Зависимости

— Подъём! Нас ждёт важный-преважный день! Звонкий голосок оглашает пентхаус. Но только не сегодня. Ровно в восемь все сидят за столом. К еде никто не притронулся, и Эффи решает первой нарушить тишину. — Возможно следующий приём пищи ждёт вас не скоро, — и тут же замолкает, словно сказала что-то не то и совсем не вовремя. Опускает взгляд в пустую тарелку, но уже мгновение спустя слышит звон стаканов и скрежет столового серебра. Старается скрыть улыбку, одёргивает саму себя, когда в груди зажигается маленький огонёк, а от него микроволнами исходит какое-то слабое тепло. Нет, нет, нет! Эффи резко встаёт из-за стола, раздаётся скрип полированных деревянных ножек, проехавшихся по кафелю. — Нужно свериться с расписанием, — бросает она, на ходу пытаясь сфокусировать взгляд на циферблате наручных часов, но тот почему-то расплывается перед глазами. Выходит из столовой. Эбернети чувствует себя хреново. По-другому и не скажешь. Кусок не лезет в горло. Должно быть, из-за похмелья. И чистейшая капитолийская вода — в Шлаке была почти постоянно рыжая — совсем не помогает. Отодвигает тарелку и тоже выходит из-за стола. Но в отличие от Эффи ничего никому не объясняет. Она сидит у окна в общей гостиной и продолжает вглядываться в каллиграфические буковки, причудливыми кляксами расплывающиеся по белой бумаге. — Ну как там расписание? Изменилось за ближайшие полтора часа? — снова эта напускная весёлость. Слух улавливает приглушённые всхлипы, и Хеймитч переводит взгляд на капитолийку, старательно избегающую его взгляда. — Эффи послушай, они сильные ребята. Мы запросто найдём им спонсоров. В ответ лишь те же всхлипы. Эбернети застывает на несколько секунд. Колеблется. Потом подходит, осторожно садится рядом. — Эффи, я не умею утешать. Тянется к её руке и крепко сжимает. Слова «всё будет хорошо» кажутся затёртыми до дыр и такими бредовыми, особенно в данной ситуации, что язык просто не поворачивается произнести их вслух. И он просто молчит. Они сидели в полной тишине. Даже когда всхлипы прекратились, Хеймитч не отпустил её руки. Продолжал сжимать скорее инстинктивно. Словно утопающий — хватался за тоненькую соломинку. Едва ли она могла его спасти, но почему-то всё равно казалась последней надеждой. Эффи подняла на него блестящие, слегка покрасневшие глаза. До вчерашнего дня он даже толком не знал какого они цвета. Как оказалось, голубые с какими-то светлыми прожилками, почти как небо в Дистрикте-12 на рассвете. В Капитолии такого неба нет. В Капитолии оно словно отполировано до блеска. Без облаков. Без изъянов. А в Эффи изъяны были, и Хеймитч поймал себя на мысли, что ему это даже нравится. В коридоре послышались шаги, и Эффи первая выдернула руку. Собралась, встала с дивана, попыталась снова натянуть улыбку, но на этот раз не вышло. Вот они. Её трибуты. Её и Хеймитча. — Что ж, нам пора, — быстро подходит, целует обоих в щёки, — Удачи огненная Китнисс, удачи Пит. И голос предательски вздрагивает. — Постарайтесь выжить, — даёт последний совет Хеймитч, а на губах почти горькая усмешка. И он не обманул. Нашёл спонсоров. И до последнего уговаривал их вкладывать средства в трибутов из Дистрикта-12. Эффи в этот раз не смотрела трансляцию игр. Все новости докладывал ей Хеймитч. Каждый раз, когда ментор появлялся в гостиной, она в упор глядела на него и всегда шумно выдыхала после короткой фразы: «Пока живы». Пока живы. Пока они были живы, тот слабый огонёк в груди продолжал гореть. Слабо, но гореть. Эффи никогда не считала себя сентиментальной. Но, наверное, такая работа может довести до такого состояния кого угодно. С самого детства маленькой мисс Тринкет хотелось показать себя. Ей нравились яркие наряды по последней капитолийской моде, нравилась публика и различные светские мероприятия. Казалось, работа на телевидении была создана для неё. Однако, как оказалось, Эффи представляла её совсем не так. — Будешь? — Хеймитч протянул ей стакан с янтарной жидкостью, — Виски, вишнёвый. Тебе, вроде как, тогда понравилось, — ухмыльнулся он. Эффи только молча помотала головой. Эбернети поставил стакан на стол. — Эф, осталось всего трое. Они справятся, — уверенно проговорил ментор, или, только хотел казаться уверенным. Эффи не поняла с каких пор она стала «Эф», но предпочла проигнорировать это. — Ты сам знаешь, что обычно бывает в конце. Да, он знал. Конец всегда должен был быть эпическим, поэтому организаторы постоянно придумывали нечто «захватывающее» для публики Капитолия. Один год они «оживили» деревья и те душили трибутов своими корнями. Пожалуй, одно из самых неудачных решений, ведь почти вся арена была покрыта лесом. В другой год были грифоны-падальщики, но только наоборот. Они предпочитали живую пищу. А однажды участников вообще ослепили. Победителю зрение конечно восстановили, но тот до сих пор, говорят, панически боится темноты, часто впадает в припадки и постоянно мучается бессонницей. Конец не мог не пугать. И ждать его долго не пришлось. В этот раз «подлянкой» организаторов оказались гигантские не то собаки, не то волки-переростки с огромными зубами, подозрительно напоминающие павших трибутов. Но Эффи этого не видела. И Хеймитч тоже, потому что остался с ней. Это им уже рассказали Китнисс и Пит, когда оба вернулись с арены. Двое победителей. Победителей из Дистрикта-12. Но они видели конец. Ментор, подавляющий воспоминания в алкоголе и капитолийка, по часам расписывающая свою жизнь, чтобы скрыть чувства даже от самой себя. Они оба видели дерзкий вызов будущей Сойки-пересмешницы Капитолию, хотя на короткий миг даже это потеряло значение, потому что главным было то, что их трибуты выжили, и что губы у Эффи в тот момент оказались вишнёвого вкуса. И тот слабый огонёк внутри не потух, а разгорелся сильнее.