My eternal tenderness

В офисе царит гробовая тишина — последние минуты перед закрытием смены. Иногда только щелчки мыши или звук клавиш клавиатуры нарушают эту атмосферу бумаг и жутких программ, от которых у любого фрилансера задергается глаз. Сакура, молодая стажерка в топовой компании по продаже одежды, работает всего лишь неделю, и, несмотря на все навыки, полученные в университете и на обучении, теряется при виде десятка программ, о которых она прежде и не слыхивала. Нестрашно делать ошибки, страшно, если рядом говорит о них ее супервайзер. «Странное слово» думает она, когда слышит его в первый раз и даже не осознает, на сколько значимым оно станет для нее после. Сакура видит одного из супервайзеров еще на обучении — и молится, чтобы это красноволосое чудо не стало ее супервайзером: она еще от преподавателя в университете не отошла, а тут такой шок-контент для ее все еще разбитого сердечка. Но судьба всегда же все делает наоборот. «Не буду ошибаться — меньше от него внимания. Буду делать все идеально — не будет подходить. Никаких лишних вопросов». Хотя кто из нас не делал ошибки в самом начале, да ведь? Она смотрит на него туманным взглядом — он вещает новой стажерке о ее косяке и, кажется, совсем не замечает, что она уже давно его не слушает. Запах, исходящий от его одежды, дурманит и заставляет думать о чем угодно, но только не о работе. Он вдруг смотрит прямо ей в глаза и спрашивает мягким чуть вкрадчивым голосом: — Все понятно? Угу? Сакура приходит в себя и пытается вспомнить хотя бы слово из той бурной речи, которая длилась то ли пять минут, то ли целую вечность. Кажется, речь шла о неправильном письме или же о том, как она отправила факс не тому человеку, или о том, как она страстно хочет поцеловать его в губы. Ничего не помнит, но, наверное, можно переспросить. Сасори нетерпеливо смотрит и все еще ждет ответа. Сакура осознает, что если она еще раз переспросит

или посмотрит в глаза, утонет в них и даже не попытается спастись.

то может больше и не выдержать. Она еле выдавливает из себя непонятный, больше похожий на бульканье, звук согласия и смотрит в сторону. Какая интересная белая стена без единого пятнышка. Сасори не особо ей верит и улыбаясь пытается найти в глазах Сакуры хоть каплю понимания. Что-что, а врать Сакура совершенно не умеет, она выдавливает что-то в духе «я слишком переволновалась, это моя первая и последняя ошибка, простите меня, пожалуйста». Сасори явно не ожидает этой реакции, но пытается ее ободрить. Она в общем-то не против обмениваться больше, чем одной фразой в день, но, пожалуй, не по такому поводу. Он уходит, а она остается с разгневанным ответным письмом и пытается понять, как собрать себя по кусочкам. Его красные волосы торчат в разные стороны, и, будто языки пламени, сжигают ее душу дотла снова. Каким образом ее жизнь переквалифицировалась в феникса, сгорающего по поводу и без, Сакура даже и не помнит. Она пытается сосредоточиться на работе, но из головы все не идет этот чертов голос, а перед глазами стоит этот образ. «Пожалуйста, я не хочу этого, пусть это наконец закончится», — исступленно шепчет она, сползая в кресле. Окружающие не видят этой драмы в одном действии, разыгравшейся на такой маленькой сцене, и, наверное, это даже к лучшему. Все пройдет, и это тоже. И пожар тухнет. И люди умирают. Но только не вечность. Вечная красота никогда не умрет. И Сакура проклинает вечность, пытаясь сосредоточиться на работе, да только все буквально идет из рук вон плохо, и она даже не пытается как-то изменить это. Нет сил, только желание, чтобы этот день кончился. Прийти домой и уснуть. Желательно навсегда, чтобы не видеть эти волосы и никогда не слышать этот голос. Но можно и до семи утра, когда придется встать и снова делать свою работу, а пока просто нужно дожить до конца дня и сесть в электричку, что кажется практически невыполнимой задачей. Сасори уже поправляет другого новичка, а Сакура, почти плача, выбегает в туалет, чтобы хотя бы там собраться в кучку. В отражении — испуганная потерянная девушка, безуспешно пытающаяся найти выход из этого тумана янтарных глаз. Они так близко и так далеко. Ей хочется врезать кому-нибудь, в первую очередь себе, и, может, совсем немного, зеркалу, но на работе показывать свои чувства не положено. Только работа, только бизнес. Несчастный бейджик с ее фотографией, сделанной наспех за день до оформления на работу, свисает с шеи хозяйки над раковиной. У Сакуры непреодолимое желание выбросить его в урну или смыть в унитазе и больше никогда сюда не приходить. Корысть и заграничный отпуск — дело хорошее, но обычный отдых и лечение своего сердца обойдутся уж в слишком отличные друг от друга суммы. Она выдыхает и возвращается на свое рабочее место, пытаясь не смотреть в ТУ сторону. Лишь бы с той стороны не посмотрели б. Последний час работы длится буквально целую вечность, и Сакура, боясь напортачить, имитирует активную деятельность, чтобы еще раз не видеть этого человека рядом. Ровно в шесть часов она вскакивает с кресла и, прощаясь со всеми до завтра абсолютно идиотским голосом, упорно шатается в сторону гардеробной. Тела она практически не чувствует, а ее походка вот-вот развалится на глазах. Главное — доползти до дома, неважно в каком состоянии, просто живой было бы уже весьма неплохо. Она проходит мимо стола Сасори с практически стопроцентным успехом, если бы не запах духов, от которого можно, черт возьми, одуреть. И ее мозг решает отключиться секунд на тридцать из каких-то своих, Сакуре уже неподвластных, соображений. Первое, что она чувствует, придя в себя — это горький запах нашатыря. Затем — горько-сладкий запах, от которого она и отключилась. Сакура открывает глаза на секунды и снова зажмуривается. Отрицать реальность — плохая идея, но хотя бы единственная пришедшая в голову. — Ты в порядке? — обеспокоенно спрашивает Сасори. Он даже не догадывается, что он и есть причина и следствие этого падение в небытие на тридцать секунд. Сакура бормочет что-то об электричках и фениксах, надеясь, что ее увезут в смирительной рубашке. Она даже думает, что ее смогут вылечить от этого безумия, у нее получится снова взаимодействовать с людьми, ее выпустят, и в один ужасный день в утренней толпе в метро она снова встретится взглядом с человеком с янтарными глазами, круг замкнется и не разорвется больше никогда. Она на секунду приоткрывает глаза и ужасается. Сасори слишком близко. Слишком близко его тонкие бледные руки. Слишком близко его маленькие чуть торчащие уши. Слишком близко его дыхание. Слишком близко янтарные глаза. Слишком близко. Она опять сгорит. Но восставать не захочет. Ей достаточно и расстояния между ними, достаточное, чтобы не замерзнуть и слишком малое, чтобы сгореть без остатка. Надеяться, что это в какой-то день может закончиться, она перестала очень давно. Надо бы уже перестать оттягивать этот момент, сказать все, как есть и получить критический урон без возможности переиграть этот уровень. Наверное, жизнь ей выставила «Insane» без ее ведома, а изменять в настройках уже поздно. — Сасори-сан, Вы мне нравитесь, я ни спать, ни работать, ни жить не могу, все время думаю о Вас, — тихо бормочет она, все так же не открывая глаза. Вот и все, писать по собственному желанию и искать новую работу с разбитым сердцем. Game over. Она даже не желает слышать ответ, а поэтому зажмуривается и старается не реагировать на удивленный вздох. — Сакура, ты в порядке? Мы уже вообще-то три года женаты, — Сасори легко накрывает ее руку своей и переплетает пальцы. Теплые. Не горячие. Не обжигают. Рядом. Сакура со страхом открывает глаза и видит смеющегося Сасори, показывающего на обручальные кольца на их безымянных пальцах. Он сидит рядом в домашней одежде, такой забавный и весь взъерошенный. Она лежит у него на коленях и видит его, слышит его, чувствует его. Все в порядке, все случилось как в одной из сказок. Иногда в жизни случаются обыкновенные чудеса.

Горячо.

Погодите, что? Кажется, не та сложность для этой счастливой концовки. Она открывает глаза и понимает, что задремала в электричке, чуть не проехав свою станцию. Она понуро плетется домой. Душ смоет все то, что накопилось в ее душ за этот долгий день. Может, и ее саму. Было бы неплохо. Было бы неплохо слышать его дыхание рядом. Сослагательное наклонение никогда не отражало реальность. «Вот бы было возможно сковать твой запах. Вот бы было возможно сделать тебя врагом».