теплотой. Кракен на выдубленной коже нагрудника изгибается, оживает в пламени факелов, что отгоняют тьму прочь, и под крупными низкими звездами Санса вспоминает слова отца. Одинокий волк погибает... Белый ветер поет за стенами Винтерфелла, белые ходоки идут мертвенным ровным строем, белый снег укрывает потемневшие от огня стены. ...но стая его живет. Теон предлагает ей руку — и Санса молчаливо забирает его ладонь в свою, сжимая крепче, когда звучит горн.