Лезвием клинка

      Всё в огне. Небо, здания, люди, земля под ногами.       Лиссабон горит и с грохотом рушится. Земля под ногами дрожит, и Шэй не успевает бежать. С каждым шагом он всё отчётливее слышит людские стоны за своей спиной. Резкие запахи огня, горелой плоти и крови выбивают слёзы на глазах и отдаются металлическим привкусом на кончике языка.       Прямо перед ногами Шэя рушится лавка с оружием, Шэй едва успевает вскочить на карниз и проскользнуть по нему вперёд.       Его в спину вновь догоняют стоны.       — Нет, — Шэй закрывается рукой от мелких камешков, градом осыпающихся на его голову, — это неправда. Это прошло. Этого нет!       Шэй кидает быстрый взгляд через плечо. За его спиной — огромный столб пламени, окутанный густым чёрным дымом; руины города; разрушенный храм и разрушенные жизни сотен людей. Впереди — узкие улочки, бегущие люди и брезжущая спасительная водная гладь.       Шэй знает, что это сон. Что стоит забежать в капитанскую каюту, как всё закончится. Он проснётся на «Морриган». Утомлённый, выжатый до капли этим сном, но — целый, невредимый. И точно будет знать, что Лиссабон стоит, что он процветает. Что ему больше едва ли грозит столь же губительное землетрясение. И что люди живут в счастливом неведении.       Им некого винить в землетрясении, кроме Господа.       Вот только Господь тут не при чём.       Шэй тяжело переваливается за борт при помощи пары матросов. Промокший до нитки, дрожащий от боли в выбитом глыбой плече. Он лежит на палубе, глядя в лазурное небо. Капли воды скатываются с костюма и с грохотом шлёпаются на дерево досок. Квартирмейстер сокрушённо качает головой.       Шэй тяжело поднимается, вцепляясь пальцами до боли в борта корабля. Он не хочет смотреть на обречённый им на смерть Лиссабон. Но взгляд сам собой впивается в уродливую чёрную змею дыма, душащую город.       Квартирмейстер хочет что-то сказать, но Шэй переживал это слишком часто. Поэтому лишь хрипло бросает:       — Господь тут не при чём…       И, распуская хвостик и стряхивая тяжёлую влагу с волос, Шэй толкает дверь в капитанскую каюту. Он закрывает глаза, мысленно отсчитывая секунды до пробуждения. Резко распахивает глаза.       Ничего не происходит. Он по-прежнему в каюте чужого, ассасинского корабля. А на столе капитана восседает Хоуп.       Живая Хоуп.        Она сидит, небрежно закинув ногу на ногу и вертя в руках бутылёк бурого цвета, и усмехается.       — Ты опоздал, Шэй, — звонко говорит она, спрыгивая со стола. — Опять.       Постукивая каблуками, подходит к Шэю вплотную. Но Шэй не ощущает терпкого знакомого цветочного запаха: от Хоуп веет лишь неприятной горечью лесной чащи, из которой никогда никто не возвращается.       Шэй кивает, стараясь не поддаться дурманящему голосу Хоуп, а потом хрипит:       — На этот раз опоздала ты. И не на один год. — Каждое слово раздирает горло, голос срывается, но Шэй всё-таки находит в себе силы прошептать: — Ты умерла.       — В самом деле? — Хоуп издевательски усмехается, пряча в набедренной сумке бутылёк. — Тогда что же мы делаем здесь?       Шэй поднимает глаза и видит здесь всех, кто считал его предателем. Всех, кто стал чудовищами, готовыми положить ради принципов братства невинных людей. Кесеговаасе. Адевале. Шевалье. Лайам. Хоуп.       Шэй знает, что это сон. Старательно жмурится, мотает головой. Но не может проснуться.       Кошмар как будто захватил его в плен и не желает отпускать.       — Вы мертвы, — хрипит Шэй, сомневаясь в собственных словах, говорит громче: — Вы мертвы! Я убил вас!       Хоуп усмехается и, положив ладонь на его плечо, обходит его. Шэй дёргается, стараясь сбросить её руку, за прикосновение которой четыре года назад отдал бы все свои богатства. Но Хоуп впивается пальцами в гладкую ткань его тамплиерского плаща, как будто пуская корни под его кожей. Место прикосновения зудит холодом, и Шэй плотно сжимает зубы, стараясь не подать виду.       — А ради чего всё, Шэй? — Лайам скрещивает руки на груди и смотрит с болью в глазах. — Так ли хорош мир, который ты хотел построить?       — По крайней мере он не стоит на крови невинных людей…       — А счастливы ли эти невинные люди? — шипит в самое ухо Шэя Хоуп и с силой поворачивает его к двери.       Шевалье распахивает тяжёлую дверь каюты, и Шэй видит кровь. Снова повсюду кровь, войны, разрушенные города и тысячи людей, который кричат проклятия. И в этих стонах и проклятиях Шэй явственно различает своё имя.       Шэй.       

Патрик.

      

Кормак.

      Человек, погубивший мир.       Шэй сбрасывает руку Хоуп, не замечая крови, струящейся по чёрному костюму. И твердит — то ли себе, то ли призракам прошлого:       — Это ложь. Это неправда. Это сон!       Шэй пытается сделать шаг, но ноги как будто намертво врастают в пол каюты. Шэй мотает головой и снова и снова пытается проснуться. Но не может.       Картины тысяч разрушенных городов мелькают перед ним, как картинки в волшебном фонаре.       То, чего он всегда боялся, происходит здесь, во сне. Шэй знает, что это всё — иллюзия и ложь, что оно исчезнет, как только он проснётся. Но проснуться не может.       — Ну что, предатель, хорош твой мир? — хрипит Адевале за спиной Шэя.       — Это ваш мир, но не мой. У меня не было иного выхода. Я должен был остановить вас, пока вы не загубили мир окончательно! — Шэй произносит вслух то, что много раз твердил себе, чтобы уменьшить боль от осознания убийства друзей.       И сейчас эти слова кажутся слабыми и бессмысленными.       — Ты обещал быть верен догмам кредо до конца, — кряхтит шевалье, заставляя Шэя играть желваками. — А за предательство кредо ассасина приговор один: смерть.       — Ты уже убил меня однажды, — Шэй едко усмехается, — второй раз не сможешь.       Шэй слышит щелчок скрытого клинка, пытается рвануться, но тело словно сковывают по рукам и ногам невидимые и прочные путы. Хоуп касается локонами его щеки и шепчет, что сегодня она — палач.       Клинок мягко входит под рёбра. Шэй всхрипывает и чувствует, как горячая кровь заполняет рот. Клинок проворачивается под кожей, и Шэя отпускает. Он пошатывается, хватаясь за кровоточащий бок.       Ассасины стоят на заснеженном обрыве, во главе с Ахиллесом. Снова Шэй чувствует хлесткие удары ледяного ветра с колючим снегом по лицу. Снова слышит, как внизу завывает вьюга.       — Это мой выбор, — Шэй пошатывается и падает во тьму.       Он свободен.       Шэй резко садится на кровати, и тут же раненый в прошлой схватке с ассасином бок простреливает болью. Шэй, хватаясь за окровавленную повязку подрагивающими руками, встаёт и медленно подходит к столу. Делает два больших глотка эля прямо из бутылки, закусывает яблоком, а потом надевает костюм, набрасывает капюшон и выходит на капитанский мостик.       В Северной Атлантике зима. Поэтому приходится двигаться практически наощупь во тьме и метели.       — Не спится, мастер Кормак? — глухо спрашивает Гист, уступая место у штурвала капитану.       Шэй сухо кивает.       Иллюзии и кошмары в последнее время совершенно одолели его и подолгу не желали отпускать. Шэй вспоминает слова покойного полковника Монро: «Лучшее средство от сожаления, мастер Кормак, — запах пороха!» И сейчас они как нельзя кстати.       Шэй берёт в руки подзорную трубу и долго вглядывается в едва различимую линию горизонта. А потом резко крутит штурвал и громко командует:       — Приготовиться к бою! Мортиры!       Небо над «Морриган» расцвечивается яркими искрами мортир, а вдалеке слышится мелодичный грохот ядер, прошибающих насквозь вражеский корабль.