Лезвием клинка

      Опутанные туманом ноги едва шевелятся, когда они покидают публичный дом, и сложно сказать, виноваты в этом сырость осени и неприлично короткое кружево или всё-таки лезвие ножа, примотанное к напряжённому предплечью под слабо затянутым кожаным браслетом. Мутный свет газового фонаря рассеивает сумрак улицы, но спокойствия не приносит. Окоченевшими пальцами перебрав вдоль засаленного рукава пальто — какая мерзость, она натягивает улыбку и кивает в тонкую чёрную щель переулка впереди: так быстрее добраться до комнаты. Которой, конечно же, нет.   Этот мужчина о таком и не предполагает. От него несёт машинным маслом и разбавленным элем из паба на углу. Он пьян настолько, что шарахается от людей, в каждом видя констебля, и тянет её неуверенными торопливыми шагами к переулку.   Она терпеливо ждёт. Медленно расслабляет напряжённое предплечье, морщась от уколов лезвия, и сильнее прижимается к _его_ руке. Обломок выскальзывает из-под браслета в напряжённую ладонь. Она перебирает его пальцами и медленно дышит.   Темнота обволакивает их постепенно, и синяки с застарелыми шрамами на коже начинают зудеть. Гремят в воспоминании бутылки, удары, и тихий стук монет — жалкое жалование, вырываемое из её дрожащих рук. Пламенеет в груди гнев.   Один толчок к стене и взмах у самого горла — она знает, она видела. Давно, ещё ребёнком, когда без сна и отдыха она работала на заводе, куда этот человек её продал, туда пришла девушка. Вся в чёрном, она проливала кровь, уничтожила всех, кто издевался над детьми. И была ангелом, посланным ей с небес.   Её прикосновение он толкует по-своему и утробно бормочет что-то невнятное о людях, скользя жёсткой ладонью вдоль бедра.   Не людей ему стоит бояться — безлюдных проулков. Никто не удивится очередному пьянице, загнувшемуся в безлюдной улочке жестокого Уайтчеппела.   Рука, натренированная разносом кружек, движется резко и твёрдо. Она отпрыгивает к противоположной стене. Этот мужчина булькает, прежде чем затихнуть, лезвие со звоном валится из рук — но тишина переулка поглощает эти звуки.   А потом с карниза почти беззвучно падает тень. Стремительно она превращается в мужчину, широкоплечего, в плаще и цилиндре. По переулку разносятся глухие ритмичные хлопки. Дыхание застывает в горле: никто не удивится трупу пьяницы — это правда; вот только и её трупу не удивится никто. Где-то здесь бродит Джек-Потрошитель.   — Потрясающе, — тянет тень и закладывает за спину руки. — Тонкая работа. И почему же я о тебе ещё не знаю?.. Кое-кто слишком плохо работает.   — Нет, сэр, я не… Я всего лишь разносчица. Там, на углу. Можете узнать.   — Я знаю: я давно наблюдаю за тобой. Не бойся, я скорее благодетель, чем губитель. Что он тебе сделал? — абсолютно буднично спрашивает тень, касаясь шеи у _этого мужчины_. — Ты сообразила всё очень хитро. Я бы сказал — со вкусом. Мне нравится!   — Сложнее всего было одеться… Вот так! — растерянно разводит руками она и пытается прикрыться. — Но он получил по заслугам, поверьте. Я знаю: только так и надо разбираться с теми, кто жесток.   — Держи! — тень набрасывает свой плащ на плечи. — Отличная тактика: прячься на виду. Мне-то это известно. Я, кстати, Джейкоб Фрай. А ты идёшь со мной — Лондону нужны такие «Грачи».   — Да! — восклицает она, поправляя тяжёлый плащ на плечах: Грачи живут в благополучии, а фамилия их предводителя говорит сама за себя. — Я, кстати, Мэри.