Gods and Monsters

      Я не боюсь монстров.              И никогда не боялась. Даже когда была маленькой, и мама говорила, что если я наемся шоколада перед ужином, из-под кровати вылезет монстр и схватит меня.              Мне просто всегда было интересно, с чего бы монстру хватать меня, когда я ем шоколад? Почему интересуется моей едой? Может, тоже хочет сладкого? Или голоден? В таком случае я поделюсь шоколадкой.              Поэтому в свои семь лет я решила, что если когда-либо встречу монстра, обязательно угощу и попрошу перестать пытаться меня пугать.              На меня это не действует, — скажу я.              Да и потом, я не считаю монстров плохими и ужасными. Наверное, им есть что о себе рассказать, а слушать интересные истории я люблю больше всего на свете. Даже больше, чем шоколад — Тоблерон, мой любимый.              Сейчас мне уже двенадцать, но я по-прежнему балуюсь шоколадом до ужина. За территорией нашего дома у меня есть тайник, где я храню свои запасы. Это моё любимое место в мире. Шалаш, в отличии от Торнхилла, маленький и уютный; на полу лежит разноцветный коврик и подушки, на одной из которых я сижу прямо сейчас. Но самое интересное здесь — это цвет стен. Прошлым летом на наш с Джей-Джеем день рождения отец покрасил их в морковно-оранжевый. В цвет наших с братом волос. Самая ценная вещь в шалаше — старый сундук, рядом с которым я устроилась. Он хранит все тайны: шоколад, книги и дневники.              Сколько себя помню, я веду дневники. Надеюсь, однажды стану писательницей. О чем именно буду писать, пока не придумала. Туда я заношу свои наблюдения и мысли и описываю, чем занималась в течение дня. Когда повзрослею, обязательно вернусь к своим записям и напишу на их основе какую-нибудь историю. И когда-нибудь однажды люди прочтут мои записки, которые я делала, сидя в залитом солнечным светом шалаше, поедая шоколад и играя с прядью своих вишнёвых распущенных волос. Они будут читать и перечитывать мои истории. Кто-то полюбит их, кто-то возненавидит, а кого-то они оставят равнодушными. Но люди будут обо мне помнить, а возможно, и станут обсуждать ещё много лет подряд.              Что может быть лучше жить вечно в сердцах других?       Обычно я засиживаюсь тут подолгу, но сегодня всё никак не могу устроиться поудобнее. Попа затекла, поэтому каждые пять секунд мне приходится менять позу.          Брр. Ненавижу это. Ненавижу, что теперь я женщина. Именно так сказала мать, когда вошла ко мне сегодня, чтобы разбудить, и на простыне увидела пятна крови. Они были липкие, дурно пахли, и я решила, что умираю. Что ночью ко мне кто-то вошел и искромсал внутренности, поэтому я и истекала кровью. Пока по щекам текли слезы, я думала обо всём приятном, что могло случиться со мной этим летом.              — Мама, я умираю, да? — шепотом спросила я.       — Ты больше не ребенок, Шерил. Так что не преувеличивай. У тебя всего лишь начались месячные.              Месячные.       Ой, и правда. Всё сразу же встало на свои места. Конечно же, я знала о них. Я была в курсе про менструацию. Разве кто-нибудь про неё не слышал? Но при виде крови тупеешь и начинаешь думать об ужасном. Впрочем, никто и никогда мне не рассказывал, насколько неудобно ходить с прокладками. Чувство неприятное, когда в зад врезаются трусы с этой штукой. Ненавижу месячные. Терпеть не могу. На дух не переношу. В гробу бы их видала.              Ладно, хватит. Слишком много слов, описывающих мою неприязнь. Обожаю синонимы.       — Ты можешь перестать ерзать? — восклицает Джей-Джей. — Мне нужно сосредоточиться.              Я перевожу взгляд на своего близнеца. Его полное имя Джейсон, но я всегда зову его Джей-Джей. На всём белом свете он мой самый близкий человек. Даже ближе родителей. Сейчас он делает рогатку и привязывает веревку к ветке. По словам Джей-Джея, это его любимое оружие. Не будь он моим братом, я бы его побаивалась. Потому что несмотря на свою ангельскую внешность, он кровожадный, ненавидит почти всех вокруг и имеет внушительный список, кого хотел бы укокошить.        — Никак не могу устроиться поудобнее, — ворчу я.              Отложив своё наполовину сделанное грозное оружие, Джей-Джей поднимает голову. В больших серо-голубых глазах читается беспокойство.              — Это они?              — Да.              Брат морщится:              — И ты… чувствуешь что-нибудь такое?              — Что, например?              — Не знаю. Типа как из тебя что-то вытекает.              — Фу. Как мерзко, Джей-Джей. Нет.              — Серьезно? Вообще ничего? Ведь из тебя действительно что-то вытекает.              — Ты отвратителен, — зажмурившись, я пытаюсь немного пошевелиться и чувствую что-то странное — как будто из меня выходит какой-то пузырь. — Брр. Вот теперь чувствую.              На лице брата написан такой ужас, что хочется рассмеяться. Но меня занимает собственный. Отшатнувшись, будто я его ударила, Джей-Джей говорит:              — Спасибо папиным сперматозоидом за то, что я мальчик.              — Поверить не могу, что ты это сказал. Вообще-то, рождаться девочкой я не просила.              Прищурившись, он крутит в руках рогатку, будто планирует чьё-то убийство:              — Ты права, — мой близнец смотрит на меня и качает головой. — Что это за хрень такая? У тебя ещё и сиськи вырастут. А я не хочу. На тебя все начнут пялиться. Знаешь, что? Должен быть какой-нибудь способ остановить всё это!              Вот он, Джей-Джей во всей красе. Он всегда был своего рода мстителем за людские беды. Я же обычно довольна текущим положением вещей. И не против иметь грудь, например. Честно говоря, даже немного жду момента, когда она вырастет. У матери грудь красивая и аккуратная, поэтому такая же будет и у меня. Женщины нашей семьи высокого роста и с формами. Так что я не протестую.       Глянув в просвет между перекладинами, я замечаю, что небо стало уже розовым. Ох. Солнце садится, и совсем скоро стемнеет.              — Пора уходить. Иначе мама разозлится, — сунув в рот подтаявший кусок шоколада, я закрываю дневник и убираю его в сундук.              — А разве бывают случаи, когда наша мама не злится? — сердито ворчит Джей-Джей, но тоже собирает свои вещи.              Мы оба поднимаемся на ноги, посе чего первым выходит брат. Джей-Джей слишком крутой, чтобы идти за кем-то.              Если отложить тему с сиськами в сторону, я не вижу смысла в этом ежемесячном кровотечении, а уж прокладки и вовсе отвратительные штуки. Незаметно поправив белье, я с неохотой ковыляю к выходу.              Посреди леса, который простирается позади дома, у нас есть шалаш. Этот лес не такой уж большой или дремучий, как Эверсгрин. Просто густо растущие высокие деревья, образующие над головой навес. Из леса мы выходим к кленовой ферме, которой владеет наш отец. Вдалеке виднеется Торнхилл, к нему можно дойти по грязной тропинке. К входной двери ведет каменная кладка, но если мы с братом провели весь день на улице, идти по ней нам запрещено. Так что я всегда вхожу через заднюю дверь.              Блин. Кажется, я снова где-то потеряла свои сандали. Честное слово, они были на мне, пока мы сидели в шалаше. Может, вернуться и поискать? Мама страшно разозлится. Супер-адски разозлится. Просто атас. Она нередко хватает меня за талию и щиплет, чтобы добиться моего внимания. Я ойкаю от боли в правом боку, где с прошлого раза до сих пор не зажил синяк. Тогда она взбесилась, что я не только потеряла сандали в лесу, но ещё и заявилась с грязными ногами.              Уже собравшись бежать назад, потому что не хочу рисковать и получить новые синяки, я замечаю, что обогнавший меня Джей-Джей стоит возле кованных ворот и на что-то смотрит. Объект его внимания мне не виден, но любопытство толкает меня вперед. Когда несколько секунд спустя я стою рядом с ним, мимо нас проносится машина со старым белым прицепом. Впрочем, он скорее ржавый, потому что белая краска на нём облупилась. Он весь дрожит и скрипит, и складывается впечатление, что сейчас развалится. Грязная дорога, по которой едет машина, ответвляется и, огибая нашу ферму, ведет к близлежащему соседскому дому на колёсах.              Там живет Кенни Джозеф Топаз. Он известный на весь Ривердэйл отшельник. Почти не выходит из своего трейлера и не разговаривает с людьми. Я видела его всего несколько раз. У мистера Топаз тёмные волосы с сединой и немного потерянный взгляд. Ведет он себя тихо и всегда был добр ко мне.              Однажды в прошлом году я несла огромную стопку учебников, направляясь к воротам, где была припаркована машина отца, я споткнулась и всё рассыпала. Мистер Топаз пришел мне на помощь и собрал все книги. Но когда я поблагодарила его, он молча ушел прочь. А потом каким-то образом эта новость достигла маминых ушей. И, конечно же, она приняла меры — она всегда принимала меры относительно всего, что касалось нас с Джей-Джеем. Мать орала на меня целый час. А синяки, которыми она меня наградила, оказались самыми болезненными за всю неделю.              Мда. Ну что поделать. Хотя после этого я не заговорила с мистером Топаз ни разу, мне по-прежнему кажется, что мамина реакция была чрезмерной. Её ненависть к Кенни кажется преувеличенной. Да, он принадлежал раньше к банде Змей, и что с того?              Машина останавливается под безжизненным деревом. Сейчас лето, и всюду зелень, но я ни разу не видела, чтобы на этом дереве были листья. Странно, правда? В любое время года оно всегда оставалось похожим на скелет, будто умерло много лет назад. От этого мне всегда становится грустно.       Каждый в своей жизни заслуживает хоть немного яркого цвета.              Дверь со стороны водителя открывается, и выходит Кенни Топаз. Обойдя машину, он подходит к прицепу, со скрежетом открывает его и достает несколько дорожных сумок и коробок. К нему кто-то приехал? Я никогда раньше не видела, чтобы его кто-нибудь навещал. Теперь мне ещё любопытней, и, кажется, Джей-Джею тоже.              Из-за открытой пассажирской двери появляются чьи-то ноги. Кто бы это ни был, обувь очень грязная — это первая мысль, что мне приходит в голову. Пошевелив грязными пальцами босых ног, я думаю о том, что сегодня мне крепко достанется от матери. Но мысли о наказании мигом исчезают у меня из головы, когда обладательница кед спрыгивает на землю. Это девочка.              Спортивная темнокожая девочка держащая на одном плече рюкзак, выглядящий более объемным, чем дорожная сумка, которую выгрузил из прицепа мистер Топаз. Её спутанные мелированные волосы с пурпурными прядями доходят до лопаток. И внезапно набежавший ветер растрепал их ещё больше. По цвету её волосы отличаются от моих. Мои более огненные и похожи на раскаленное солнце, а оттенок её волос несколько приглушенный. Как если бы солнечный диск макнули в кофе со сливками.              Когда к ней подходит Кенни, она с злостью смотрит на него. Ого. В её взгляде столько гнева. На месте нашего соседа я бы содрогнулась от страха. Она стискивает челюсть, будто скрежещет зубами от ярости. Уже представляя, что именно произойдет в ближайшие секунды, я морщусь. Сейчас старика Кенни ударят.              Боже, что же делать? Может, стоит позвать на помощь взрослых? Почему она так на него злится?       Но внезапно девочка резко отворачивается и с такой силой захлопывает дверь машины, что даже прицеп вздрагивает. Клянусь, кое-где даже краска осыпалась. Этот звук подобен громовому раскату. Или взрыву бомбы. Последовавшая за этим тишина оглушает ещё больше. Мне видно, как мистер Топаз что-то сказал ей, что-то явно неприятное, после чего, раздраженный, идет в свой трейлер.              Я слышу собственное дыхание. Кажется, мне слышны резкие вдохи и выдохи той девочки. Начинаю дрожать, как будто от холода, но это невозможно, потому что день сегодня в Ривердэйле выдался очень жаркий. Вспотевшая, я стою и не могу при этом остановить дрожь.              Продолжаю смотреть на неё одиноко стоящую, как вдруг напряженную тишину разрывает громкий крик:              — Джейсон, Шерил!              Этот пронзительный голос принадлежит нашей матери.              — Пойдем, Шер, — тихо говорит Джей-Джей и разворачивается.              Но я не могу сдвинуться с места. Ноги словно застряли в вязкой грязи. Потому что ровно в ту секунду, когда нас позвала мама, та девочка повернулась ко мне, и наши взгляды встретились.              Судя по её хмурому выражению лица и прищуренным глазам, она по-прежнему злая. А моё сердце начинает биться быстрее. Оно отдается в моих сжатых зубах и в висках. Когда она окидывает взглядом мои грязные и присыпанные пылью ноги, я и там начинаю ощущать биение сердца. Мда, выгляжу я не особенно презентабельно, но знаете, что? Она, вообще-то, тоже. На ней грязные кеды, а на футболке виднеются дырки. И это я молчу про рваные джинсы.              Я тоже хмурюсь. Она что, осуждает меня?              Поскольку солнце садится, то черты лица девочки я толком рассмотреть не могу, но готова поклясться, что она будто… смягчилась. Не как тает мороженое, а когда ты становишься расслаблен. Её нахмуренный лоб полностью разгладился, а губы дрогнули. И на них нарисовалась кривая улыбка.              — Шерил Марджори Блоссом, немедленно домой! — снова кричит мать.              — Блин, — бормочу я себе под нос.       Мама явно очень и очень злая. Полным именем она называет нас в крайних случаях.              Бросив последний взгляд на ту девочку, которая почему-то продолжает, как мне кажется, улыбаться, я разворачиваюсь и несусь к Торнхиллу. Джей-Джей уже стоит у крыльца, но держится от матери на расстоянии. Сегодня за завтраком они повздорили.              Когда всё же схватив за руку, мама затаскивает нас в дом, я поворачиваюсь и вижу, что гостья Кенни не двинулась с места. Отсюда она выглядит так, будто нарисована карандашом.       Набросок соседской девочки с пурпурными прядями, держащую на плече рюкзак. И всё это на фоне розового неба.