Вкус свободы

Зал еще бесновался, гремел криками «Браво», «Бис», на сцену летели букеты, но он не взял ни один из них, раскланялся без улыбки, прижав ладонь к сердцу, и ушел со сцены. К этому привыкли, уже не осуждали за высокомерие, гений, как никак, таким многое прощается. По дороге в гримерную никого — это отдельно оговорено в контракте, в гримерной приглушенный свет, мягкий замшевый диван и огромный в полстены аквариум — как уж там Бинх договаривался об этом в райдере, он не знал и знать не хотел. Сейчас хотелось одного: рухнуть на диван, сжаться в комок и лежать, не шевелясь, но он себя пересилил, расстелил на полу коврик, вытянулся в позе трупа, тщательно контролируя дыхание. Вдо-о-ох-выдох, вдо-ох-выдох… «Заново родиться». Его детище. Выстраданное, вырванное даже не из сердца, а из самой сашиной сути, выскобленное с кровью и мясом. История погибшей, поруганной любви-страсти. Каждый раз, когда он кричал со сцены в зал свои стихи, был уверен: вот еще немного, и кровь хлынет горлом. Или его стошнит ненавистью, вязкой и чёрной, как нефть. Постепенно дыхание пришло в норму, сердце перестало бешено рваться из груди, через 15 минут он перебрался на диванчик, запрокинул голову, уставясь в потолок и наслаждаясь ощущением усталости после хорошо сделанной работы. Хотя чего уж там скромничать? Отлично сделанной. Когда он только начал воплощать свою идею, отношение окружающих варьировалось от снисходительного подбадривания до откровенного неверия. — Саша, это глупо! Ты уверен, что режиссура тебе по плечу? — Месье, вы уверены, что хотите все свои средства вложить в новое предприятие? — Милый… Твои стихи… Как бы это сказать, слишком уж своеобразные… Не все поймут. — Моноспектакль? Это кому-то будет интересно? — Ты что не знаешь, что такого щенка, как ты, без протекции никуда не возьмут. Саша сделал еще один вдох: — Вы ошиблись… вы во всём ошиблись. С тихим деликатным стуком открылась дверь. — Всё хочу спросить, ты с секундомером у гримерки дежуришь? — не надо было даже голову поворачивать, только его агенту можно было входить после спектакля, и то не сразу. Бинх придержал дверь, не давая ей захлопнуться, он сиял от радости. — Ты слышишь эти овации? Весь мир у твоих ног сегодня! Ты звезда! — Ясно. А можно звезде съесть гамбургер и выйти через служебный вход? Бинх закатил глаза, поморщился: — Можно вывезти актёра из Союза, но Союз из актёра — никогда! Что за неуместная скромность? Это твой вечер, наслаждайся! И увидев, что Саша собирается спорить, продолжил строго: — У тебя сегодня приём в честь премьеры, интервью. И не вздумай сбежать, иначе… — Простите, месье, примите заказ, пожалуйста. У входа в гримерку два паренька еле удерживали огромный букет, прямо-таки с ног сбивающий кричащей показной роскошью. — Месье? Вам от почитателя вашего таланта. Бинх посторонился, позволяя внести пафосный куст в гримерную, сразу тяжело и душно запахло розами и чем-то еще назойливым, привязчивым. — Ого! Вот это подарочек! — Бинх сунул курьерам чаевые, — Интересно… — Что там интересного? — Подарок либо безвкусный, либо… — Бинх наклонился, приподнял несколько склонившихся тяжелых бутонов; толстые стебли опоясывала цепь из массивных звеньев. — Погоди-ка… сейчас, ты посмотри! — в его пальцах медленно и тяжело покачивалась тяжелая короткая золотая цепь. В толстых звеньях хищно сверкнуло несколько камней. Бинх удивлённо присвистнул: — У тебя оригинальные поклонники, Саша… подарить такое украшение… — Это не украшение, — Саша встал, подошел, словно загипнотизированный матовым золотым блеском, провел пальцами по холодному гладкому металлу. — Не украшение… Он взял цепь в руки, приложил его к шее, повернувшись к зеркалу, посмотрел, как плотно прилегают к коже массивные звенья. — Это ошейник, — Саша смотрел на свое отражение и чувствовал, как его постепенно заполняет жуткое обреченное спокойствие. А вот страха совсем не было, наоборот, даже легче стало. Ну вот все и разрешится. Ждал, боялся... А сегодня все так или иначе закончится. — Дай сюда! — Бинх резким раздраженным движением вырвал цепь, вышвырнул в коридор, от души хлопнув дверью. — Что за параноидальные фантазии? Какой ошейник? — Это… не просто так, — Саша, отвернувшись к зеркалу, методично снимал грим с лица. — Это они. — Они? — язвительно поинтересовался Бинх. — Не уточнишь? Инопланетяне? Или просто долбанутая фанатка? Не дождавшись ответа, выругался: — Ты сумасшедший, как мартовский заяц! И тебе необходим отдых! На прием Саша пришел окруженный все тем же ледяным куполом спокойствия. Бинх, уже раскаивающийся в проявленной инициативе, отговаривал: — Знаешь, а может махнем куда-нибудь? Пляж, море? На Антиб, а? Саша даже не отвечал. «Интересно, — думал он с холодной отстраненностью, — кто из них? Усатый? Или… он сам?» На просторной террасе с выходом в сад на набережной Сены его встретили овациями, сияющая Ирен подхватила под руку, прижалась, замурлыкала довольно: — Только разговоров, что о тебе! — она горделиво вскинула голову, — Ты бы слышал. Тут и новый Лоуренс, и возрождение театра. Это успех, Саша! Он привычным движением обнял ее за плечи, пошел рядом, внимательно осматривая колышущееся вокруг море из драгоценностей, обнажённых плеч, развевающихся в тщательно уложенном беспорядке причесок. Кто-то представился, кто-то сунул визитку, кто-то пожал руку… Лица у всех одинаковые, гладкие, как у манекенов… -…а я, признаться, ожидала увидеть чуть ли не мужика в валенках, но этот русский… — Что? — Саша наконец обратив внимание на Ирен, — Какой русский? — Ты меня не слушаешь, — надула она губки, — теперь ничего не скажу! — Ирен! — Саша сжал руку девушки, и она ойкнула от удивления и боли. — Прости… — он виновато улыбнулся, поцеловал пахнущие духами пальцы, — не отошел еще после спектакля. — Тебе сегодня все можно, ты звезда. Этот русский, сопровождающий группу из Союза, знаешь, все ждали такого сурового неотесанного мужика, а приехал… — она выразительно закатила глаза, — Если у них там все такие, понятно, для чего железный занавес. Генофонд берегут. Мне Элен сказала, что у нее трусики можно было выжимать, а он просто поздоровался! — А группа из Союза тоже здесь? — А как же! — она презрительно фыркнула, — Скупают втихушку запрещенное видео! Мне Элен рассказала. Представляешь, в Союзе до сих пор жесткая цензура, так они и половины последних новинок не видели. — Представляю. — Интересно, а если шепнуть этому красавцу-надсмотрщику, что… — Не вздумай! — теперь он сжал ее руку намеренно сильно. — Ты даже не понимаешь, о чем говоришь! По лицу Ирен пробежала гневная гримаса, но она мгновенно взяла себя в руки, безмятежно улыбнулась, только глаза сверкнули зло: — Ты просто невозможен сегодня! Поговорим, когда придешь в себя! Кокетливо улыбнулась и отошла, покачивая бедрами. В другой день Саша кинулся бы вслед с извинениями, но сейчас он продолжил осматривать залы один за другим. Потом вышел в сад. Уже стемнело, по дорожкам, подсвеченным гирляндами и фонариками, гуляли компании и парочки, кто-то позировал, кто-то давал интервью, хватало и тех, кто уже здорово набрался бесплатного шампанского и далеко не бесплатной, но вовсю продающейся наркоты. Саша пошел по дорожке, и тут его сердце замедлилось, а потом забилось все быстрее и быстрее… В этом не было ничего рационального, сплошные инстинкты… вот сейчас… прямо сейчас… Он прошел еще немного… В укромном уголке сада собралась компания из шести или семи человек, все они расположились полукругом и завороженно смотрели на высокого мужчину. Он стоял спиной к Саше, стройный брюнет в строгом черном пиджаке, что-то рассказывал, изящно жестикулируя одной рукой. Лица Саша не видел. Мужчина обнимал хрупкую блондинку, его пальцы по-хозяйски уверенно ласкали ее обнаженную спину, а она потягивалась, выгибалась томно, по-кошачьи, и тоненько смеялась. Вот она подняла руку, пальчиками пригладила коротко подстриженные волосы на затылке мужчины, царапнула ноготками шею. Саша, подошедший совсем близко, увидел, как девушка наклонилась совсем близко к его уху, шепнула что-то. Тот прервал свой рассказ на французском и ответил по-русски: — Конечно… Как скажешь, дорогая, — поцеловал тонкие пальцы. Одного звука этого голоса было достаточно чтобы купол спокойствия, под которым Саша прятался весь вечер, разлетелся мелкими острыми осколками. Он издал невнятный звук и остановился. — Саша! — один из зачарованных слушателей отмер, приветливо махнул рукой, — Олег, позвольте вам представить. Наша молодая звезда! Из тех, кого скоро назовут национальным достоянием. Время словно замедлилось, одно сплошное слоу-мо, даже звуки стали трудноразличимыми, неразборчивыми. Олег Евгеньевич поворачивался медленно, несколько секунд, или минут, или часов… Саша и забыл, какой он красивый, как он разглядел это только в самый последний день, и сейчас эта красота ударила наотмашь. Будто и не было последних трёх лет. Тонкое породистое лицо, прямые черные брови, пряди спадающих на лоб волос. А вот взгляд изменился, никогда раньше Меньшиков не смотрел на Сашу так равнодушно, с холодным вежливым интересом: — Видел ваш спектакль. Небесталанно, молодой человек. Саше словно горло перетянуло колючей проволокой: — Рад что вы оценили, — прохрипел он. — Звезда, значит? — Да! Взлетел как комета, и это всего за три года! Вы не поверите! — Ну почему же, — протянул Меньшиков, — поверю. Я, знаете ли, и не такие взлеты видывал. — он помолчал, — И падения. Саша все пытался придумать, что ему сказать, что-то язвительное, злое… что-то, из-за чего с лица Меньшикова слетит это выражение скучающего пренебрежения. Но он только стоял и смотрел, как блондинка что-то шепчет на ухо, облизывая губы острым розовым язычком, а Меньшиков, улыбаясь, прижимает ее к себе. — Ну все, господа, ваш вечер был бесподобен, а теперь вынужден откланяться. Дела. Кто-то хохотнул, и Меньшиков добавил: — И удовольствия. И он пошел к выходу, продолжая прижимать к себе льнущую блондинку. Сашу он просто обошел, как обошел бы фонарный столб. Иногда Саша представлял их с Меньшиковым встречу, что он скажет, что сделает, как повернется и гордо уйдет, иногда видел эти встречи в кошмарах, подробности которых не запоминал, но они всегда оставляли после себя ощущение липкого ужаса, а иногда после таких снов подушка была мокрой, хотя он и не помнил, как и почему плакал. Но ни в его дурных залихватских фантазиях, ни в кошмарах не было такого, чтобы от него просто уходили… равнодушно, безразлично… Когда Меньшиков ушел, компания отправилась пить еще куда-то, а Саша пошел к своей машине, с минуту он просто стоял рядом, не зная, куда ехать и что вообще делать дальше, потом сел за руль, изо всех сил хлопнув дверью. Внутри закипало что-то злое, требовавшее выхода сейчас, немедленно. К дому он подъехал, чудом успев притормозить, вывалился из машины, посмотрел на зияющие на свежей краске на блестящих боках царапины, вмятину на крыле, разбитую фару. Попытался вспомнить, что произошло. Бесполезно: вроде сначала был прием, потом один клуб, потом другой, после которого дорога слилась в ослепляющую огнями ленту. Что-то настойчиво заверещало, Саша огляделся, не сразу понял, что это телефон: — Ты что творишь! В сети уже появился ролик с тобой в главной роли! Ты в порядке? Ты где? — надрывалась трубка. Мешала сосредоточиться. Саша все пытался понять про себя нечто важное, что объяснит наконец, что с ним не так, почему ему плохо в вечер величайшего триумфа. Он отшвырнул трубку не глядя, в нем клокотало что-то, чему он не мог дать названия, душило, не давало дышать, мыслить. А он не мог понять, почему. Радоваться дураку надо, что нет до него ни Меньшикову, ни НКВД никакого дела. — Никакого дела, — хрипло пробормотал он, — никакого дела. — Под ногой что-то глухо звякнуло, покатилось по тротуару: пустая смятая жестянка из-под колы. Он смотрел на нее и в голове вдруг возникла простая и оскорбительная, как пощечина, мысль. Его выбросили, как мусор. Использовали и вышвырнули. И нет Меньшикову дела ни до его страданий, ни до метаний, ни до ночных и дневных кошмаров. — Сволочь! Ненавижу! — Саша взвыл, пнул дверцу машины, и еще раз, и еще, и еще… — перед глазами стояло скучающее красивое лицо. -… ненавижу-у! — хотя бы тень вины, или страха, или… еще чего-нибудь… только не это равнодушие. Тихий голосок внутри нашептывал, что оно и к лучшему! Сейчас можно спокойно вернуться к себе, выпить снотворного и заснуть, а потом пойдет старая жизнь, главное не высовываться сейчас, дров не наломать. И радоваться надо, что про тебя забыли. «Заткнись, — Саша уже научился хорошо распознавать этот тихий трусоватый голосок, — Заткнись!» У ярко освещенного входа в отель его встретил бой, вышколенный мальчишка и бровью не повел, увидев состояние сашиной машины, только вежливо спросил, не нужны ли услуги автосервиса. Саша отмахнулся, прошел внутрь, в холл, подошел к стойке. Девушки улыбнулись, потом узнали его и, растеряв профессиональную бесстрастную вежливость, разулыбались по-настоящему. Саша облокотился на стойку, понизив голос, смущенно признался, что жутко рассеян, вот и потерял визитку дорогого друга и возможного партнера по будущему проекту. К чести отельных девушек, сопротивлялись они долго, минут пять, потом назвали номер комнаты, в которой остановился привлекательный месье из Союза. В лифте напускное спокойствие снова слетело, он нервно подпрыгивал на месте, переступал с ноги на ногу, сжимая кулаки, пролетел по коридору к нужному номеру и… замер с поднятой рукой. Постучать? Пнуть дверь?.. Так и стоял, таращился на дверь, рассматривал затейливую ручку с какими-то вензелями, латунную, а может медную табличку с номером… В голове ни единой мысли. Пусто… И когда дверь внезапно распахнулась перед его лицом, Саша едва не вскрикнул от неожиданности, в животе похолодело, но это оказалась блондинка из сада, она удивленно посмотрела на Сашу, потом улыбнулась. С непонятно откуда взявшейся внимательностью Саша отметил и примятую прическу, и смазавшийся макияж, да и было в ее лице и движениях сытое успокоенное довольство. Злость с новой силой стукнула в виски. — А вы, месье звезда, тоже к нашему русскому гостю? — пропела блондинка, улыбнулась игриво и проскользнув мимо Саши, легко зашагала к лифту. Еще и обернулась напоследок, подмигнула. В огромном номере было тихо, Саша прошел в гостиную и остановился, будто на стену налетел: на стуле небрежно брошен пиджак, на столе пепельница, пачка сигарет… И в воздухе такой трудноуловимый аромат, сразу и не разберешь, чем пахнет, просто что-то до тянущей боли в груди знакомое. Гостиная, как и во всех люксах, просторная и нежилая, безликая. Перед спальней постоял, толкнул дверь — пусто… Огромная кровать в беспорядке, покрывало сброшено на пол, и в воздухе явственно чувствуется тяжелый мускусный запах. Саша осмотрелся: возле кровати на полу валяется рубашка, на прикроватном столике зажигалка. Знакомая картина. Он невесело усмехнулся. Декорации те же — актеры другие. Взял в руки зажигалку, крутанул колесико, выбивая огонек пламени — погасил. На боку гравировка «От М.Н.С.» Надо же… А он и не замечал раньше. — Это очень дорогой подарок от близкого человека. — Голос прозвучал за спиной совсем рядом, Саша сжал крепче зажигалку, не оборачиваясь. — А поскольку близкие и люди, которым можно доверять, это большая редкость, сия вещица мне дорога. Положи её на место. Вот теперь он обернулся. Меньшиков стоял у кровати, волосы влажные, на обнажённых плечах полотенце, а взгляд… Он-то на Сашу и подействовал, как красная тряпка на быка — все то же холодное брезгливое безразличие. Он крепко-крепко сжал зажигалку, так что грани больно впились в ладонь: — От дорогого человека, вот как? — Что тебе нужно, Саша? В этой стране я не обладаю ни влиянием, ни полномочиями, так что ни с ролями, ни с карьерой не помогу… — он нарочито медленно осмотрел Сашу с головы до ног, — Но, как я понял, ты и без меня неплохо справился. За три года и такой взлет. Впрочем, стартовые площадки ты находить умеешь, в этой способности тебе не откажешь. Это было уже слишком, Саша со странным, напоминающим рычание, звуком кинулся на Меньшикова, схватил одной рукой за горло, другой с силой толкнул в грудь, заваливая на кровать, придавил сверху: — Как вы смеете? Вы! Вы! Как смеете мне такое говорить! Выражение красивого лица не изменилось, не дрогнуло, и уж конечно, не появилось на нем и тени страха. Саша наклонился ниже, прошептал, кричать не мог, горло стиснула невидимая жестокая рука: — Как вы смеете! Вы меня использовали! Как… Как вещь какую-то… Как куклу, у которой ни чувств, ни мыслей, ни желаний! Вы мне… всю жизнь сломали! Вот теперь в темных глазах что-то дрогнуло: — Ты сам ко мне пришел, Саша! Не поздновато ли по утраченной невинности убиваться? — а потом сделал незаметное глазу движение и вывернулся и хватки. — Вы же знаете, — давясь от ненависти и обиды сказал Саша, — я не мог не прийти! Знаете сами, что тогда со мной было бы! — Ну, хватит, — Меньшиков встал, подошел к шкафу, на Сашу не смотрел, — эта твоя любовь к актерству переходит всякие границы. — Он сосредоточенно перебирал вешалки с абсолютно одинаковыми белыми рубашками, — Вернулся бы на исходную точку вот и все. Добивался бы успеха честно. Только ты ведь не захотел честно? Да, Сашенька? Сорвал с вешалки рубашку, надел. — Ты хотел всего и сразу! А потом и этого стало мало, верно? И ты свой последний спектакль разыграл! Он перестал возиться с запонками, посмотрел на Сашу: — И вот этого последнего спектакля я тебе не прощу. Саша сполз на пол у самой кровати, происходило что-то странное, он никак не мог ухватить разбегающиеся мысли. Они словно читали каждый свою роль, но из разных пьес. Путаница. Театр абсурда! — Олег Евгеньевич, — он заставил себя собраться, — Вы заставили меня… заставили стать вашим любовником! — впервые произнесенное слово осело на губах горечью. — Угрожали моим близким! Угрожали мне психбольницей. А теперь… теперь… — воздух вдруг стал слишком густым и не проходил в горло, Саша судорожно хватал губами, но вдохнуть никак не получалось. — Вы использовали… Как игрушку! А теперь… новую нашли, да? Не нужен больше? Наигрались? Перед глазами потемнело, а в ушах раздался тихий тоненький писк, который становился все громче и пронзительнее… «Я сейчас потеряю сознание», — отрешенно подумал Саша.