Вкус свободы

Его окружала промозглая сырая серость, липнувшая рваными клочьями к коже. Саша огляделся, но в плотном непроницаемом тумане ничего не смог рассмотреть. Под ногами лужи, кроссовки вмиг промокли насквозь, он заозирался в панике и вдруг заметил далеко-далеко яркую вспышку, разрезавшую серую пелену. Саша пошел на свет, все быстрее и быстрее, не разбирая дороги, проваливаясь в лужи, спотыкаясь и падая. Вот сейчас… Совсем немного осталось… Кажется, еще чуть-чуть - и окажешься в ярком луче волшебного фонаря, и тогда, только тогда всё станет хорошо. Саша ускорил шаг, и внезапно почва под ногами, и без того зыбкая и неверная, запружинила, жадно хлюпнула, расступаясь, и он провалился в густую черную грязь сразу по щиколотки, в панике тут же рванулся вперед, туда, где сиял прекрасный свет, но болото не отпустило, держало крепко. Сыто чавкнув, пожирало его, безжалостно, неумолимо, а Саша продолжал тянуться вперед, всхлипывая от обиды и страха, не понимая, где ошибся, в чём просчитался, он рвался, пока не выбился из сил, ткнулся лицом во влажный колючий мох, не желая признать, что все кончено, лежал, собираясь с силами для нового бесполезного рывка. «Что, мальчик, запутался совсем?» — на затылок легла ласковая ладонь, взъерошила волосы. «Олег Евгеньевич? — прямо перед ним были носки начищенных форменных сапог. — А как вы стоите? Почему не проваливаетесь?» Меньшиков строго посмотрел: «Неправильный вопрос, Сашенька, — склонился над увязнувшим уже по грудь Сашей, достал из кармана белоснежный платок, аккуратно стер с лица грязные разводы, — Лучше спроси, почему ты тут завяз.» «Почему? — волшебный чудесный луч вдруг стал совсем не интересен, ну фонарь и фонарь, Саша потянулся к ласковым рукам, потерся щекой о ладонь. — Почему я здесь?» «Сам выбрал, — Меньшиков качнул головой, встал. — Забыл разве?» «Олег Евгеньевич, — Саша тянулся следом, цепляясь руками за мох, — Подождите…» Но высокая фигура в форме уже исчезала в тумане. «Стойте! — Саша последний раз оглянулся на призрачный бледный огонек, и кинулся следом за Меньшиковым. — Подождите! Нет! Я должен спросить, слышите! Должен!» Он и не понял на что налетел в тумане, ударился так, что дыхание перехватило… — Саша? Саша, проснись!!! — на щеку легла маленькая прохладная ладошка, пахнущая ванилью. — Саша, у тебя кошмар опять. Ирен, прелестная даже ранним утром без грамма макияжа, посмотрела укоризненно, понятно, почему: здоровый сон — основа красоты, но потом смягчилась: — Нервничаешь перед премьерой? Саша кивнул, садясь и выпутываясь из одеяла: — Немного… Что мне снилось? Ирен повела плечиком: — Ты у меня спрашиваешь? Я не знаю, но ты снова кричал что-то на русском. Звал кого-то. — он зевнула. — Это все нервы. Не переживай, милый, я буду любить тебя, как бы сегодня все не прошло. На языке Ирен это было равносильно признанию в вечной и нерушимой любви. Саша чмокнул ее в атласное плечико: — Я сварю кофе. Ты будешь? На кухне он включил кофеварку и замер, глядя в окно, за которым постепенно посыпался самый прекрасный в мире город. Саша улыбнулся, вспоминая, каким он приехал в Париж, сколько было глупых и наивных мечтаний в голове. И конечно же, все оказалось совсем не таким, как напредставлял себе Саша. Не такой, как представлялась, оказалась столица любви — многолюдная, шумная, она встретила Сашу хмурым сереньким небом и моросящим занудным дождем. Но Саша был в восторге. И от равнодушных взглядов прохожих, и от назойливых продавцов сувениров, даже от невзрачного метро, так не похожего на московское. Позже, конечно, Париж показал Саше и другую свою сторону: уютные тихие улочки, столики под красно-белыми тентами, запах блинчиков и кофе, разливающийся в утреннем воздухе. И прекрасные величественные площади, и неспешную Сену, и роскошь Лазурного берега. Но это позже. Не такой, как он запомнил с детства, оказалась и мама. Она действительно была яркой и красивой, но в шумном веселом хороводе лиц, окружавших ее, едва ли отчетливо видела лицо потерянного и вновь обретенного сына. Саша ее не винил, потеряла она милого пятилетнего малютку, а обрела взрослого замкнутого молодого мужчину с патологической тягой к самостоятельности. Но сына она несомненно любила. По-своему. При первой встрече расплакалась, кинулась на шею, запричитала про дорогого мальчика, про долгожданную встречу, представила своим друзьям, насладилась ролью матери-спасительницы и… всё. Когда слезы высохли, а восторги поутихли, выяснилось, что говорить им не о чем. Оставаясь наедине, оба испытывали неловкость: ей было неудобно делиться подробностями счастливой жизни после побега, а Саша скорее бы умер, чем рассказал бы ей хоть что-то о пережитом. Так что общение не заладилось, и мадам Бинх вздохнула с облегчением, когда Саша объявил, что жить будет один. Самостоятельно. Спасибо, что помогла с легальными документами. От его первого жилья Бинх пришел в ужас и умолял Сашу поселиться у него, хотя бы на время, если уж тот не хочет брать деньги. Прокуренная однушка в многоэтажке одного из рабочих кварталов на окраине, с тесными темными лестницами, неработающим лифтом и шумными соседями, считающими, что ночь - время не для сна, а для вечеринок. Саша перепугался до ужаса, даже Бинху кинулся звонить, когда один из соседей высунувшись в окно и с полчаса орал про Свободу, Равенство, Братство, называл чиновников жирными свиньями и требовал их всех вешать на фонарях. Всё ждал, что с минуты на минуту приедет наряд полиции и в наручниках выведут весь дом и его тоже, так и закончится новая свободная жизнь, не начавшись. Бинх выслушал, предложил срочно встретиться, а когда взмыленный и поминутно оглядывающийся Саша рухнул за столик маленького уютного бистро, выложил перед ним на стол беруши. — Лучшее средство борьбы с проблемными соседями, — и заржал, глядя, как непонимающе вытягивается сашино лицо. Потом объяснил, конечно, что за глупые выкрики здесь никого не сажают и все имеют право на свое мнение. Но Саша долго не верил и привыкал именно к тому что любой — от школьника до последнего клошара — может гордо заявить: «Это мое мнение. Живу, как хочу.» Бинх ему в качестве терапии даже подборку Charlie Hebdo принес, потом усмехался все, вспоминая, с каким священным ужасом в глазах Саша его листал. Привыкал Саша и к свободе нравов, впервые увидев целующихся мужчин, застыл на месте с раскрытым ртом, заоглядывался, чтобы проверить: видит ли еще кто-нибудь, или ему померещилось? В общем-то Бинх уже объяснил ему то, о чем он, запуганный и стыдящийся себя самого в Союзе и спросить ни у кого не мог… — Меньшиков твой — обычный гомосексуалист, мужчина предпочитающий мужчин, а не женщин. Может быть, и садист вдобавок. — Он не делал мне больно, — возразил Саша, желая быть во всем честным, — он… подарки дарил и в постели… ну ты понимаешь… — Понимаю, — обычно мягкие черты Бинха ожесточенно заострились, — Скажи, Саша, а кто тебе выбрал театр? Роль? Много ли у тебя было друзей? Часто ли ты их приглашал к себе? Кто решил, что ты уйдешь из театра и начнешь сниматься в кино? Потом посмотрел на сжавшегося Сашу и смягчился: — Садисты бывают разные, некоторым для того чтобы удовольствие получить необходимо полностью контролировать жизнь партнера, пусть и под видом самой нежной заботы. И путать эти вещи нормально… И испытывать привязанность к такому человеку тоже нормально, тут нечего стыдиться. — Я не испытываю! — Тут нечего стыдиться… Ты ведь часто его вспоминаешь? — Я его вообще не вспоминаю, — процедил Саша и не соврал. Он не вспоминал Меньшикова, потому что никогда не забывал. Это и было самым страшным: не безденежье, не новый мир, в котором он был безъязыким чужаком, не потеря любимого дела, даже не ночные кошмары, от которых больше страдали его соседи. Саша и не помнил, что его так напугало, когда просыпался, хватая воздух пересохшими губами. Как-то раз один из парней из квартиры напротив предложил ему пару таблеток, Саша не понял, что к чему, вежливо сказал «Спасибо», пить, конечно, не стал, выбросил, а потом пожалел, когда в очередной раз подкатила у горлу жуткая неизбывная тоска по чему-то, чего Саша и сам не мог понять. Первое время он жил с ощущением, что Олег Евгеньевич рядом. Любая самая незначительная мелочь словно переносила его обратно в Москву: щелчок зажигалки, мелькнувший в потоке машин ярко-красный блик. По утрам он тянулся к призрачным ласковым ладоням, по вечерам ложился так, чтобы его удобнее было гладить по напряженной спине, по плечам. Просыпался и, тянувшись к теплому, сильному телу рядом, утыкался лицом в холодную облезлую стенку и рычал в отчаянии, вцепившись зубами в запястье. Однажды, когда он еще работал официантом, увидел в кафе стройную мужскую фигуру в черной форме. Поднос с заказом грохнулся на пол, руки и ноги, голова, все в один миг онемело, он просто стоял и смотрел, как на шум поворачивается совсем не похожий на Меньшикова мужчина в черной куртке. Тогда Саша просто вышел из кафе, не снимая форменного фартука и больше туда не вернулся. Саша и сам не мог понять, боится он возможной встречи или ждёт её? Больше всего его пугало непонимание природы этой тоски. «Ты ненормальный! Чокнутый! Больной! Извращенец!» — с ненавистью шептал он своему бледному отражению по утрам. Как-то однажды он спросил у матери, в очередной раз залетевшей в Париж яркой пташкой и готовящейся улететь, не скучает ли она по отцу? Ответом был полный брезгливого недоумения взгляд: — Как можно скучать по тюремщику, Саша?! —  увидела, как он побледнел и спешно поправилась, — Ох, прости, это был твой отец, милый… Но нет. Я нисколько не скучаю по нему. — Я понимаю, — сдавленно проговорил он и завел разговор о другом, о том, что ей нравилось: новые проекты, путешествия, благотворительный аукцион… Бинх несколько раз пытался завести разговор о том, как Саша жил свой последний год в Союзе, всегда особым предельно деликатным тоном, у него даже взгляд менялся, наполнялся таким сочувствием, что с души воротило. И каждый раз Саша наотрез отказывался, так что разговора по душам не выходило, в конце-концов Бинх сдался и вместо доверительных бесед стал подсовывать визитки психотерапевтов. — Это нормально, Саша! Сейчас даже у школьника любого есть свой психотерапевт. Только в Союзе люди продолжают эгоистично вываливать свои проблемы на головы близким, во всем остальном мире для этого есть специалисты. Визитки Саша выбрасывал, просто продолжал жить, надеясь, что преследующий его призрак ослабеет, уйдет, даст дышать свободно. Так оно и случилось со временем. В конце-концов навалилось слишком много проблем, требующих решения. Первая, от которой Саша успел отвыкнуть — безденежье. От помощи Бинха он отказался сразу и со злым ожесточенным упорством кинулся в новую реальность, не спрашивая ничьих советов. «Саша! Кризис «Я сам» проходит у детей годам к четырем! Я же хочу просто помочь.» Но Саша, стиснув зубы, упорно набивал собственные шишки: убогая квартира в криминальном районе, полулегальные подработки то официантом, то уборщиком. «Саша! Давай я поговорю, с кем надо, устрою тебя в цирк, оплачу курсы.» Саша только усмехался в ответ: — Ну какие актёрские курсы? Мне теперь в театр путь заказан. Бинх по наивности долго думал, что Саша боится трудностей: другая актерская школа, другой язык и только потом понял, что пугает совсем другое. Другой. Как-то вечером, когда Саша отмывал полы в очередной забегаловке, а Бинх ждал его и на правах родственника и постоянного посетителя пил бесплатный кофе, он, устав от бесплодных разговоров, присвистнул: — Ну ты и наглец, братец! — Почему? — очередное упрямое пятно никак не хотело оттираться. — То есть уверен, что выучишь язык как следует, начнешь на пробы ходить, станешь играть, потом интервью, фото и вуаля! Господин Меньшиков уже мчится в Париж, чтобы вернуть блудную овечку на место? Саша сжал швабру крепче: — Ты его не знаешь… Он… он может… Способен на такое… — Говорю же, наглец! Да с чего ты взял, что получишь роль? Что станешь звездой такого масштаба, чьи фото печатают в мировой прессе? — Бинх усмехнулся, — Ты уж прости, Саша, но в Союзе все свои роли ты получил исключительно благодаря протекции господина Меньшикова. Саша почувствовал, как заполыхали щеки, уши… Словно ведро с грязной водой вдруг само взлетело и опрокинулось ему на голову. — Я хороший актер, — процедил он. Бинх залился смехом: — Такой хороший, что решил всю жизнь играть одну выдающуюся роль? И называется она «Кушать подано!» Саша молча налег на швабру, только желваки по щекам заходили, а Бинх, довольно улыбаясь, долил себе кофе. Этим вечером сон никак не приходил, Саша долго вертелся с боку на бок, не мог заснуть, вспомнилось вдруг: «Такого щенка как ты к Ермоловке и на пушечный выстрел без протекции не подпустят. И роли просто так не раздают никому.» «Вот значит как, Олег Евгеньевич! Думаете, что все только благодаря Вам! Ну ладно… Я докажу! На учебу он набросился с тем же упорным злым остервенением, все будто заново: дикция, пластика, умение ходить, танцевать, падать… Больше всего мешал, конечно, акцент, с которым Саша боролся, как с самым злейшим врагом, так что и тот в конце-концов начал сдаваться. Прорывной ролью, после которой Саша проснулся знаменитым, он был обязан французскому режиссеру, умело балансирующему на грани арт-хауса и кассового кино. Мэтр решил снять фильм в стилистике черно-белого немого кино, и уж тут акцент был неважен. Когда Саша узнал о кастинге, он сразу понял: это его роль, его фильм… На пробах посмотрев на подпирающих стенки претендентов только усмехнулся — зря время теряют. Бинх удивлялся Сашиной уверенности, а тот лишь плечами пожимал. Это шанс доказать, чего он стоит, и этот шанс он из зубов не выпустит. После премьеры о молодом даровании заговорил сначала Париж, потом Франция. Слава обрушилась с тяжестью наковальни и, будь он менее закален, расплющила бы в лепешку. Но Саша твердо усвоил несколько главных уроков: бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и ни одна побрякушка в мире не стоит свободы. Так что по сути жизнь его мало переменилась: он просто сменил квартиру на более просторную в респектабельном пригороде, и продолжил методично и упорно идти к своей цели. На первой серьезной фотосессии фотограф умолял: — Саша! Дайте мне вашу фирменную улыбку! Я хочу чтобы у читательниц трусики намокли! Его снимали в интерьерах люкса, но Саше никак не удавалось расслабиться и поймать нужное настроение, наконец во время перерыва он стянул дорогой пиджак, расслабил узел галстука и рухнул на кровать, прикрыл глаза — и тут же раздался восторженный вопль: — Да вот же оно! Не улыбайся теперь! Только не улыбайся! Фотограф непрерывно щелкал, кивал и бормотал себе под нос одобрительное: — Да! Так! Покажи мне еще… А когда просмотрел отснятое, удивился: — Кого ты сейчас видел, Саша? Так смотрят на злейшего врага… А иногда на бросившую девушку, ну, знаешь, этот взгляд: ты еще поймешь, кого потеряла, стерва! Саша ответил предельно честно: — Никаких девушек, только работа. Бинх потом только языком восторженно цокал, глядя на стильные черно-белые фото. — Знаешь, у тебя на них вид как у чертовски дорогой куртизанки после тяжелой ночи. Напоролся на колючий сашин взгляд и поторопился оправдаться: — Да я же в хорошем смысле. — А потом задумчиво добавил, — Если бы… Только если бы… я увидел свою бывшую в таком вот виде… знаешь, эдакая томная усталость как после хорошего секса… я бы все локти себе искусал. Саша натянуто улыбнулся: — Можешь считать, что фотограф отымел меня как следует, так что все сходится. И усмехнулся зло каким-то своим мыслям: — А знаешь, пусть он все время меня фотографирует. Потом был удачно выстреливший сериал, роли в театре. С известностью, ролями и деньгами неожиданно появилась проблема: Саша категорически отказывался от услуг актерских агентств всех калибров и мастей, но времени самому отвечать на все звонки, договариваться о встречах категорически не хватало. — Саша! Ты понимаешь, что восходящей звезде стыдно самому договариваться о гонораре! Ты человек искусства, о презренном металле пусть другие думают! — возмущался Бинх, не понимающий сашиной тяги к самостоятельности. — Вот ты и договаривайся! — не выдержал как-то Саша, пытающийся разобраться в ворохе присланных предложений и приглашений. Так Бинх и стал сашиным агентом, секретарем, шофером и всем остальным. Саша был рад, Бинх, с энтузиазмом взявшийся за сашину карьеру, тоже. И всё у него складывалось прекрасно, только иногда накатывала черная, выворачивающая душу тоска. Если вдруг прижимало, что ни вдохнуть ни выдохнуть, Саша отключал телефон, сжимался в дрожащий комок на постели, вгрызался зубами в запястье и, зажмурившись, просто пережидал, пока приступ не пойдет. Он уже по опыту знал, что после пика, когда хочется упасть на колени и волком выть, станет легче. Стисни зубы, помычи немного — и отпустит. До следующего раза… Ну, а сейчас у него и вовсе все прекрасно. Сегодня долгожданная премьера, целиком — от начала и до конца, от первого до последнего слова его спектакля. «Заново родиться» Сейчас он выпьет кофе, потом в душ, и жизнь снова станет почти прекрасной, сбывшейся мечтой. Он посмотрел на свое отражение в окне: «Ну что тебе надо еще, дураку? Чего не хватает?» Саша честно не знал ответа на свой вопрос. Ну вот все же есть, всего о чем мечтал, всего добился. И сам! Сам! И слава есть, не чета актеришке из старого московского театра, и роли, и девушка в постели — красавица, а уж деньжищ таких никто в Союзе и не видывал… Так чего не хватает? Его отражение смотрело тоскливым загнанным взглядом, но ничего не говорило.