Вкус свободы

Оказалось, Олегу Евгеньевичу удивительно к лицу Париж. Утренний шумный, с его фермерскими рынками, куда Меньшиков ходит по утрам в потертых джинсах и простой белой футболке, и где уже почти все торговцы знают по имени этого русского, понимающего толк в хорошей еде. Ему к лицу вечерний Париж, превращающийся в ярмарку тщеславия с дорогими ресторанами и высокомерными официантами. И ночной разгульный пьянящий Париж тоже будто был создан для Меньшикова, уже немного захмелевшего от шампанского, с растрепавшейся прической и сияющими темными глазами. Этот город сел на него как влитой, как один из его щегольских пиджаков или вызывающих перстней, как его черная страшная форма, которую Саша никак не может забыть. Меньшиков удивительно легко вписался не только в этот город, но и в сашино окружение, в саму сашину жизнь. Очень скоро оказывается, что непреклонная мама, краснея, как девчонка, с удовольствием обсуждает с Олегом Евгеньевичем последний благотворительный вечер. Бинх советуется по поводу системы безопасности в театре. И даже Ирен, капризная, эгоистичная, взбалмошная Ирен, грозившая высказать Саше, все, что о нем думает, за то, что столько времени водил ее за нос, задумчиво хмыкает и говорит что-то вроде: — Что ж… Я тебя понимаю. У Олега Евгеньевича сразу обнаруживается множество давних знакомых и новых друзей, и тьма-тьмущая клиентов, так что только-только открывшийся магазинчик антиквариата процветает. Саша даже не сразу понимает, то неприятное тянущее чувство, которое он ощущает, — это ревность. Для него так легко не было, он свое место в этом городе завоевывал трудом, бессонницей и кошмарами. А теперь все снова стало сложным и непривычным, и по каким правилам надо играть, непонятно. Первые недели их совместной жизни Саша постоянно говорит, куда он пошел, зачем он пошел, звонит, чтобы предупредить, что будет поздно. И только когда видит недовольное недоумение на лице Меньшикова, спохватывается — не надо всего этого. Не надо было в Москве и сейчас тоже. Саша злится на себя, стыдится собственной злости и пытается закамуфлировать её то смехом, то безразличием. Так длится до тех пор, пока после очередных дружеских посиделок, где сашины друзья уже словно бы и не сашины стали, у него не вырывается обиженное: — Как вы их всех… очаровали, что ли! Сказал и тут же пожалел: ну что за ребячество, смех да и только. Но Олег Евгеньевич смеяться не стал, усмехнулся невесело: — Так меня этому учили, Сашенька. Учили нравиться. — Как учили? — Так и учили. Долго и упорно. И спрашивали за провалы строго. Я в душ, со мной пойдешь? Саша остался в спальне, присел на край кровати, слушая, как шумит вода. Меньшиков еще в Москве рассказал про себя, что такое «медовая ловушка», как и что ему делать пришлось. Это чтобы Саша себя не чувствовал грязным или испорченным. Чтобы понял, что тело — просто тело, что любое насилие можно пережить. Помогло. Но Саша никогда не думал, что эти знания можно применять на практике подобным образом, то есть дело не просто в личном обаянии, а обыкновенный набор техник и приемов… По коже пробежал озноб: Саша иногда забывал, кем был когда-то человек, которого он любит, и каждый раз когда вспоминал, радовался, что больше ни к НКВД, ни к Союзу они оба отношения не имеют. — О чем задумался, мальчик? — Олег Евгеньевич уже вышел, посмотрел насмешливо. — Хочешь, и тебя научу? Саша медленно обласкал взглядом плечи, покрытые капельками воды, узкие бедра, едва прикрытые полотенцем, и помотал головой: — Не хочу! — Вот как? — Олег Евгеньевич вопросительно изогнул бровь, — А чего же ты хочешь? Вместо ответа Саша ухватил за руку, дернул на себя, одним движением перекатился, нависая сверху, дыхание у него уже участилось, сердце бьется часто-часто. — Этого… — он целует теплые плечи, собирая с них прохладные капли, — и этого. — Язык размашисто лижет темный твердеющий сосок, — и этого. — Второй рукой он снимает мешающее полотенце, отшвыривает куда-то в сторону. Меньшиков больше не улыбается, не насмешничает. В такие минуты, когда Саша его ласкает, когда целует, когда любит долго и сладко, лицо у него становится таким открытым и беззащитным, что Саша поначалу все осторожничал, боялся ненароком больно сделать по незнанию и неопытности. Но каждый раз, когда Саша, осмелев, заходит все дальше, бывает все напористее, Меньшиков отдается с такой покорностью, что только оторопь берет. Вот и сейчас лишь ресницы опустил, пальцами в плечи вцепился, выстанывая сдавленно: — Сашенька... мальчик… — раскрываясь, принимая всего до конца, мягкий, податливый, такой, что Саша просто не может сдерживаться, да его никто об этом и не просит. И Саша ведет тяжело, напористо, сильными, рваными от нетерпения движениями, чувствуя, как напрягаются мышцы под его ладонями, понимая, что еще чуть-чуть… он нагибается, шепчет в самые губы: — Хорошо тебе, Олег? Сладко? После они еще долго лежат, не расплетая рук, Саша тяжело дышит, приходя в себя, млея от нежных поцелуев, от невесомых, почти неощутимых прикосновений. — Олег… Все хорошо? — он наконец поднимает тяжелую, дурную еще голову, смотрит встревоженно. В ответ привычный уже негромкий смех: — Ну что ты все спрашиваешь-то, Сашенька? Мне не просто хорошо, лестно, что в свои годы могу еще такую страсть вызывать. — Какие еще годы? — искренне удивляется Саша, уже готовый заснуть, но тишину вечера нарушает телефонный звонок. — Это меня, — Меньшиков берет трубку с прикроватного столика, заводит какой-то скучный разговор о том, что вот-вот должны доставить туалетный столик эпохи Людовика, Саша только удивляется, как кого-то могут занимать подобные вещи. Ему-то отлично слышно, как сбилось с ровного ритма сердце в груди у него под головой. Надо же, как Олега Евгеньевича новое дело захватило. — Забрать немедленно? Да, да, конечно! — Саша фыркает недовольно, когда его со всей осторожностью перекладывают на подушку рядом. Наблюдает, как Олег Евгеньевич поспешно одевается. — Обязательно уходить сейчас? Меньшиков, улыбаясь, треплет ему волосы: — Прости, мальчик, мир антиквариата жесток и беспощаден. Саша смеется уже не сдерживаясь: — О, да, миру русской разведки до него далеко. — И тут ему чудится, как в глазах Меньшикова проскальзывает что-то… Странное, тревожащее. — Ты ведь ненадолго? Просто заберешь свой столик и всё? Олег кивает, смотрит в глаза: — Обещаю. Я быстро. Ты спи, мальчик, не жди меня. Но странная тревога не отпускает, Саша встает, идет следом, провожая до дверей, уже на пороге, целует: — Я дождусь, ты постарайся недолго. Меньшиков прижимает его к себе крепко-крепко: — Все хорошо, Сашенька. Ты ведь мне веришь? Саша кивает без раздумий. Конечно, он верит, а как иначе? Потому и возвращается в слишком просторную для одного человека спальню, ложится в постель, закрывает глаза. Просто поспит немного, а когда проснется, Олег уже будет рядом, и все у них будет хорошо.