Вкус свободы

По Варгусову решение-то уже давно было принято, даже не жаль его, дурака. Позволить собственному информатору за нос тебя водить и не заподозрить ничего? Это плохо, не будет с такого человека толку. Так что приказ о ликвидации Никита Сергеевич подписал без угрызений, а вот над второй бумагой задумался. И дело тут не в личном отношении, хотя стоило признать, что поперек всех инструкций прикипел Михалков сердцем. Чувствовал слабость за собой, потому и спрашивал с Олега строже, чем с остальных, и спуску ему не давал, и на самое сложное, самое грязное дело не жалел бросить. И каждый раз наполнялся гордостью, когда Меньшиков кивал невозмутимо, а потом так же невозмутимо и бесстрастно докладывал о проделанной работе. Никита Сергеевич задумчиво подергал себя за кончик холеного уса. — Эх Олежа, Олежа… Да что ты нашел в этом мальчишке, чтоб за него жизнь… больше - честь служебную положить? В памяти всплыл насмерть перепуганный пацан, ни силы, ни стойкости, ни ума особого Михалков в нем не разглядел. Даже разочаровался, думал, что Олег себе кого поинтересней присмотрел. Впрочем, многие не поняли и Михалкова, когда без малого двадцать лет назад выбрал он себе в отдел не матерого волкодава на освободившееся место, а тонкозвонного Меньшикова. За спиной-то не один сослуживец тогда пальцем у виска покрутил, мол, стареет Никита Сергеевич, разучился правильных людей выбирать. Это ж надо, мало того, что пацана зеленого выбрал, так еще кого? Медовую ловушку! Только что из чужой койки вынул! Михалков потом с особым удовольствием наблюдал, как у хохмачей вытягиваются лица, когда юный Олежек буром, катком попер наверх по карьерной лестнице. Умный, хваткий, умеющий быть изощренно жестоким и, что важнее всего, беззаветно преданный благодетелю. Всегда помнил, кому обязан повышением и тем, что не надо больше по чужим койкам прыгать. Никита Сергеевич даже рассмеялся в усы, но вспомнил, что сегодня крайний срок, пора по любимцу своему решение принимать. Вздохнул тяжело. И ведь не смягчишь никак, не замнешь. Олег ценную информацию французам отдал, особо и не таился. Все ради актеришки… Михалков чуть не сплюнул, но тут в мозгу словно засвербело, зацарапало. Он прокрутил в голове недавние мысли, пытаясь понять, что его заинтересовало. Раз есть интерес, значит польза какая-то, выгода имеется… Посмотрел на документы на столе. Фотография Меньшикова, его личное дело, доклад о поездке от Варгусова… А вот недавняя совсем — пацан меньшиковский. На сцене, глаза распахнуты, рот приоткрыт… Актер… Михалков снова пробежался взглядом по докладу, потом по фото. Еще неясная мысль постепенно принимала все более четкую форму, тут, конечно, надо многое обдумать… Но если все получится, и волки будут сыты и некоторые овцы уцелеют. — Никита Сергеевич, разрешите? — в дверь заглянул Бондарчук, — вы приказывали вам лично докладывать, если новости появятся по Меньшикову. Михалков нетерпеливо махнул рукой: — Не тяни. Что за новости? Французы? — Нет. — Бондарчук мотнул лысой головой, — Этот актёр. Зарегистрировался на рейс Париж — Москва. Прилетает завтра в 12.00. — Вооот как? — Михалков откинулся на спинку кресла, потер ладони. — Прилетает значит? Один? — Да. Ему Олег все документы сделал… Паспорт… Квартиру оформил…- Бондарчук смотрел в сторону, голос спокойный, но чувствовалась под этим спокойствием бурлящая ярость и обида. Михалков только усмехнулся: вот они, люди. Что уж там у Олега с Федором, было - не было, он не знал, в личную жизнь своего протеже не совался больше чем следовало. Но когда Олег заболел мальчиком своим, Федор только что слюной от бешенства не капал. Помнится, пришлось его несколько лет назад к себе вызвать, пожурить по отечески. Михалков ханжой не был. В постели развлекайся, с кем хочешь, вот только чтоб работе не мешало. — Значится так… Актера в аэропорту встретить. И привезти ко мне сюда, — он усмехнулся, заметив, какой мстительной радостью вспыхнули глаза Бондарчука, — Вежливо встретить, Федор. Как дорогого и очень полезного нам гостя. Ясно тебе? — Так точно, — ответил тот. — Никита Сергеевич, он что, совсем дурак? Не понимает, что никто его здесь больше не прикрывает? — Ну… Насколько я помню, ума там большого нет… Но это и неважно. Михалков взял сашину фотографию, всмотрелся повнимательнее: — Головой-то жить, Федор, оно может и безопасно, но не всегда правильно. Всё. Свободен. Оставшись один, Михалков удовлетворенно вздохнул. Что ж… На ловца, как говорится, и зверь бежит. Завтра главное правильно беседу построить, чтобы не испортить ничего. И для этого нужно побеседовать с Олегом. При звуке открывающейся двери Меньшиков встал: — Добрый день, Никита Сергеевич. — Михалков усмехнулся с удивленным восхищением. Будто не в камере со дня на день расстрела ожидает, а в собственной гостиной принимает не слишком приятного гостя. Он осмотрел своего любимца, кивнул удовлетворенно. Как и просил, ребятки не усердствовали. — Добрый, добрый, Олежа… — он присел на койку напротив, махнул рукой. — Заносите. Охранник вкатил сервированный на двоих столик. — Время к обеду, а один я не люблю, составишь компанию старику? — Это вместо последнего ужина приговоренного? — Олег не рисовался, не играл в героя, ему и правда просто нужно было знать: сегодня или нет? Он вообще выглядел спокойным, расслабленным. Знал Михалков это чувство: когда ты сделал все, что от тебя зависит и сделал хорошо, правильно. Долг свой исполнил — а остальное уже и неважно, даже твоя собственная жизнь. Только в какой момент для Олега постельная игрушка стала важнее всего? И тут же одернул себя. Неправильно так думать. Не игрушка. Не тот Меньшиков человек, чтоб размениваться по мелочам. — Нет, Олежа. С последним ужином придется подождать, — Михалков налил себе кофе, отпил, причмокнул губами. Видел как у Олега в глазах интерес вспыхнул, но объяснять ничего не стал. Решил подождать, пока сам спросит. Олег присел, налил себе кофе, взял со столика сигареты, закурил, сигарету правда держал без прежнего изящества, будто больно ему, неловко. Михалков поморщился, видеть это было неприятно. Олег пил кофе молча, наслаждаясь вкусом, вопросов не задавал. Ну да… Это же его Михалков сам учил, еще несмышленого совсем, когда стоит паузу потянуть, когда наоборот надавить на человека, да как посильнее, да чтоб побольнее. Интересно, неужели Олег уверен, что переиграет? — Хорошо, Никита Сергеевич, я спрошу. Зачем я вам еще нужен? — Олег улыбнулся с равнодушной вежливостью человека, уверенного, что для него все решено и предрешено, и оттого совершенно спокойного. «Знал бы ты, как мало стоит твое спокойствие», — подумал Михалков. Тянуть не стал, сказал прямо: — Завтра мальчик твой в Москву прилетает. Один. Я уже распорядился, встретим, проводим… — сказал и впился глазами, очень уж интересно было, какая эмоция первой появится. Она самая честная, неподдельная. Радость? Беспокойство? Вон Федор может и мнит себя несчастным с разбитым сердцем, однако на Олега он больше обижается, значит себя ему жальче всех. Меньшиков побелел, полыхнул глазами, грохнул кофейной чашкой о поднос: — Зачем? — Зачем летит? Так не знаю, вот встретимся, побеседуем… — Зачем вы впутываете Сашу? — Мы впутываем? Олежа, дорогой, ты ничего не забыл? Кто мальчишку с собой таскал всюду? Кто из-за него работать нормально перестал? Подумаешь, горесть какая! Шлюшка театральная ноги не раздвинула! — И вы помочь решили, — Олег стал совсем белым, только черно и страшно темнели глаза. — Ну помог, — Михалков развел руками, нисколько не смущаясь. — Сейчас вижу — зря. Он бы уехал куда подальше, ты бы переболел! Но нет! Ты же, Олег, полумер не знаешь! Чуть не свихнулся, потом помчался в Париж. А потом и вовсе… — он не договорил, потому что если предыдущее можно было хоть как-то понять, историю с отданной флешкой Михалков понимать отказывался. — Олег… Ты понимаешь, что натворил? Что ты… наделал? — закончил он совсем другим тоном, уже без рисовки и позерства, посмотрел, качнул разочарованно головой. Олег под этим взглядом обмяк, опустил лицо в ладони: — Простите, Никита Сергеевич… Я бы искупил… чем мог, только скажите, — проговорил глухо. Михалков тяжело встал, подошел, положил тяжелую ладонь на склоненные плечи, Олег вздрогнул, вскинул горящие сухим блеском глаза. Красивый… И двадцать лет назад, пацаном был хорош, а сейчас и вовсе глаз не оторвать. Михалков подцепил подбородок пальцами, всматриваясь в тонкое породистое лицо, пытаясь понять, когда упустил, что просмотрел… Почему такой послушный, такой преданный вдруг решил оборвать поводок. Предать. Не только Родину, его лично предать. Он наклонился, чтобы не упустить и грана боли, которая, он точно знал, сейчас появится на этом красивом лице, проговорил негромко: — Я твоего мальчишку встречу лично. И побеседую, как умею, ты меня знаешь. И искупать не ты, а он будет. В коридоре промокнул платком разбитую губу, кивнул охране: — Особо не усердствуйте, и лицо не трогайте… На следующий день Никита Сергеевич все никак не мог решить: встретить актёра в аэропорту или все-таки в кабинете дождаться. Хотелось потрясти его как следует. Он усмехнулся, понимая, что с одной стороны, пусть, пока доедет, обдумает, зачем везут, сам себе все страсти представит, тогда и возни с ним будет меньше. Когда позвонил Бондарчук и каменным голосом доложил, что объект доставлен, приказал отвести в кабинет. Пусть еще посидит, подождет, полезно будет. — Есть, — отозвался Бондарчук сухо. Михалков только головой покачал, что вчера вечером Федор у камеры меньшиковской часа три как пес просидел, даже доктора поперек всех инструкций притащил, ему уже доложили. Вот сейчас пытается то ли укорить, то ли неодобрение продемонстрировать. Детский сад. Никита Сергеевич просмотрел срочные бумаги, потом не срочные, сделал несколько звонков важных, потом жене позвонил, узнал, как там внуки, выпил кофе и наконец прошел в кабинет, по его расчетам актёр уже должен дойти до правильного состояния. Перед тем, как зайти, проиграл в уме их последнюю встречу, тогда мальчишка перепугался до обморока, и сейчас неплохо бы ему напомнить, у кого он в гостях и что с ним сделать можно. Михалков немного побубнил себе под нос разминаясь, а потом зашел: — Ну здраавствуй, здраавствуй, — пропел он приветливо, до мельчайшей детали воспроизводя интонации, с которым поздоровался при первом знакомстве. В ярко-голубых глазах мальчишки плеснул глубинный ужас, он вцепился пальцами в край стула, побледнел, но подбородок вызывающе вздернул, сжал трясущиеся губы. Надо же. Храбрится. — Здравствуйте, — ответил сдержанно, глаз не отвел. Михалкову стало интересно, он обошел стол, сел в кресло, сложив руки на животе, благодушно улыбнулся. — Ну, Сашенька, как поживаешь? Мальчишку отчетливо передернуло, и он негромко, но твердо сказал: — Не называйте так. Меня зовут Александр Андреевич. — Помолчал и добавил. — Спасибо. Бывало и лучше. — Ну, Александр Андреевич, так Александр Андреевич, — покладисто улыбнулся Михалков. — Может, чаю? Или кофе? А то и поужинать хотите? Но мальчику до меньшиковской выдержки далеко было, так что он сразу с места в карьер кинулся: — Вы же меня не для чая-кофе привезли! Так что хватит уже… Лучше сразу скажите, что вам нужно! Михалков чуть приподнял брови, отмечая про себя, что ни ума, ни выдержки у мальчишки за эти годы не прибавилось. Но это и не надобно, зато похорошел, вон, глаза-то как сверкают. — А вам, Александр Андреевич, что нужно, позвольте полюбопытствовать? Это же вы к нам из за границы изволили пожаловать? Неужто гастролей хотите? Мальчишка помолчал, покусал губу, потом мотнул головой, ни дать ни взять молодой бычок, и выпалил: — Вы же знаете! Знаете, что мне… Кто мне нужен. Я здесь из-за Олега Евгеньевича, мне Варгусов сказал, что его арестуют и накажут. Так вот, он ни в чем не виноват, — он ударил по столу кулаком, приподнялся, нависнув, — не виноват! Это все из-за меня случилось, слышите! Михалков к такому оказался не готов… Снова подумал, ну что Олег - это Олег-то - мастер по созданию многоходовок, тонких, изящных, нашел в этом пацане, простом, как средневековое стенобитное орудие? Из-за кого себя погубить решил? — Ну раз вы говорите, что не виноват, — развел он руками, — то мы, конечно, его отпустим. Прямо сейчас. Жаль, Александр Андреевич, что вы немного припозднились и второго участника вашего ударного пионерского отряда мы отпустить уже не успеем. — Почему? — тот удивился и похоже искренне. — А мы его уже расстреляли. Ну наконец-то этого юного идиота проняло, Петров побелел, с ужасом уставился на Михалкова: — Как… расстреляли? За что? — А за то, что работу свою плохо сделал! — гаркнул Никита Сергеевич. — За то, что документы важные просрал! Ты что решил, будто мы тут в бирюльки играем, Александр Андреевич? — он швырнул замершему пацану в лицо заранее заготовленный документ. — Ты читай, читай… Тот схватил, забегал глазами по строчкам: «По обвинению в преступной халатности… измене… приговаривается Меньшиков Олег Евгеньевич к высшей мере наказания… привести в исполнение…» Это же сегодня… Сегодня? А дальше случилось сценарием не предусмотренное: с яростным рычанием мальчишка кинулся вперед в совершенно бессмысленной попытке, прямо через стол, сметая на пол документы, уронив стул, нелепо, неуклюже, однако Никита Сергеевич, едва-едва успевший отшатнуться, удержать за плечи, услышал, как по-звериному лязгнули зубы возле горла. — Ах ты… щенок, — то ли возмутился, то ли восхитился он, наблюдая, как хрипящего от бешенства мальчишку скручивают вбежавшие в кабинет молодцы. — Аккуратно, нам работать еще, — он встал, поморщился, возраст все-таки давал о себе знать, не по летам уже этак кувыркаться-то. Поднял упавший приказ, ткнул рвущемуся из наручников пацану в лицо: — И что он все-таки в тебе нашел? Глаза-то есть, Александр Андреевич? Так разуй: подписи об исполнении не стоит! Он скрутил документ в трубочку и не больно, но обидно шлепнул обмякшего мальчишку по макушке: — Фу! Плохой мальчик! Плохой! — тот ответил белым от ненависти взглядом, но Михалков только усмехнулся. — Ну что, Александр Андреевич? Психовать будем или дела делать? Дождался сдавленного: — Дела делать…- однако промолчал, выразительно приподняв брови. Пацан не сглупил. — Я прошу прощения за несдержанность. Я хочу… все сделать правильно. — Вот и молодец, — и кивнул чтобы отпустили, сняли наручники. Петров, стиснув губы, замер напротив, напряженный, глаза так и сверкают, больше Никита Сергеевич решил не тянуть, веером разложил перед ним несколько фотографий. Пацан посмотрел, потом пожал плечами брезгливо: — Кто это? И впрямь, надо признать, мужчина на фотографиях красотой не отличался, болезненно полный, с бледной пористой кожей, толстый нос с широко вырезанными ноздрями, уголки мясистых, словно вывернутых губ опущены вниз. Но гаже всего были глаза: маленькие, глубоко посаженные, даже на фото было видно, что ни доброта, ни благородство ему не свойственны. — Это, Александр Андреевич, Экхарт Беккер, сотрудник германского посольства. И очень нужно, чтобы он стал еще и моим сотрудником. Вот в этом ты мне и поможешь. — Мне… Мне что с ним, поговорить надо будет? Михалков посмотрел в наивные бирюзовые глаза и с удовольствием пояснил, — Тебе надо будет ноги перед ним раздвинуть. Качественно. Добросовестно. Так, чтобы все остались довольны. В этот раз дошло до мальчишки быстро, но ни кидаться, ни истерик устраивать он не стал. Сгорбился над столом, опустив голову, так что длинная русая челка полностью скрыла лицо. Видно было только по-девичьи тонкие пальцы, сжимавшие фотографию. В кабинете стало тихо, Михалков молчал, не торопил. В таком деле нужна полная добровольность (в определенном смысле, конечно) и осознанность. Согласится сейчас, а потом взбрыкнет, или еще хуже — болтать станет не вовремя, и что делать тогда? Нет уж, пусть сейчас себе представит всю картину в красках, так сказать. — Герр Беккер — известный у себя на Родине меценат, покровитель искусств. Это все знают. А вот тот факт, что он падок на юных служителей искусства, известен далеко не всем, уж больно хорошо следы заметает, так что иногда и концов не найдешь. Удивительно, но подтекст Петров уловил, оттолкнул от себя фотографии, поднял голову, уставился на Никиту Сергеевича: — Это значит, что после того, как он меня… как я все сделаю, меня могут убить? — Могут, — Михалков ободряюще улыбнулся. — Но ты, Александр Андреевич, не бойся. Как же он тебя убьёт, если мы весь процесс на камеру запишем? — Запишете??? — вот теперь у пацана прорезался голос, лицо запылало. — Ну, а как мы компромат-то получим? Ты что, честное пионерское дашь, что он тебя оприходовал? Вид у мальчишки совсем больной стал, он несколько раз порывался что-то сказать, но никак не мог, застревали слова в горле. — Но я тебя не тороплю, — прогудел Никита Сергеевич, — я понимаю, тут подумать надо, решиться. Вот ты и подумай. И знаешь что, Александр Андреевич? Я вот тоже подумал: а давай ты с Олежей встретишься, поговоришь? Ты что ж, зря сюда летел? Соскучился, небось? — А можно? Правда можно его увидеть? — теперь в бирюзовых глазах светилась искренняя признательность. Михалков чуть не сплюнул: ну что за дурачок! У него перед носом наживкой машут, чтобы сам побыстрее на крючок насадился, а он благодарит. И что в нем Олежа увидел-то? Хотя может, эта наивность и привлекла? — Правда, можно, — и набрал Бондарчука. — Федор? Зайди-ка. Бондарчук возник в дверях моментально, словно только и ждал, покосился хмуро на Петрова. — Распорядись там, чтоб Александра Андреевича за город отвезли, в меньшиковский особняк. У него там встреча важная. А ты потом назад ко мне, аппаратуру проверить, чтоб не как в прошлый раз. — А Олег Евгеньевич разве у себя? — удивился Петров. — Нет. Но камера — не самое приятное место для свиданий. Вы думайте, решайте. Как приедете — дадите мне ответ. Камеры и звук были в полном порядке, так что Никита Сергеевич попросил принести себе кофе и кивнул замершему столбом Бондарчуку: — Устраивайся уже, чего встал-то? Только, Федор, давай без мелодрам тут. Нам этот немецкий боров нужен, как евнуху яйца. Так что у мальчишки должна быть мотивация, ее-то мы и предоставим в лучшем виде. На экране Петров с дурацким видом бродил по просторному холлу, подошел к креслу у камина, провел ладонью по изголовью, бормотнул что-то под нос. А что — не слышно. — Федор, ну что со звуком-то опять! — Михалков недовольно посмотрел на Бондарчука, но тот не отреагировал, весь словно вытянулся, заострился, нацеленный на одну точку на экране. — Олег Евгеньевич! — ахнули с монитора, Петров рванул к Меньшикову, но замер в полушаге, распахнув глаза. — Перестарались, — сокрушенно вздохнул Михалков, — хотя, может, оно и к лучшему. Плохо. Надо было вчера охрану окоротить. Они, конечно, не усердствовали, но для лопуха зелёного и это «не усердие» может показаться страшным. На экране Петров наконец-то отмер, подошел к Олегу, с объятиями кидаться не стал, не совсем дурак, видно. — Олег Евгеньевич…- так и стоял, не решаясь ни обнять, ни просто коснуться. Олег на мальчишку смотрел безо всякого выражения, Михалков подумал уж, что сейчас отмахнется и выйдет, уж он-то точно понимал, что встречу эту им не по доброте душевной устроили, да еще не в камере, а в знакомой обстановке. А мальчишка так и смотрел, не отводя глаз, с силой прикусывая губу, и видел и неловкую позу, которая бывает, когда не знаешь, как встать, чтобы было не то чтобы не больно, а просто хоть немного полегче стало, и то, что пиджак не сидит щегольски, а словно велик на размер, и синяки под глазами, и стесанную чужим кулаком скулу. Смотрел, взгляда не отводил. Только пальцы сжимал напряженно. Это хорошо. Пусть поймет, какие последствия могут быть, если откажется. А потом Олег вдруг улыбнулся, поманил Петрова к себе: — Сашенька… Ну что ты, мальчик, — обнял, прижимая одной рукой, губами коснулся виска. Рядом Федор издал сдавленный звук, полный ярости и удивления. Да уж, удивляться было чему, Михалков и не знал, что Олег умеет так светло улыбаться. — Олег Евгеньевич, — Петрова точно заклинило, и, судя по голосу, он собрался рыдать и каяться, и это было бы совсем не к месту. — Щенок… сопляк…- процедил Федор, — И что только…- продолжать он не стал, но Михалков его понял, подлил себе еще горячего кофе. — Ну что-что? Это на работе кругом волкодав на волкодаве. А тут приходишь домой и встречает тебя такое вот… Глазенки голубые, волосенки светлые… Взгляд глупенький, наивный. Сам весь в высоких материях. Может, Олежа с ним душой отдыхал. — Потом не удержался и добавил. — Ну и не только душой, конечно. Вон розанчик какой. А на экране Меньшиков поднял взгляд, посмотрел точно в камеру. Никита Сергеевич отсалютовал чашкой с кофе: — Уж прости, Олежа. А ля герр, как говорится… Меньшиков будто услышал, усмехнулся понимающе, потом снова сосредоточился на мальчишке: — Саша, успокойся и расскажи мне все. Ну давай, мальчик, — а потом приподнял вконец растерявшегося мальчишку за подбородок, поцеловал. И так поцеловал, точно не знал ни о камере, ни о записи, точно одни они в целом свете и не грозит одному расстрел, а другому участь может и пострашнее, будто бы все время мира у них впереди. Грохнула дверь, Бондарчук с бледным, исказившимся от гнева лицом, вышел из кабинета. Нарушение, конечно, вопиющее, но Михалков возвращать не стал, смотрел на экран, где мальчишка плавился в объятиях Олега, а тот целовал и целовал, неторопливо, уверенно. — Думал, что уже не увидимся, — он пригладил растрепанные волосы, обвел кончиком пальца припухшие влажные губы. Михалков даже с такого расстояния видел, какой поплывший у мальчишки взгляд. Но вот Петров тряхнул головой, точно морок согнать хотел. — Олег Евгеньевич, я все исправлю. Мне этот ваш усач сказал, что я могу… компенсировать ущерб. — Усач? — Олег снова глянул в камеру. — И что он предложил? Михалков напрягся. Как отреагирует Олег на то, что его драгоценного Сашеньку подложат под другого, он мог себе представить. Как и то, что Олег вполне в состоянии мальчишку отговорить, уж он-то аргументы нужные отыщет, найдет на что надавить. Но Петров поднял чистый-чистый, совершенно честный взгляд, и сказал: — Надо отвезти в Париж какую-то информацию. И там передать во время приема одному человеку. Вот и всё. — Ай молодца!..- Никита Сергеевич не удержался, зааплодировал. — Вот тебе и щенок, вот тебе и сопляк! — И все? — Олег недоверчиво вглядывался в совершенно безмятежное лицо. — Саша, это все? Отвезти и передать? Но Петров, видно, не зря свои букеты и овации получал. — Я и сам удивился, но мне ничего объяснять не стали, сказали чтоб отвез. Ну и не болтал. И так естественно у него вышло, так натурально, без перегибов, что Михалков губами причмокнул и сделал себе заметочку, что из Петрова может выйти… что-то… Если выживет, конечно, и не сломается. Может и не зря Олег так к нему прикипел.