Вкус свободы

Во сне они снова и снова приходили к нему. Мертвая Кристина пыталась что-то сказать, но только сипела и хваталась за разрезанное до кости горло, застреленный мужчина, имени которого Саша так и не узнал, удивлялся и трогал рану на груди, а потом смотрел укоризненно, но страшнее всего были другие сны. Их он не запоминал и был благодарен этой причуде подсознания. В больнице, когда Саша из последних сил старался не спать, ему кололи успокоительное и снотворное, медсестра все приговаривала, что сон лечит, она не понимала, что если наяву Саша хоть как-то может контролировать свои воспоминания, утешать себя мыслью, что все было не зря, что так нужно, то во сне не работали никакие доводы, никакие аргументы. Во снах оставалась только боль, страх и непереносимое чувство униженности, запачканности, ощущение такой грязи, какую ничем уже не смыть. Он потому и отшатнулся от Олега Евгеньевича, когда тот в больницу пришел, вцепился крепко до боли в чугунные прутья ограды и все повторял одно и то же: — Олег Евгеньевич, вы только не трогайте меня, хорошо? Только не трогайте… Вы уходите лучше… Совсем уходите… Олег Евгеньевич и не трогал, даже не стал подходить очень близко, просто стоял рядом, слушал сашин срывающийся голос, а потом сказал, что трогать он не будет, раз Саше это неприятно, но и уходить не станет. Так и сказал: — Я, Сашенька, никуда не уйду. И никогда. А потом сказал, что во всей его жизни он никого чище и лучше Саши не встречал. И что он три года словно умирал медленно, день за днем, и теперь, когда им двоим снова выпал невозможный шанс вместе быть, он этого шанса не упустит. И что никто и ничего не сможет его от Саши оттолкнуть или сделать так, чтобы он от Саши отвернулся. А потом Саша выплакивал куда-то в шею Олега Евгеньевича свои страхи, а его ласково и бережно баюкали и теплые губы касались темных уродливых отметин на шее: — Сашенька. Мой самый чистый, самый смелый мальчик… Олег Евгеньевич, как и обещал, никуда не ушел, прожил в одной палате с Сашей до момента выписки. В ответ на категорический запрет врача пожал плечами, раскрыл удостоверение: — Служебная необходимость. Не нравится — пишите официальную жалобу. Потребовал показать сашину медицинскую карту, а потом запретил давать ему снотворное на ночь. — Не понадобится, — прервал возмущенную речь врача и оказался прав. Засыпал Саша не так быстро, конечно, но зато перестал бояться того момента, когда выключали свет, потому что именно тогда Олег Евгеньевич ложился рядом с ним, обнимал и начинал что-нибудь рассказывать. О себе. Эти рассказы Саша особенно любил. О том, что Олег Евгеньевич, оказывается, в юности хотел в театральный поступать — да не сложилось, что музыкальную школу закончил, что по-французски, по-английски, по-немецки свободно говорит. Он Саше даже колыбельные на французском пел. Еще Олег Евгеньевич рассказывал о работе. Рассказы эти никогда не были страшными, но всегда были захватывающими, так что не захочешь — заслушаешься, будто шпионский роман читаешь или кино смотришь, как про Джеймса Бонда, только лучше. — Вот бы экранизировать, материал-то какой богатый, — сказал как-то Саша, уже совершенно сонный. Олег Евгеньевич рассмеялся: — Ну… может, как на пенсию выйду — опубликую мемуары. Саша поначалу всё стеснялся вопросы задавать, ждал, что вот сейчас посмотрит Олег Евгеньевич тем самым своим взглядом, когда глаза становятся словно темное холодное стекло, сколько ни вглядывайся в него — ничего не увидишь — и скажет что-то вроде: это не твоего ума дела, мальчик. Но время шло, Саша задавал свои вопросы, а Олег Евгеньевич отвечал, всякий раз вдумчиво, обстоятельно и честно. В свой последний московский вечер они прогуливались в парке Горького, шли близко-близко, соприкасаясь плечами. И Саша все-таки спросил: — Олег Евгеньевич, а как вы узнали, что я не умер? Что в Париже живу и вообще? — И вообще? — Меньшиков усмехнулся, потом подтолкнул Сашу к уютной тенистой лужайке. — Так и спроси, как быстро вы, Олег Евгеньевич, чемодан собрали, да за мной примчались? — Я не это имел в виду, — Саша смутился. — Это, это… — Меньшиков рассмеялся, потом расстелил на травке пиджак, усадил на него Сашу, сам растянулся рядом на спине. — Я, Сашенька, слишком мало и редко говорил, как ты мне дорог, вот ты и восполняешь. Он посмотрел на Сашу и прикрыл глаза, подставив лицо солнечным лучам: — О том, что ты жив, мне Никита Сергеевич рассказал. Я тогда в больницу попал, зацепило немного на одной операции. Вот он и решил, что журнал с тобой на обложке ускорит мое выздоровление. — О. — Саша тоже вытянулся рядом, осмысливая услышанное. — А потом? — А потом поехал в Париж. Хотел еще раз тебя увидеть. — Но вы даже не подошли! — Саша не смог удержать возмущенные нотки в голосе, и Меньшиков снова негромко рассмеялся. — А ты, Сашура, хотел, чтобы я к тебе на сцену с букетом наперевес кинулся? Или за автографом пришел? Поверь, я увидел, что хотел. Ты успешен, здоров и, на первый взгляд, вполне счастлив. Большего мне было не нужно. Саша угукнул, потом на ощупь нашел ладонь Олега Евгеньевича, сжал ее: — А мне нужно. Нужно больше, — он стиснул пальцы сильнее. — Тшш… Тихо, Сашенька, — Меньшиков тихонько погладил его по плечу, потом приподнялся на локте, посмотрел в нахмуренное сашино лицо, легонько подул на переносицу. — Всё будет, мальчик. Я обещаю. Мы ведь это уже обсудили, помнишь? Саша ослабил хватку, успокаиваясь: они правда обсудили, как дальше жить. Олег Евгеньевич честно сказал, что из органов его теперь, конечно, уволят и даже из Союза вышлют. И вид у него при этом такой был, что у Саши сердце защемило, он представил, а каково бы было ему, если б турнули из всех театров разом? Ни кино, ни сериалов — иди вместо сцены, устраивайся менеджером среднего звена. И еще Саша почувствовал себя ужасно виноватым, потому что, честно говоря, он обрадовался, что не будет больше в его жизни страшных тайн, убийств, недомолвок. И всего остального, с чем он соприкоснулся совсем немножко, самым краешком, но обожгло его чуть не до кости, тоже не будет. Он и Олег Евгеньевич переедут в Париж или в любой другой город, и все у них будет хорошо. Не без трудностей, конечно. Он поморщился, вспоминая, как кричал в трубку перепуганный и взбешенный Бинх, как мама отчеканила ледяным тоном, что «этого человека» она не желает видеть на пороге своего дома. Это все ерунда. Главное, что они с Олегом Евгеньевичем вместе будут, а потом… Бинх поймет, он же добрый, и мама тоже должна все понять. — Сашенька, опять задумался? — Меньшиков кончиком пальца разглаживал складку между бровей. — Да так… Пустяки, Олег Евгеньевич, — Саша отмахнулся. — Нам пора, наверное. — Пора, так пора, — Меньшиков легко поднялся, подал руку Саше. Вечером Саша, как обычно, принял душ, быстро, опустив глаза, чтобы ненароком не увидеть себя в зеркале, натянул пижамные штаны и футболку. После произошедшего он не мог видеть себя в зеркале, все казалось, что рядом отразится тот… другой. Прошел в палату, скользнул в кровать, подтянув колени к груди. Олег Евгеньевич обычно ждал его, сидя в кресле с книгой, вот и сейчас аккуратно заложил страницу, пересел на кровать. Саша невольно задержал дыхание, обругал себя за это, ведь точно знал, что не сделает Олег Евгеньевич ему ничего, не тронет не то что пальцем, взгляда лишнего — и того не бросит, но поделать с собой ничего не мог. Так и лежал затаив дыхание, пока чуткие ласковые пальце не взъерошили тихонько волосы, не огладили плечи, разминая, расслабляя. Саша и сам не заметил, как задышал спокойнее, как вытянулся в расслабленной позе, как сам потянулся в теплые безопасные объятия. Уже совсем засыпая он вдруг вспомнил: — Олег Евгеньевич, я вам должен что-то важное сказать… — Да, Сашенька? — тихий-тихий шепот у самого уха. — Только не сейчас… Я завтра скажу. Чувствительную кожу за ухом щекотнуло смешком: — Когда захочешь, Сашенька. А теперь засыпай, мальчик. Вылетали из Москвы дипломатическим бортом, в аэропорт их отвез лысый шофер Никиты Сергеевича, который Сашу все время прожигал ненавидящим взглядом, а на Олега Евгеньевича смотрел так, словно хотел ударить. Саша стерпел и то, как лысый кулаки сжимал, разжимал, и то, как кусал губы, но уж когда тот, высадив их у трапа, небрежно швырнул чемодан Олега Евгеньевича, процедил что-то сквозь зубы и сплюнул, не выдержал. — Послушайте, любезный, — процедил он невесть откуда взявшимися самыми мерзкими интонациями. — Ваше дело возить, верно? Вот и возите, а эмоции свои при себе оставьте! Лысина у шофера немедленно побагровела, а Олег Евгеньевич, закашлявшись, подхватил чемодан и потащил Сашу к трапу, потом правда оглянулся: — Всего вам наилучшего… любезный. В самолете Саша прошелся по салону, посмотрел в иллюминатор, снова прошелся, никак не решаясь приступить к важному разговору. Меньшиков, по обыкновению читающий что-то с айфона, не торопил, потягивал кофе, изредка поглядывал в сашину сторону, ждал, пока тот решится. — Олег Евгеньевич… Я вам вчера еще сказать хотел… Даже не вчера, мне сразу надо было… — он замолчал, подбирать слова было мучительно тяжело. Меньшиков отложил айфон, ждал. — Я… Я все понимаю, мы взрослые люди… Нет. Не так… — он оттянул ворот футболки и решившись выпалил. — Я люблю вас, Олег Евгеньевич, но я не смогу, наверное… чтоб в постели… меня… Даже если вы, не смогу… Может быть, когда-нибудь… Но… Саша все тянул и тянул ворот этой чертовой футболки, не понимая, почему он его так душит, мешает говорить, а потом его взяли за руку, потянули на диванчик. — Тихо, тихо, Саша, — Олег Евгеньевич обнял, погладил по взмокшей спине. — Дыши. Помнишь, как я тебя учил? Просто дыши. Когда Саша успокоился и понял, что ничто его не душит, он снова повторил: — Простите, Олег Евгеньевич… Меньшиков помолчал, потом посмотрел куда-то в стенку, вздохнул: — И ты сейчас хочешь это обсудить? — дождался кивка, снова посмотрел на стену. Саша тоже глянул: ничего особенного, бежевая обшивка с непонятным узором. Меньшиков снова вздохнул: — Саша, уверяю тебя, что, во-первых, я никогда не стану настаивать на сексе, если тебе будет неприятно или ты не будешь готов. Саша облегченно выдохнул, потянулся за бокалом с минеральной водой, а Меньшиков снова покосился на стенку и непринужденно продолжил: — А во-вторых, если тебя смущает и пугает пассивная роль, попробуй активную. Минералка выплеснулась на лакированный столик, на замшевую обивку, а Саша все кашлял, мотал головой и не мог поверить, что правильно все расслышал. — Олег Евгеньевич, — прохрипел он наконец, — я… я не смогу… — Почему же, Сашенька? — Меньшиков протянул ему салфетку. — Но… Как же. — Саша уставился на Олега Евгеньевича, — Я?.. Вас?.. — Ты. Меня, — подтвердил тот с самым серьезным видом, но теперь-то Саша видел, как в темных глазах поблескивают насмешливые искры. Он снова хотел сказать, что это невозможно, потому что… потому… А потом вдруг вспомнил, как розовели у Олега Евгеньевича скулы, как сбивалось дыхание, когда он Сашу целовал. Вспомнил, как когда-то он шептал: «Сашенька, мальчик, хорошо тебе? Скажи?» Значит, теперь он, Саша, сможет сделать так, чтобы и скулы заалели, и губы, чтобы пропало это извечное спокойствие с красивого лица, чтобы разбилась эта невозмутимость вдребезги? Уж если постараться… Подумалось, а как Олег Евгеньевич выглядеть будет, если его заласкать так, чтоб голову потерял? Чтоб только сашино имя и помнил? — Ну уж нет. Только не здесь, — Олег Евгеньевич легонько щелкнул Сашу по носу, — остынь пока, Сашура. — Почему? — спросил совершенно отвыкший от того, что ему отказывают, Саша. — Посмотри, — Олег Евгеньевич кивнул на иллюминатор. Там внизу простирался прекрасный золотисто-бежевый город в сиянии солнца, в пышной зеленой пене садов, обрамленный широкой синей лентой Сены. — Мы уже почти прилетели. Посмотрел на Сашу, рассмеялся: — Все у тебя впереди, мальчик. — У нас. У нас впереди, — поправил Саша, посмотрел вопросительно. Олег Евгеньевич улыбнулся, обнял Сашу, прижался губами к взъерошенной макушке: — Ну конечно, у нас, Сашенька. У нас все впереди. Конец.