Most crippling weakness

      Он помнил о себе не так много. Первый поход в школу, дни рождения, друзья — ничего подобного. Смутные ощущения, размытые образы, осколки сюжетов, тени в отражениях. Что я?       Он помнил, как в младшей школе Том — или его звали как-то по-другому? — постоянно смеялся над Эдом. Отбирал портфель, ломал вещи, однажды разбил очки, и Эд ещё несколько месяцев едва видел сквозь разбитые стёкла и постоянно поправлял выгнутые дужки. Тома особенно забавляли его слёзы, Тома магнитом притягивала его неспособность за себя постоять. Но пыл Тома поубавился, когда его крайне религиозная мать нашла в его портфеле «сатанинские» рисунки. И никто не обратил внимания на небольшую особенность этих рисунков. Никто не заметил, что блокнота с принтом в виде вопросительных знаков не было ни у кого, кроме Эда Нэштона.       Он помнил преподавателя по фортепиано, ни одно занятие с которым не обходилось без ударов по рукам под молчаливое согласие на то Эда. Этого преподавателя уволили за приставания к ученицам. Произошло это после того, как тот захлопнул крышку пианино так, что Эд ещё неделю не мог держать ручку. Кто такой Э. Нигма, позвонивший в полицию, и почему о нём не нашлось никакой информации, никто разбираться тогда не стал.       Он хорошо помнил и свои семнадцать лет. Тогда отца сократили, и он почти всегда находился дома.       Он помнил, как самодельный металлоискатель, Эдова пятинедельная работа для внешкольного конкурса, полетел в стену, под какофонию аккордов задел пианино и разлетелся на куски. Он никогда не оставлял важные вещи на видных местах. Значит, их нашли.       Думаешь, раз решаешь свои идиотские ребусы, ты умный? А, Эд?       Он помнил, как стоял, боясь пошевелиться, словно запертый в собственном теле.       Твои оценки и тупые конкурсы ничего не значат. Ты никто, Эд. Ты ничтожество по жизни. Запомни это.       Он помнил, как увидел замахнувшуюся на него руку и не сделал ничего. Молча принял удар.       Ну ничего, потом ещё спасибо мне скажешь. Ты пойми, Эд, папа плохого не пожелает. Папа это из любви. Хочет из тебя нормального человека сделать. Ты понимаешь, Эд? Понимаешь?       Эд тогда сжал зубы и часто закивал.       Почему ты опять ноешь? Хоть раз поведи себя как мужчина.       Эд не мог ответить. Он никогда не отвечал, хотя хотел. Слушал молча, опустив голову, подавив злость и стыд.       Смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.       И он посмотрел.       Тогда он впервые почувствовал, что может контролировать своё тело. Не наблюдать, не ощущать, не направлять, а контролировать.       Он помнил, что это был вторник, середина августа. Непривычно жаркий, душный, солнечный день. Застёгнутая на все пуговицы рубашка душила и прилипала к коже. Пахло строительной краской, потом и спиртом. В углу комнаты стояла дорожная сумка с вещами в университет. Ему посчастливилось оказаться одним из немногих, кто получил полную стипендию от фонда Уэйнов, и он очень этим гордился. Пока не рассказал отцу.       Мужчина занёс руку, чтобы снова толкнуть его в плечо или ударить по лицу, но на этот раз он увернулся и обеими руками оттолкнул его от себя.       Он помнил, как тот покачнулся, замахал рукой в попытке найти опору, но потерял равновесие и упал на спину. Что-то хрустнуло, когда его голова ударилась об угол стола. Он несколько раз дёрнулся, а потом распластался по полу и больше не двигался. От удара банка зелёной строительной краски перевернулась на столе и начала неспешно, тягуче разливаться по поверхности, постепенно стекая на пол. Залила широко распахнутые глаза, затекла в полуоткрытый рот и растеклась под головой яркой лужей, отвратительным градиентом зелёного и красного.       Он помнил и то, как Эд вошёл в одиночную камеру. С одежды и прядей отросших волос стекала вода, его била крупная дрожь, речь превратилась в безостановочный невнятный полушёпот-бормотание.       Он обессиленно сполз по двери на ледяной пол. Даже два шага, отделяющие его от сухой и чуть более тёплой койки, казались непреодолимым расстоянием. Он ударился затылком о металлическую дверь, сжал губы и на какое-то время заставил себя замолчать. В тот день он сказал:       — Я больше не смогу.       Эд достал из рукава осколок стекла, положил его на пол и стал методично, как в трансе, водить им по поверхности.       Кто-то колотил в стену.       Стекло становилось тоньше, теплело с каждым нажатием.       Справа кто-то кричал, бормотал, шептал. Или слева. Может, прямо из преисподней. Может, ему это мерещилось. Он уже не был уверен.       Эд поднёс стекло острым краем к шее, прислонил к артерии. Он знал с точностью до сотых дюйма, куда и на какую глубину нужно ударить. Руки дрожали. Эд слабо замотал головой и закрыл лицо руками. Потом окинул помещение умоляющим взглядом, ища что-то. Кого-то. Но чем дольше смотрел на пустую комнату, тем больше его накрывало отчаяние. Его губы задрожали.       — Ладно! Хорошо. Я признаю. Ты был прав. Ты был во всём прав! Про чёрный мешок. Что это бесполезно. Ты это хочешь услышать? Что я слабый, я жалкий, я предсказуемый идиот. Что угроблю нас обоих. Что я ничто без тебя. Я знаю. Я знаю!       Эд ненавидел его. Эд хотел, чтобы он исчез. Эд умолял, чтобы он вернулся.       А потом он помнил холод. Как к телу прилипала, отбирая последние силы и не давая согреться, насквозь промокшая тюремная форма. Как саднил свежий порез на внутренней стороне ладони. Как горела кожа на запястьях. Как раскалывалась голова, будто сквозь неё всё ещё проходили разряды тока.       Он всегда знал, что Эд не выживет без него. Ему — податливому, мягкому, жертвенному, обременённому страхами, чувствами и привязанностями — этот город не оставил бы ни единого шанса. Но осознание, что он тоже не выжил бы без Эда, пришло к нему совсем недавно.       Их связь куда сложнее игры с нулевой суммой. И даже если ни одна стратегия не способна привести их к эффективности по Парето, они всегда смогут согласиться на равновесие Нэша. По крайней мере, если кто-то из них не захочет изменить стратегию самостоятельно.       В закулисье театра «Монарх», закрытого на реставрацию до лучших времён, Нигма внимательно, почти дотошно рассматривал своё отражение в зеркале, разделённом посередине вертикальной трещиной. Он надел изумрудный костюм, усыпанный сотнями страз и блёсток, и украшенный зелёной лентой котелок. Это был первый раз за много месяцев, когда он снова носил что-то зелёное. Он поправил в нагрудном кармане игральную карту — туз червей. Надел фиолетовые кожаные перчатки и, немного повозившись с очками, закрепил на них венецианскую полумаску. В тон костюму, тоже в изумрудных блёстках, но с витиеватыми фиолетовыми узорами.       Два отражения, разделённые трещиной, смотрели на него немного по-разному. Тихая решимость и азартный блеск.       Нигма ещё раз поправил костюм, расправив на нём несуществующие складки, набрал в грудь воздух и медленно выдохнул через нос. Жребий был брошен. Не сегодня — в день, когда Освальд сказал ему прислушаться к сердцу. Может, ещё раньше. Может, несколько лет назад. Может, судьбой всё было предрешено ещё задолго до его появления на свет.       Он сделал шаг из-за кулисы. Из тени на свет.       Может, на этот раз ему удастся сделать всё правильно.       Центральная дверь с торжественным грохотом захлопнулась, и Нигма неспешным шагом вышел на сцену под аккомпанемент гулкого стука каблуков по деревянной поверхности. Тишину разрезал механический перезвон, и несколько десятков пистолетов и автоматов ровными рядами выстроились по направлению к единственному выступающему артисту. Смотря сверху вниз с края авансцены, Нигма пробежался глазами по залу и, заметив Софию, улыбнулся.       — Как я выгляжу? — Он чуть склонил голову, одной рукой придержал поля котелка и размашистым движением второй продемонстрировал свой костюм.       — Департамент полиции Готэма! Эдвард Нигма, вы арестованы! — оповестил его какой-то коп, видимо, замещающий Буллока, которого Нигма не смог найти взглядом. — Поднимите руки! Без резких движений!       Нигма медленно поднял руки вверх, незаметно выудив из рукава устройство, очень напоминающее детонатор. Он невинно улыбнулся и поднял брови.       — Прежде чем мы начнём, — его голос раскатистым эхом прокатится по залу, — попрошу вас проверить ваши сиденья. — Он направил указательные пальцы вниз.       На секунду воцарилось напряжённое молчание, но через мгновение зал наполнила какофония вскриков, угроз, команд полицейских и ругательств.       — Немедленно положите устройство! — Полицейский сделал несколько шагов по направлению к сцене, но, когда Нигма положил на кнопку детонатора палец, замер. — Иначе я открываю огонь!       Проигнорировав суету с показным безразличием, Нигма медленно поднял левую руку чуть выше, так, чтобы пиджак и рубашка не закрывали его запястье. На руке у него красовался браслет.       — Эта милая вещица, — он постучал по ней указательным пальцем свободной руки, — следит за моим пульсом. Резкое отклонение в любую сторону — и руины этого прекрасного здания станут для нас братской могилой. — Нигма обвёл помещение широким жестом. Некоторые из людей, толкая друг друга в спины и толпясь в узком проходе, суматошно направились к выходу, так что он поспешил дополнить: — Да, все двери тоже заминированы. — Его лицо скривилось в гримасе притворного сожаления. — Так что предлагаю вам занять свои места, отключить мобильные устройства и насладиться шоу.       Шум и мельтешение в зале не прекращались, и он вздохнул и поднял детонатор выше.       — Пожалуйста, — с нажимом протянул он, почти по-змеиному прошипев букву «с», и положил палец на абсурдно большую красную кнопку. Он перестал улыбаться, в голосе появилось раздражение, глаза недобро заблестели. — Благодарю, — сказал он, снова расплывшись в улыбке, и, прижав ладони к груди, поклонился, когда зал замер и затих.       Он медленно прошёлся от одного конца сцены к другому, разглядывая людей в зале. Большинство были полицейскими, но людей в гражданской одежде тоже пришло достаточно. София заняла место в первом ряду, но Виктора ни рядом с ней, ни где-либо ещё в зале он не увидел. Нехорошо.       Нигма внезапно замер, чуть прищурился, развернулся на каблуках лицом к аудитории, указал рукой в конец зала и спросил:       — Как ваше имя?       Девушка, на которую он указал, огляделась по сторонам и ответила немного несмело, но твёрдым громким голосом:       — Я Валери Вейл.       — Валери, дорогая, не окажешь услугу? — Нигма указал на место в первом ряду.       Девушка поняла его, взяла треногу с камерой у оператора и подошла к сцене.       — Благодарю. — Он сложил ладони вместе, насколько это позволял детонатор, и наклонил их в сторону Вейл. — Итак. — Он прислонил ладони к подбородку, задумчиво возвёл глаза к потолку и громко, неспешно начал голосом ведущего телепередачи: — Что делает человека героем? Что толкает его на героические поступки: жажда справедливости, страх, вина, долг, — или нечто большее? Нечто куда более страшное? Сегодня вам выпала возможность в ряду первых увидеть, как с героев падают маски. — Нигма ещё раз бросил взгляд на Софию. Её лицо не выразило ни единой эмоции. — Но для начала я хочу, чтобы вы послушали одну историю. Легенду, если угодно.       Он посмотрел на Валери, и та включила камеру и направила её на сцену. Нигма поднял свободную руку над головой и щёлкнул пальцами — сигнал сидящему в командном пункте Роберту. Лампы с электрическим дребезжанием замелькали и погасли, зал погрузился во тьму. Зажёгся единственный источник света — прожектор, направленный на Нигму. Отражения зелёных страз как конфетти рассыпались по полу, занавесу, кулисам, аппаратуре, первым рядам. Свет ослепил его, и больше он не видел ничего в зале, как будто смотрел прямиком в бездну, не различая лиц, не ожидая реакции.       Он посмотрел в объектив камеры.

***

      — А ты ешь сырую рыбу?       За долгие неспокойные годы Освальд Кобблпот успел свыкнуться с фактом, что жизнь не перестанет бить его под дых в самые неожиданные моменты и по-новому удивлять своей непредсказуемостью. Позавчера ты зонтик Фиш Муни, вчера — король Готэма, а сегодня — нянька для дошкольника. Освальд уже опасался загадывать что-то на завтра, не желая тратить силы на это бессмысленное занятие. Где носило Эда с Робертом? Почему так долго?       — Чего?       — Ты же пингвин. Пингвины едят рыб. И кальмаров ещё.       — Ем. А ещё ем детей, которые слишком много болтают.       — Тоже сырыми? — уточнил мальчик и брезгливо скривился. — А я люблю птиц. У меня дома была коллекция перьев. Но перьев пингвина не было.       Освальд ничего ему не ответил. Но для продолжения монолога Хьюго, как оказалось, никакой ответной реакции и не требовалось.       — И крыс ещё люблю. У нас были крысы, две белые. У них ещё глаза красные такие. Но потом папа умер, а Роберт сел в тюрьму, и тётя вынесла их на мусорку. И меня в приют.       Освальд поднял брови, сдержав нервный смешок.       — Воодушевляюще.       — Это как?       Освальд махнул рукой: не бери в голову, мол.       Он устало и облегчённо выдохнул, когда его немногословность наконец отбила у мальчика интерес к его персоне и тот начал бродить по квартире, рассматривая разные вещи. Надежды Освальда на то, что Хьюго окажется таким же молчаливым и спокойным, как брат, растворились ещё неделю назад. Но на самом деле болтовня и доставучесть Хьюго помогали Освальду отвлечься от мрачных мыслей, и в глубине души его радовало, что в отсутствие Эда и Роберта он не оставался со своими тревогами один на один. Но сегодня паранойя по необъяснимой причине пожирала его с особым остервенением, и потому присутствие отнюдь не скромного и молчаливого ребёнка скорее раздражало.       — У меня множество масок, но никто не видит моего истинного лица. Я могу быть героем, или злодеем, или просто человеком. Кто я?       — Да господи боже.       — Неправильно, ответ — актёр!       Кобблпот забрал у него книгу — «Загадки для детей школьного возраста» — и поднял руку вверх, чтобы Хьюго не смог её достать. Спрашивать, у кого он её взял, смысла не было.       — Надеюсь, ты не продолжишь в том же духе, когда вырастешь. В этом городе одного человека с загадками более чем достаточно, — буркнул Освальд себе под нос. — И не вздумай учиться на психиатра.       — Не, я тоже хочу быть гангстером. Это круче. — Он подумал немного. — А он тебе нравится?       — Стрейндж? Не очень.       — Кто такой Стрейндж? — Мальчик посмотрел на него так, будто ничего глупее в своей недолгой жизни не слышал. — Загадочный дядя. Он тебе нравится?       — А это, — Освальд встал с дивана, чтобы положить книгу куда-нибудь повыше, — не ваше дело, молодой человек.       Он снова посмотрел на наручные часы. Было почти три. Эд уже должен был вернуться. Горло неприятно сдавливало беспокойство.       К его огромному облегчению, Эд на своём изначальном — самоубийственном, как его про себя называл Освальд — плане настаивать не стал и, немного попричитав, согласился на предложенный Освальдом. Но его план всё равно включал в себя частые перемещения по городу, в которых он даже участвовать не мог из-за слишком приметной внешности и ограничивающих скорость хромоты и недавнего ранения. Поэтому всю последнюю неделю его дни проходили по одинаковому сценарию: нарастающее беспокойство, когда Эд скрывался за дверью, пожирающая любую здравую мысль паранойя, когда Эд надолго пропадал из зоны его видимости, и с трудом скрываемое облегчение, когда Эд возвращался.       К их неожиданному откровенному разговору они больше не возвращались. Говорить об этом снова в планы Освальда не входило, и потому ему играло на руку, что его встревоженные взгляды, невольно задерживающиеся на лице Эда, оставались незамеченными между комментариями не способного усидеть на одном месте хотя бы пару минут малолетнего исчадия ада и потоком пассивной агрессии между Эдом и внезапно осмелевшим, видимо, после принятия факта неизбежности скорой смерти Робертом. Но изо дня в день случайно ловя на себе периферийным зрением Эдов задумчивый и, к его ужасу, почти нежный взгляд, Освальд пришёл к выводу, что словесные перепалки служили для него ширмой, прикрывающей возникшую между ними неловкость. По-настоящему раздражённым за всё это время Освальд видел его всего один раз, когда из плеера Роберта заиграло что-то из Эми Уайнхаус: то ли «Back to black», то ли какая-то похожая. Его реакция так и осталась для Освальда непонятной, ведь ему всегда казалось, что Эду нравится подобная музыка. Он старался не задумываться об этом, но собственные выводы его немного расстроили. Очередное маленькое подтверждение, что он и правда не знал Эда так хорошо, как привык думать.       Ему не хотелось обманываться и тешить себя иллюзиями, потому что где-то на подкорке всё ещё давали о себе знать воспоминания о том, насколько больно впиваются в душу осколки разбитых фантазий. Главное сейчас — разобраться с Софией и тем, во что она их с Эдом втянула, а дальше их пути снова разойдутся. Своего мнения он не изменил. До этого всего никогда бы не дошло, не соверши он снова ту же ошибку, не обзаведись он тогда слабостью и не обремени ею Эда. Делать одно и то же с надеждой на другой результат — определение безумия. А при проведении повторной оценки психиатр всё-таки признал его вполне адекватным для Блэкгейта, а сертификат о вменяемости всё ещё красовался в особняке в уже новой рамке. Даже смешно.       Почему-то именно в этот раз Эд ушёл засветло и именно в этот раз впервые опаздывал. Обычно он возвращался даже раньше оговорённого времени. Освальд едва сдерживал желание наплевать на всё и пойти искать его самостоятельно.       — А я всё видел, — протянул Хьюго и ехидно улыбнулся. И дополнил так довольно, будто рассказывал копам о подложенном Фиш Муни ожерелье: — Я видел, как ты укрыл его одеялом и погладил по волосам. Зачем так делать, если он тебе не нравится? — Освальд его проигнорировал. — Он крутой, правда имя себе придумал странное. Какой-то мудила пытался… — Освальд смерил его серьёзным взглядом, совершенно таким же, как у брата. — …нехороший человек пытался убить Роберта, и тут дядя Нигма такой — бам! — Хьюго изобразил рукой пистолет и «выстрелил».       — Эд? Помог твоему брату? — спросил Освальд с долей скептицизма в голосе и прищурился.       — Ну я же так и сказал, ты вообще меня слушаешь? — спросил мальчик, обиженный тем, что пришлось повторять. — Ну, я тоже не просто стоял, вообще-то. — Он показал Освальду перевязанную ладонь, горделиво задрав подбородок. — А ты возьмёшь меня на работу?       — Нет.       — Почему? Это не так сложно. Я ударил вот так. — Он сделал взмах рукой.       — Именно поэтому, — Освальд поучительно указал на него пальцем и встретился с обиженным взглядом, — нет. Бить нужно снизу, под ребро, или в ахиллово сухожилие. А ты бьёшь сверху вниз, как какой-то дилетант с улицы.       Мальчик задумчиво нахмурился и возвёл взгляд к потолку, сделав мысленную пометку. Освальд снова посмотрел на часы и прикусил ноготь на большом пальце.       — Ой. — Хьюго тоже посмотрел на настенные часы. — Три часа — это когда большая стрелка на тройке или маленькая?       — Маленькая.       — А…       — А большая на двенадцати.       Мальчик ещё раз внимательно посмотрел на круглые настенные часы, каким-то чудом ещё функционирующие и показывающие правильное время, и деловито подошёл к телевизору.       — Загадочный дядя попросил включить его в три.       — Так, а ну… — Освальд предпринял попытку ему помешать, но потом вгляделся в происходящее на экране и замер, округлив глаза. — Какого чёрта?       — А ещё…       Освальд шикнул и остановил его жестом, ни на секунду не отрывая ошарашенный взгляд от экрана. Но очертания предмета, который маленькая рука поднесла почти вплотную к его носу, показались такими знакомыми, что он всё же отвлёкся.       Хьюго держал за хвост фигурку бумажного пингвина. Освальд аккуратно взял её в свои руки и несколько секунд просто смотрел на неё.       Цвет оригами не был однородным, и Освальд быстро, но стараясь не повредить бумагу, разобрал фигурку. И в недоумении уставился на их общую с Эдом фотографию. Контуры на ней немного поплыли, один край обгорел, её пересекал нечёткий знак вопроса и несколько строк неразборчивого текста, но всё же изображение осталось узнаваемым: он в чёрном плаще, всё ещё с повязкой, но уже в оправе очков, рядом с ним — чуть склонившийся улыбающийся Эд в котелке и нескольких слоях зелёного.       Освальд хорошо помнил тот день.       Тогда они впервые после баррикад надолго вышли в город. В тот день они уже оба знали, что глаз спасти, к сожалению, не получится. Эдвард преподнёс ему этот факт как неприятное, но неожиданное откровение, но Освальд и так всё понял по первой реакции Эда на рану и по его сжатым губам и вертикальной складке между бровей, когда тот занимался перевязками и обработкой места ранения.       В тот день Эд сказал, что им нужно быть в лучшем виде, водрузил ему на нос очки с матовым чёрным стеклом с правой стороны, шагал намного медленнее обычного, подхватывал его под локоть на крутых ступеньках и всю дорогу без умолку болтал. Тогда Освальду казалось, что этими разговорами Эд пытался разрядить неловкость между ними. Сейчас он совсем некстати осознал, что тот не давал ему сосредоточиться на мыслях о собственной неполноценности. Отвлечённый наполовину болью, наполовину — действием препаратов, он тогда не особо слушал, о чём конкретно болтал Эд. Но помнил до сих пор, что тот рассказывал про Одина — бога, кто пожертвовал глазом ради обретения мудрости и был царём всех богов.       — Он сказал, что это загадка.       Освальд перевернул фотографию, но обнаружил лишь белый фон, перевернул обратно, ещё раз вгляделся в фото — и не нашёл ничего похожего на формулировку загадки.       Загадка — сама фотография? То, что на ней изображено? Кто на ней изображён? Или загадка — это и само оригами, и фотография? Может, какая-то связь прошлого с настоящим? Хронология их общего пути?       Или Эд вообще не загадывает загадку?       Освальд снова посмотрел в экран и судорожно выдохнул.       Эд отвечает на неё.       Освальд потёр ладонью лицо и произнёс усталым, встревоженным голосом:       — Эд, какого чёрта ты делаешь?

***

      Нигма прошёлся по сцене широким шагом, остановился по центру и, сложив ладони вместе и прислонив их к подбородку, начал громким, низким голосом:       — Эта легенда берёт своё начало в королевстве, в чьём названии заключена его суть. В королевстве, где солнце не может пробиться сквозь завесу тёмных туч, реки текут вспять, а воздух густ, словно смола. Где никто не верит в чудо, но где чудеса являют себя в пугающей, искажённой форме. Где нет места слабости, а милосердие считают грехом. Где улицы видели больше предательств и лжи, чем стены храма — молитв.       С последовавшим после глухого щелчка электрическим гудением зажёгся проектор, и позади Нигмы на белом фоне появился нарисованный средневековый город в серых тонах. На фоне выделялись несколько высоких зданий, напоминающих башни, некоторые из них украшали каменные горгульи. От города тянулись мосты, обросшие мхом. Вода, окружавшая город, казалась почти чёрной.       — И в этом королевстве, где хорошая вражда ценится больше плохой дружбы, нашли друг друга двое.       На экране появился персонаж, нарисованный в минималистичном стиле. Он носил тунику и пурпурный плащ с круглой фибулой, с силуэтом головы пингвина внутри. Его правый глаз горел ярко-голубым, левый — светло-зелёным. В руках он держал посох, чёрную макушку украшала корона.       — Один был Королём, чью душу делили лёд и пламя. Восседал он на троне из ледяного камня, но служил своему королевству с жаром в сердце и огнём в глазах. Многие верили, что его сила отражена во взгляде ледяных глаз, а слабость — в пламени сердца, но немногие помнили, что именно огонь — стихия, способная уничтожать.       Второй персонаж, появившийся на экране рядом с первым, был чуть выше. Он носил котту и изумрудную мантию, пурпурную с внутренней стороны. Его глаза обрамляла оправа очков, к поясу были прикреплены футляры для свитков и флаконы с зельями, мерцающие в полутьме. В одной руке он держал посох с навершием в форме знака вопроса, во второй — книгу с выведенным на обложке «Nosce te ipsum».       — Второй был Учёным, человеком логики, верящим, что сила человеческой мысли и холод разума защищают лучше любых доспехов. Его жизнь была посвящена поиску ответов на вопросы, ранее ещё никем не заданные. Он верил, что у любой загадки есть единственно верный ответ — и только он способен его отыскать.       Нигма выдержал паузу и сделал пару медленных шагов. В зал он не смотрел, его взгляд был задумчив и направлен в себя, но говорил он громко и уверенным, почти торжественным тоном, растягивал гласные и делал длинные паузы между предложениями.       — Пути их переплелись в те давние времена, когда Король ещё не носил корону, а Учёный не знал своего имени. Вместе они прошли длинный путь. Они учились, узнавали, бросали вызов, нуждались. Они стали друг для друга погибелью и спасением. Но ни кровавые противостояния, ни тени прошлых обид не позволили их дорогам разойтись, словно своей невидимой рукой их направляла сама судьба.       Нигма поднёс кулак к подбородку и положил большой палец на ямочку.       — И тогда заключили они союз: не из усталости от вражды и не из поиска выгоды, но из осознания, что некоторые дороги пройти можно только вдвоём.       Нигма хотел переключить кадр, и из зала раздались испуганные возгласы.       — Прошу меня простить, — сказал он с широкой улыбкой. — Не тот пульт.       Он выудил из кармана брюк пульт, переключил кадр в гробовой тишине, прочистил горло и продолжил:       — И в этом королевстве, где солнце не восходит, а реки текут вспять, жил Дракон — блюститель порядка, карающий не огнём, но законом. И в союзе холодной логики и страстной власти он увидел угрозу своему миру, своему порядку, своим правилам. Союз не вписывался в его догмы и потому пугал его. Настолько, что Дракон захотел разорвать союз и запер Учёного в Башне.       Теперь Учёный был один в тёмном помещении с высоким потолком и одним большим окном без решёток.       Нигма деловито прошёл по сцене несколько шагов, одну руку, с детонатором, заведя за спину, а второй широко жестикулируя.       — Дракон знал, что ни замки, ни цепи не способны сдержать Учёного. И потому наложил на Башню проклятие. — Нигма замолчал и нахмурился. Пальцы сжали пульт так, что под ними противно заскрипел пластик. — Если бы Учёный попытался покинуть Башню, оборвалась бы жизнь того, кого он любит.       Его голос охрип и сорвался, и последнее предложение прозвучало приглушённо. Нигма несмело посмотрел в камеру, но спустя мгновение отвёл глаза. София проследила за этим действием взглядом. В полной тишине стал слышен треск электрооборудования. Свет прожектора замелькал. Нигма растерянно смотрел то в зал, то на транслирующуюся картинку и нервно перебирал пальцами по пульту, словно взволнованный актёр, который забыл свою следующую реплику в отсутствие суфлёра.       Когда по залу пронеслись шепотки, он мотнул головой, снова принял вид человека, у которого всё под контролем, прочистил горло и продолжил, словно ничего не произошло:       — Учёный… не мог смириться с такой участью. От восхода бледной луны и до её заката он пытался найти способ снять проклятие.       На стенах нарисованной Башни начали появляться зелёные надписи, формулы, рисунки, светящиеся, словно магические руны.       — Но снять проклятие было невозможно. Учёный понял, что оно заключено не в Башне, — Нигма приложил ладонь к груди, — а в нём самом.       Силуэт Учёного опутали ярко-красные нити, похожие на лозу винограда или ивы. Они расползались от его сердца, такого же красного, и пульсировали в такт ему, обвили корпус и конечности, сдавили его шею удавкой. Их свечение отражалось на блёклых стенах, накладывалось на зелёные надписи, создавая иллюзию движущегося, живого, меняющегося лабиринта.       — Одинаковые дни бесконечно сменяли друг друга. — Теперь на стенах появились десятки или, может, сотни полос, объединённых в группы по несколько штук и перечёркнутых. Нигма теперь стоял ровно, почти не двигаясь, и чуть склонил голову. — Отравленный временем Учёный, одинокий и забытый, воспылал ненавистью. К себе — за то, что был слаб. К Дракону — за то, что тот увидел его слабость. К Королю — за то, что был его слабостью.       Нарисованное сердце почернело, и нити тоже начали менять цвет с алого на чёрный.       — Учёный знал, что сковывает его. Что делает его слабым. Что не даёт ему дышать. Он думал, что, если избавится от своей величайшей слабости, станет свободным.       Картинка сменилась, и теперь сердце находилось не в груди, а в руках Учёного. Нити всё ещё опутывали его, но уже позволяли двигаться.       — И он захотел уничтожить её. Убить часть себя, не поддающуюся холодным доводам разума.       Луна скрылась за чёрной тучей, и не до конца потухшее сердце осталось единственным, что освещало Учёному путь. Он подошёл к краю башни и вытянул руки с сердцем над пропастью. Нити ослабились и почти не задевали тело Учёного.       — Но Учёный, запутавшийся в лабиринте противоречий, принявший бездоказательную теорему за постулат, не знал главного.       Кадр сменился. Теперь Учёный находился не в башне. Он был бледен, лежал неподвижно, его тело рассекали три глубоких раны, похожих на раны от когтей.       — Правда в том, что Дракон не хотел запирать Учёного в Башне. Дракон хотел убить его.       Кадр отдалился, и теперь можно было увидеть фигуру в фиолетовом, склонившуюся над Учёным.       — Но Дракон изменил своё решение. Он знал, что Король, чьё сердце продолжало пылать так же ярко, но отныне — лишь ненавистью, сжёг бы королевство дотла.       Нигма уставился в пустоту и какое-то время молчал. Крышка проектора с громким щелчком затворилась, оставив силуэт Нигмы в единственном круге света — как мерцающий зелёным одинокий маяк посреди безграничного тёмного океана.       — Эта легенда не о Короле, не об Учёном и не о Драконе. Она всего об одной вещи. — Руки в фиолетовых перчатках сняли маску вместе с очками. — Я могу начать войну и закончить её. Я наделю тебя безграничной силой или стану твоей величайшей слабостью. Что я?       Он обращался к залу, но на последнем предложении посмотрел в камеру.       — А пока вы думаете, — начал Нигма уже более привычным энергичным и чуть снисходительным тоном, снова надев маску и очки, — я кое-что покажу. — Он достал карту памяти и помахал ей. — Гвоздь программы!       Он низко рассмеялся и направился к проектору.       — Amor vincit omnia, — уверенно произнесла София и встала со своего места. Нигма повернулся и с интересом посмотрел в её сторону, растянув губы в полуулыбке и склонив голову набок. — Смысл легенды. Ответ на загадку.       — У меня сегодня активная аудитория. — Нигма развёл руками. — Не может не радовать. — И вернулся к проектору.       — У людей в зале есть те, кого они любят. Те, кто любит их.       София сделала несколько шагов по направлению к сцене. Нигма усмехнулся.       — Эти люди невиновны. Мистер Нигма, прошу, дайте им уйти.       — Конечно, мисс Фальконе, — заверил он и пожал плечами. — Как только посмотрим несколько увлекательных фрагментов.       София неспешно поднялась на сцену по ступенькам.       — А что сделал Учёный?       — Прошу прощения?       — Вы не рассказали о его выборе. Он передумал? Или всё-таки разрушил всё, уничтожив свою слабость, и погряз в отчаянных попытках всё исправить?       — Интересный ход мысли, мисс Фальконе, — подчёркнуто вежливо ответил Нигма после небольшой паузы. — Но, боюсь, продолжение легенды нам неизвестно.       — Или Учёный разгадал эту загадку слишком поздно и, страшась ответа, продолжил прятаться за масками, играми слов и легендами? — продолжила София в том же тоне и медленно приблизилась к нему. Нигма смотрел на неё немигающим взглядом. — Так что толкает человека на героические поступки, мистер Нигма? Учёный движим чувством, о силе которого вы сегодня так смело рассуждали, или чем-то намного более прозаичным? Возможно, страхом? Страхом правды. — София пожала плечом и продолжила почти сочувственным тоном: — Или, может, страхом увидеть перед собой взгляд ледяных глаз.       — Вполне возможно, — легко согласился Нигма. — Но это всё лирика, мисс Фальконе. — Он улыбнулся. — Знаете, Барт считал, что смысл любого произведения понимается заново при каждом его прочтении. Так что спорить, что хотел сказать писатель, — занятие не только неблагодарное, но и бессмысленное.       София поджала губы и вдумчиво покивала. Нигма отвернулся от неё к проектору.       — Справедливое замечание. Только вот, — поспешно дополнила она и сделала шаг вперёд, почти вплотную к Нигме, — может, тогда не стоило подсказывать «читателю» свою интерпретацию.       Больше не улыбаясь, Нигма замер и уставился в одну точку, не успев вставить карту в разъём.       — Может, «писателю» не стоило смотреть в объектив камеры.       Плечи Нигмы подпрыгнули вверх, корпус отклонился чуть назад, он разразился вспышкой громкого, неуместного смеха — и тут же умолк и нервно облизал губы.       — Я никогда не говорил, что мне близок постструктурализм.       Он потянулся за пояс брюк, резко развернул Софию лицом от себя и прижал нож к её шее. Несколько человек повскакивали со своих мест и достали оружие, но Нигма вытянул вторую руку в сторону и положил большой палец на детонатор.       — Всё в порядке. — София остановила людей жестом.       — Хотелось бы предупредить, — нараспев произнёс Нигма. — Радиус действия сигнала неприятно большой. Так что, — простодушно протянул он и сморщил нос, — я бы не рисковал.       Из-за кулис он провёл её по лабиринтам технических помещений, гримёрок, репетиционных залов и мастерских. Он знал, что мало кому известно о пожарном выходе, забытом отрисовщиком схемы здания. Как и то, что этот выход остался открытым.       Когда он заворачивал за угол, ему вывернули руки, заставляя выпустить Софию. Маска слетела вместе с очками, и они хрустнули под подошвой ботинка какого-то наёмника.       — Стойте! — предупредительно вскрикнула София, когда один из наёмников уже занёс руку для удара. — Осторожно. Он должен быть в сознании.       Из ладони Нигмы раздался хруст.       — Упс, — подняв брови, протянул он и бросил сломанную карту памяти на пол с выражением наигранной невинности на лице.       София вперила в него злой взгляд, но тут же снова обрела самообладание и поправила прядь волос.              — А где ангел смерти от мира стоматологии? — поинтересовался Нигма, с интересом рассматривая синюшные кроводтёки на мизинце и безымянном пальце, лишившихся ногтей.       В это здание его привели с завязанными глазами, окна в помещении закрывали тяжёлые шторы, но, проанализировав повороты и посчитав время в пути, он прикинул, что это здание в списке обнаруженных мест присутствовало. Оставалось надеяться, что Джим успел сюда наведаться. По его подсчётам, Фальконе потеряет терпение и скажет что-то самообличающее примерно через три ногтя.       — Он в отпуске или как?       — Файлы, которые ты хотел показать. У кого они? Где?       — Может, и хорошо, что сегодня обошлись без него, — продолжил он рассуждать вслух, проигнорировав вопрос. — Последнюю неделю пренебрегал зубной нитью. Не по своей вине, конечно, но было бы та-ак неловко, — с наигранной обеспокоенностью пожаловался он и качнул головой.       Нигма громко вскрикнул ещё до того, как плоскогубцы сомкнулись на его ногте, на что держащий их мужчина бросил на него недоумённый взгляд.       — Только не это! Я всё скажу! Пожалуйста! — умоляюще прокричал он, почти срываясь на плач.       София вздохнула и закатила глаза.       — Что? — На его лице снова появилось беспристрастное выражение, и он невинно захлопал глазами. — Я репетирую.       Потом закричал уже по-настоящему, закинул голову назад и вцепился второй рукой в подлокотник стула, когда очередь дошла до третьего ногтя.       Он проследил взглядом за падением отделившегося ногтя на пол, к двум предыдущим, и, отдышавшись, посмотрел на Софию.       — Сложно было, наверное? Найти людей, пронести такое количество взрывчатки, согласовать время, добыть доступы, — медленно перечислял он, немного качая головой на каждом пункте. — Я даже восхищён. Нет, правда. Столько этапов — и без улик. Ну, — он пожал плечами, — почти.       — Где файлы, Нигма? — холодно повторила София.       — О каких файлах речь? — протянул он капризно, как ребёнок, которого заставили делать уроки. — С именем убийцы Элизабет Шорт? С координатами «Циклопа»? С доказательствами твоей причастности ко взрыву?       София вздохнула и очень медленно приблизилась к нему, не теряя грации и лёгкости движений даже с нефункционирующей половиной тела.       — Да. Я взорвала госпиталь, — сказала она безразличным тоном и кивнула.       В её голосе проскользнуло что-то, из-за чего Нигма непонимающе нахмурился и окинул её настороженным, изучающим взглядом.       — А ещё ем младенцев на завтрак и подрываю школьные автобусы по четвергам. — Она достала из кармана прослушивающее устройство, очевидно, отключённое, и поднесла его ближе к своему лицу. — Я достаточно чётко говорю?       Нигма обернулся, когда в комнату в сопровождении Виктора вошёл Гордон со связанными руками и большой ссадиной на лбу. Виктор ударил его в нижнюю часть ноги, и Джеймс, не удержав равновесие, приземлился на колени.       София улыбнулась. Отвернувшись от Джима, Нигма выдохнул через нос и прикрыл глаза.       — Отвлекающий манёвр, добровольный плен, прослушки. Умно. Я даже почти поверила. Будь мне лет семь.       Джим бросил на Эдварда виноватый взгляд и неловко поджал губы.       — Так что, мистер Нигма? Я вас слушаю.

***

      Люциус вздрогнул от неожиданности, когда дверь в кабинет криминалистики резко распахнулась и с грохотом впечаталась в стену. Большинство полицейских сейчас были в театре, но для него всё равно осталось загадкой, как Кобблпот смог войти в участок. Тот тяжело дышал, всё ещё держа руку на двери, и осматривал комнату полубезумным взглядом. На рукаве его рубашки багровели пятна, и Люциус надеялся, что это не кровь, хоть и не придумал другого логичного объяснения.       Обычно одетый с иголочки, сейчас Пингвин выглядел так, будто только что проснулся: волосы торчали в разные стороны, левая половина рубашки выправилась из брюк, светло-зелёный галстук перекосился, средняя пуговица жилета расстегнулась, носки незначительно, но отличались по цвету. Люциус подумал, что, наверное, никогда раньше не видел Пингвина в таком состоянии.       Сидящий в конце кабинета Люциус чуть больше спрятал голову за монитор и сгорбился, надеясь каким-то образом мимикрировать под окружение, как некоторые насекомые сливаются с ветками или рыбы — с поверхностью дна, но Пингвин всё равно наткнулся на него взглядом и стремительно — даже слишком стремительно при ограничении в виде волочащейся правой ноги — зашагал к нему.       Кобблпот впечатал ладонь в поверхность стола, за которым сидел Люциус, и опёрся на неё. Трости при нём не было. Пингвин навис над Фоксом, и тот слегка поёжился и совсем некстати вспомнил, что пингвины — хищные птицы.       — Файлы, про которые говорил Эд, — начал Освальд без приветствия запыхавшимся голосом, — я знаю, что они должны быть у тебя.       — Да, — подтвердил Люциус осторожно и больше откинулся на спинку стула. — Но со мной должен был связаться Джим. Или Эд.       — Когда? — требовательно спросил Освальд и наклонился ещё ниже, обратив в ноль все усилия Люциуса по восстановлению приемлемой физической дистанции. Люциуса поражало, как при таких объективно небольших габаритах Пингвин умудрялся занимать так много пространства.       Он посмотрел на часы.       — В запасе ещё минут тридцать.       Освальд, к облегчению Люциуса, выпрямился. Он закусил ноготь на большом пальце, его глаза забегали по комнате.       — У нас их нет, — констатировал Кобблпот негромко, будто разговаривал сам с собой, но сокрушающимся тоном. — Что-то не так. — Он покачал головой. — Я чувствую.       Если раньше Люциус не хотел делать поспешных выводов в определении статуса взаимоотношений Эда и Пингвина, то сегодня его сомнения были полностью развеяны самим Эдом. Не то чтобы это стало для него большим открытием: Люциус уже дважды был невольным свидетелем попыток Эда пережить очередную «смерть» Пингвина. В его памяти хорошо отпечатались и кричащее отчаяние, когда Эд признался ему в убийстве мэра, стоя на перилах рядом со связанным Харви; и едва сдерживаемая паника, когда внезапно воскресший Эдвард предлагал совершенно безумные, как тогда казалось, теории об инсценировке кем-то смерти Кобблпота.       Поэтому Люциус решил с ним не спорить. Потворствовать лишённой любой рациональности паранойе Пингвина ему не хотелось, но иллюзий, что Кобблпот от него отстанет, Люциус тоже не питал, поэтому посмотрел в экран. И нахмурился.       — Оу. Очень странно.       Выражение его лица Освальду не понравилось.       — Что? Что там?       Освальд зашёл на спину Люциуса и тоже взглянул на экран, но никакого дополнительного контекста белые, красные и зелёные строчки на чёрном фоне ему не дали. Люциус сделал ещё несколько кликов, ввёл что-то в консоль, а потом прислонил руку к нижней части лица.       — Она отключила все прослушивающие устройства. Точнее, связь я вижу, но звук на них не передаётся.       — Что?!       — Она узнала, — глухо констатировал Люциус, но Освальд и так уже понял.       — Так загружай! — нетерпеливо потребовал он и указал рукой в экран, едва случайно не зарядив Люциусу пощёчину. — Или отправляй, не знаю! Сделай что-нибудь!       Люциус спорить не стал.       — Почему так долго? — недовольно спросил Освальд спустя минут пять, на секунду перестав бродить вперёд-назад по комнате и периодически заглядывать в монитор. За это время он наполовину сгрыз ногти на среднем и безымянном пальцах левой руки.       — Это очень хрупкое оборудование, остаётся только запастись терпением и…       Освальд раздражённо пробормотал что-то, резким размашистым движением вытащил флэшку из разъёма и вставил её обратно. Файл загрузился, и Освальд, вперив в Люциуса взгляд, демонстративно махнул в сторону монитора рукой: работает, смотри.       Люциус вздохнул.       — Можно и так.

***

      — Мы уже можем убить его? — скучающе протянул Виктор. У Нигмы к этому моменту было ещё на четыре ногтя меньше. — Он блефует. Нашёл бы хоть что-то — показал бы ещё в театре.       София задумчиво надула губы и посмотрела на притихшего Нигму.       — Если блефуешь, почему бы не соврать? Не повести по ложному следу, выиграть себе время? О чём ты не хочешь мне рассказывать, Эдвард?       Тот окинул её безразличным взглядом.       — Или он просто тянет время, заставляя тебя так думать. — Виктор сделал неопределённый взмах рукой.       София скривила рот.       — Ну, или так.       Она достала пистолет и приставила дуло ко лбу Нигмы.       — Мне нравится твой план. Правда. Я бедная заложница монстра. И я убила его. Я защитила город от чудовища. Получается, я теперь героиня?       Нигма хмыкнул и облизал пересохшие губы.       — Хорошо. — Он пожал плечами. — Рассказываю. У меня три головы. Отрежешь одну — стану сильнее. Отрежешь две — стану десятком. Кто я?       Виктор закатил глаза и вальяжным неспешным шагом отошёл в другую часть комнаты.       Фальконе лишь раздражённо вздохнула и взвела курок.       — Э, София? На минутку, — позвал Виктор.       — Я сейчас немного занята.       Нигма посмотрел на неё исподлобья и поднял бровь.       — Ну, как скажешь. — Виктор пожал плечами и указал на телевизор.       София медленно обернулась.       С экрана смотрела миловидная и очень энергичная девушка на фоне здания театра. На её лице застыло выражение плохо скрываемого восторга, разве что по лбу не бежала строка «я устала от бесконечных репортажей про восстановительные работы и ограбления продуктовых магазинов».       Нигма узнал её по голосу, потому что без очков увидеть что-то на маленьком экране не получилось, даже прищурившись.       — Что, пытаешься понять, как она выбралась? — Нигма широко улыбнулся. — Разве кому-то в голову придёт мысль сразу проверить, настоящая ли взрывчатка? — Он громко, раскатисто рассмеялся, когда София бросила на него злой взгляд. — Люблю, когда репутация идёт впереди меня, — протянул он горделиво и немного мечтательно, а потом сморщил нос и добавил: — Не самый удачный пример, но всё же.       — С вами Валери Вейл, и мы находимся на месте событий.       — И Джек Райдер. — В кадр втиснулся мужчина примерно её возраста. Валери бросила на него злой взгляд, но сразу же вновь обратилась к камере и продолжила:       — Только что от анонимного источника мы получили новую информацию. — В левом верхнем углу экрана появилось фото Нигмы, сделанное в зале суда. На нём он стоял у трибуны, слегка наклонив голову. — Это заключение судмедэкспертизы Эдварда Нигмы, которое гласит, что у него проводилось хирургическое вмешательство в районе головы с последующим извлечением инородного предмета.       — Эти сведения почему-то не были представлены на суде над мистером Нигмой, состоявшемся в прошлом году, — вмешался Райдер.       — Также нам передали расшифрованные данные, прослушать которые мы сможем прямо сейчас.       Девушка натянуто улыбнулась. Потом кадр резко сменился, но всё уже успел застать момент, как Вейл развернулась к Джеку и возмущённо развела руками.       На экране теперь была анимация, стилизованная под воспроизведение аудио с магнитной кассеты: сама кассета слева и динамическая аудиодорожка справа от неё. Сверху располагалась надпись «Аудиофайл #1».       Нигма усмехнулся, даже не пытаясь этого скрыть, когда увидел, как София несколько раз нервно сжала здоровую ладонь в кулак.       — Героиня, да? Или убийца, заметающая следы? Если Убежище взорвал не я, кто стоит за взрывом госпиталя? Как ты тогда выразилась? «Палач»?       София развернулась и посмотрела на него пустым взглядом.       — Тебе нужно лучше проникнуться колоритом этого города. Вот я Загадочник. Освальд — Пингвин. Твой отец — Римлянин. А ты, получается, Палач? София «Палач» Фальконе. Как тебе? По-моему, звучит. Кстати, а ты…       Он болезненно вскрикнул и выгнулся всем телом, когда София схватила с ближайшего стола небольшой нож в воткнула его Нигме в плечо, очень близко к шее. Поверхностно оценив место ранения, он заключил, что было чудом, что она не задела подключичную артерию.       — В следующий раз он окажется у тебя в глотке. Что ещё есть? Где?       Нигма прожигал её злым взглядом, прикусив внутреннюю сторону щеки и пытаясь игнорировать тошнотворный металлический привкус во рту.       — Ладно.       — Это в полицейском участке, — сказал Джим, когда София обхватила рукоятку ножа в попытке его вытащить.       Нигма бросил на него злой взгляд. София улыбнулась и посмотрела на Джеймса.       — Спасибо, Джим. — Она достала пистолет и приставила дуло ко лбу Нигмы. Тот выдохнул через нос и закрыл глаза.       — Уверена, что сама найдешь, где именно? — спросил Джеймс. — Многое изменилось за твоё… отсутствие. Вряд ли подобное из центрального зала вещают. Я этого не знаю тоже.       София поколебалась, но убрала оружие. Виктор развязал руки Нигмы и грубо подхватил его под локоть, заставляя встать.              — Сегодня мой счастливый день! — объявила София, войдя в кабинет криминалистики после Виктора и в окружении нескольких своих людей.       Освальд вскочил со стула и попытался схватить со стола пистолет, за что получил пулю в центр ладони от Зсасза. Освальд вскрикнул и, полусогнувшись, накрыл рану здоровой рукой. Люциус поднял руки ладонями от себя в знак капитуляции и отступил на пару шагов назад. Нигма, грубо удерживаемый под локоть одним из наёмников, посмотрел на Освальда округлившимися глазами, но сразу же потупил их в пол. Его взгляд замылился, одной рукой он всё ещё придерживал рукоять воткнутого в район ключицы ножа.       — Не ожидала увидеть третьего персонажа истории. — София посмотрела на бейдж Люциуса и улыбнулась. — На ловца и зверь бежит. Верно, Пингвин? Мистер Фокс?       Люциус медленно, со всё ещё поднятыми руками подошёл к компьютеру и вынул флэшку. Освальд проследил взглядом, как тот передал её в руки Софии.       — И чем тебе это поможет? Открой глаза, София! Всё кончено.       — Верно подмечено, Освальд. Для тебя. Для меня всё только начинается.       Освальд хмыкнул.       — Знаешь, Освальд, несмотря на все наши разногласия, в какой-то момент мне действительно казалось, что ты пытаешься быть мне другом. По-своему, — дополнила она снисходительно и пожала плечом, — но пытаешься. Поэтому для тебя это будет быстро. — Она взмахнула пистолетом и указала дулом на пол. — Становись на колени.       — Понимаешь, не могу, — серьёзно ответил Кобблпот и, сжав губы в линию, покачал головой. — Я бы хотел, но снова нога болит. Ты, как старая подруга, знаешь, как это бывает.       — Конечно. Поделюсь с тобой новостями. Как подруга. Сегодня мне повезло побывать на премьере одной увлекательной пьесы. — Она развернулась и медленно подошла к Нигме. — Жаль, что ты пропустил.       Она повернула нож на девяносто градусов, и на лице Нигмы застыла гримаса боли. Он зажмурился и закусил внутреннюю сторону щеки, но, кроме шумного вдоха, не издал ни звука.       — Действительно хорошее представление. Есть над чем подумать.       — Стой, — потребовал Освальд почти отчаянно, когда её рука снова сомкнулась на рукоятке ножа.       София застыла и выжидающе на него посмотрела, но руку не убрала. Освальд, помедлив пару секунд, опустился сначала на здоровое колено, потом — на травмированное. Нигма пытался смотреть куда угодно, но не на него.       — Поэтично, — с притворным восхищением подытожила София и покачала головой. — Продолжая тему постструктурализма, я бы всё же хотела поделиться своим мнением как зритель. У мистера Нигмы, конечно, очень интересная интерпретация, но, на мой взгляд, несколько наивная. Я бы сказала: «Любовь способна поставить на колени даже королей».       Снова подойдя к Пингвину, она впечатала дуло ему в лоб.       — Последние слова?       — М-м. — Освальд задумчиво поджал губы и свёл брови. — А, знаешь, да. Хотелось бы. — Он сморщил нос и закивал. — София. Думаю, раньше я даже завидовал тебе. Золотой ребёнок, которому всё, что я долгие годы выгрызал зубами, досталось просто по факту рождения. В детстве я думал, что люди из семей вроде твоей не могут быть несчастны. Ну, ты знаешь, как подруга, меня любили просто за факт существования. Мне не приходилось заслуживать родительскую любовь. И тем более её выпрашивать. И, представляешь, в детстве я и вообразить себе не мог, что может быть как-то по-другому. Это очень печально, правда. Мне жаль тебя.       — Прибереги сочувствие для себя. Ты слишком милостив для без пяти минут покойника, о котором не вспомнят ничего, кроме причастности к массовому убийству.       — О. Конечно. — Он свёл брови и покивал. — Я просто хотел сказать, София Фальконе, что завидовать тебе было глупо. Мне хотя бы не нужно подрывать здания, чтобы кто-то любил меня.       На последнем предложении её глаза недобро блеснули, но лицо осталось непроницаемым.       — Браво, Освальд. Даже одной ногой в могиле пытаешься меня задеть? И, судя по напыщенному виду, ты уверен, что получилось. Ошибаешься. Жаждать любви — это твоя слабость.       — Сейчас будешь рассуждать, как же легко мной можно крутить лишь с помощью слезливой истории про детскую травму и хорошего гуляша, или что-то новое придумала?       — В твоём случае можно обойтись и старыми методами.       Кобблпот растянул губы в фальшивой улыбке.       — У каждого свои слабости, это правда. Но твоя намного более прозаична. И куда более жалкая.       — И какова же моя слабость? Просвети меня.       — А ты не видишь? Ты собрала целый культ вокруг мести невиновному человеку. Ты убила десятки людей. Чтобы что? Доказать, что ты хоть чего-то стоишь? Даже твой отец не считал тебя достойной. Выбирая между мной и своей родной дочерью, меня он видел своим преемником.       София поджала губы и утвердительно покачала головой.       — И его, и твоя гордыня мешала увидеть, на что я способна. И поэтому он в земле, а ты на коленях в ожидании скорой смерти.       Зсасз за её спиной выгнул отсутствующую бровь и вперил взгляд в затылок Софии, но ничего не сказал.       — Прости, а что конкретно ты этим доказала? Что все, кто тебя окружает, — не за тебя, а вопреки кому-то? Ну да, серьёзное достижение.       — Доказала, что, пока ты и тебе подобные носятся со своими слабостями, я могу прибрать всё к своим рукам. Прощай, старый друг.       Взводимый курок щёлкнул. Нигма мутным из-за отсутствия очков и покидающих тело сил взглядом посмотрел на Освальда. Он не видел выражения его лица и не мог определиться: к счастью или к сожалению.       Есть ли на плёнке их истории момент, на который можно отмотать, чтобы всё исправить? Сложилось бы всё иначе, не выйди он сегодня на сцену? Или не солги он на баррикадах? Или не нажми тогда на курок?       Но провалиться в самобичевание и рефлексию ему не дал неожиданно прервавший гнетущую тишину голос.       — Воу-воу-воу.       Из-за стены неспешно вышел Харви Буллок, смотря на происходящее, как опоздавший на спектакль зритель.       — Не большой фанат театра, — объяснился он и неопределённо повёл головой. — С Нигмой в главной роли — тем более.       Освальд прикрыл глаза и шумно выдохнул через нос.       — Наконец-то, — бросил он Буллоку через плечо. — Я уже думал, ты всё-таки дождёшься, пока меня правда пристрелят.       — Ну, соблазн был, тут не поспоришь.       Освальд закатил глаза. Буллок дважды щёлкнул по небольшому пластмассовому устройству у себя на груди.       — Нагрудная камера. Прикольная вещь, да? Джим ещё год назад походатайствовал, но вот неделю назад дошла первая партия.       — Капитан Буллок, — ласково обратилась к нему София. В её голосе не было ни намёка на беспокойство. — Я знаю, как работают нагрудные камеры. И знаю, что пишут они локально. Так что отдайте её мне, — она кивнула на одного из своих людей, стоящих за её спиной, — и я забуду, что видела вас здесь.       — А вот это уже угрозы полицейскому при исполнении, — наигранно строгим голосом предупредил Харви. — Запись локальная, но, как оказалось, настроить можно и на прямую трансляцию при желании. Желание у меня сегодня появилось.       София мягко улыбнулась, но тёмные глаза остались ледяными.       — Вы повторяетесь.       Нигма и Люциус переглянулись. Харви задумчиво поморщился и почесал затылок.       — Я хотел сказать что-то ещё в этом духе, но не хочу, чтобы Люциус потом припоминал мои попытки выдумать новый технический термин. Так что, знаешь, в этом ты права.       Освальд выбил направленный на него пистолет здоровой рукой и нырнул за ближайший стол, рядом с Люциусом, Харви сделал несколько выстрелов, попав в одного из троих, не считая Виктора, людей Софии, и спрятался за углом, Зсасз открыл ответный огонь.       Кобблпот, не высовываясь из-под стола, не глядя сделал несколько выстрелов и услышал звук падения тела. Теперь вооружённых людей осталось по двое с каждой стороны, и Освальд начал подсчитывать шансы. Картина рисовалась пессимистичная. Он с одним не полным пистолетом и не самый расторопный коп против двоих вооружённых до зубов наёмников, один из которых — Виктор, мать его, Зсасз.       Даже не глядя стрелять он уже не мог, потому что Виктор перешёл на что-то более скорострельное, чем армейский пистолет. Над головой просвистело несколько пуль, из-за чего Фокс склонил голову ниже и накрыл уши руками, в стене напротив, не давая Харви высунуться, гроздями появлялись круглые дымящиеся отверстия.       — Стоп.       Он узнал голос Софии, и всё резко стихло. Освальд поколебался несколько секунд и, держа пистолет наготове, несмело высунул половину головы из-под стола. Нигма — безоружный, едва держащийся на ногах и потому недальновидно сброшенный со счетов — обнял Софию сзади и прикрылся ей, как живым щитом, прижав к её шее почерневший нож. Белоснежный пиджак Софии с левой стороны окрасился алым от хлынувшей с новой силой крови из потревоженной Эдовой раны.       Освальд выдохнул.       — Мы же сможем вырезать последние пару минут? — спросил Буллок, посмотрев на приходящего в себя Люциуса.       Нигма тяжело опустился на первую попавшуюся горизонтальную поверхность, зажимая рану подрагивающей рукой и смотря на то, как между пальцами просачивается кровь. Где-то на периферии сознания крутилась утешительная мысль, что у него есть веская причина не поднимать на Освальда взгляд.

***

      Освальд хлопнул дверью машины и плотнее запахнул пальто, когда по нему ударил порыв холодного мокрого ветра. Он с опаской глядел по сторонам и ёжился: то ли от холода, то ли от не слишком приятных воспоминаний.       Он не знал, где Эд: тот, даже сверкая, как рождественская ёлка, умудрился раствориться в толпе репортёров и полицейских, едва на его рану наложили швы, — но что-то подсказало ему проверить это место. И хоть фамилия Эда полностью оправдывала аллюзию на шифровальную машину, Освальд уже давно научился быть для него Тьюринговой Bombe.       Потому что Эдвард действительно был здесь, на пирсе. Слишком важное место, чтобы тот не пришёл сюда снова. Его костюм выделялся среди общей серости ярко-зелёным блестящим пятном, отливающим красно-оранжевым солнечным светом на сотнях страз. Он сидел неподвижно и смотрел на горизонт, свесив ноги с парапета.       Подойдя чуть ближе, Освальд услышал музыку — скрипичную партию без аккомпанемента. Это произведение он не узнал. Было похоже на скрипичный дуэт. Что-то минорное, но мрачно-торжественное, величественное, возвышенное.       Нигма не обернулся, но ему это и не было нужно. Он узнал Освальда по характерному звуку шагов.       — У меня полое сердце, но чувства, о которых я пою, правдивы. Я просто инструмент, но в правильных руках открою палитру любых эмоций. Что я?       Освальд присел справа от него, тоже свесив ноги с парапета, и бросил взгляд на Эда. Тот всё ещё был бледным, и его глаза казались неестественно большими из-за контрастирующих с белой кожей тёмных кругов, всю левую часть его рубашки покрывала потемневшая засохшая кровь. Но, удостоверившись, что на ней нет свежих следов, Освальд чуть успокоился.       — Скрипка, — сам ответил Нигма. — Это чакона Баха, — пояснил он, кивнув на проигрыватель. — Заключение второй партиты ре-минор. Величайшее произведение для скрипки соло из когда-либо написанных. Целый мир глубоких мыслей и сильнейших чувств. Гимн концепции преображения. — Он помолчал какое-то время. — Может даже показаться, что это скрипичный дуэт, но на самом деле это одновременная игра на двух струнах.       — Ты мог умереть, Эд, — нахмурившись, сказал Освальд как можно глуше в надежде, что Эдвард примет его замечание за осуждение за безрассудство, а не за страх или беспокойство. Его всё ещё злило, что тот решился на что-то настолько безрассудное и, мало того, поставил его уже перед фактом.        Тот неловко поджал губы и посмотрел на свои сложенные на коленях руки, но потом слегка улыбнулся.       — И ты спас меня. Снова.       Как же давно это было. Освальд не мог понять, пытался ли Эд вызвать у него чувство светлой ностальгии намеренно или его слова были обычным совпадением, хоть и походили на эпитафию на памятнике времени, когда между ними всё было просто и понятно.       Кнопка с щелчком продавилась, когда Нигма выключил проигрыватель, и теперь стали слышны только плеск волн и редкие крики чаек. Нигма прочистил горло.       — Когда мы встретились во второй раз, я спросил, веришь ли в судьбу. Ты так и не ответил мне тогда. В моей квартире, когда ты восстанавливался после выстрела Табиты, — уточнил он, видимо, полагая, что Освальд не вспомнит, о чём он. Но тот помнил. — А во время карантина ты сказал, что у судьбы на нас другие планы. Это можно расценивать как «да»? — Нигма слабо улыбнулся. — Потому что я верю. Мистика или демон Лапласа — неважно. То, что мы здесь. Разве это не судьба?       Освальда всегда удивлял и даже немного забавлял факт, что при всех своих бесконечных рассуждениях про силу логики и подавляющих волю эмоциях Эд был склонен к фатализму. Двойственность Нигмы, противоречивость его существа проявили себя даже в наиболее понятной и привычной для него сфере.       Сам Освальд не верил. Ни тогда в лофте, ни сейчас. К той точке, где они с Эдом Нигмой в данный момент, привела череда их поступков, выборов, ошибок, уроков и, в какой-то мере, конечно, случайностей. Не рок или фортуна.       Или он просто слишком самонадеян, и сама его природа не позволяет принять вероятность, что его жизненный путь уже кем-то или чем-то предрешён и что властен над своей жизнью он лишь формально.       Иначе чем объяснить, что случайная, статистически почти невозможная встреча изменила их обоих бесповоротно и навсегда? Что в момент, когда он потерял всё, он впервые обрёл Эда, хоть и не осознал тогда важности этого человека в своей жизни? Что в любых обстоятельствах, что бы ни произошло, как бы ни изменились они оба, они всегда возвращаются друг к другу, как стремятся притянуться разноимённые полюса магнита?       Может, действительно судьба, что бы это ни значило.       — Думаю, можно и так сказать.       Нигма смотрел на заходящее солнце задумчиво-меланхоличным взглядом.       — Здесь довольно красиво, на самом деле. Мне нравится вид.       Его голос звучал намного тише обычного и не имел ничего общего с его недавней сценической бравадой.       Освальд скептически посмотрел в ту же сторону, куда смотрел Нигма, и пожал плечами. Если честно, он ценителем не был.       — Да, наверное.       Нигма слегка улыбнулся, вздохнул и, почти заставив Освальда подавиться от неожиданности воздухом, положил голову ему на колени, разместившись так, чтобы большая часть веса была на его здоровой ноге. Он лежал на боку лицом к солнцу и не видел Освальда, но чувствовал телом, как того слегка потряхивало.       Освальд застыл, не особенно понимая, как поступить в сложившейся ситуации, и осторожно, неловким движением приобнял его одной рукой. Или, скорее, просто положил ладонь ему на грудь, чуть выше солнечного сплетения. Он взглянул на Эда, пытаясь считать эмоции на его лице, но тот своим видом в этом деле совершенно не помогал. Его лицо было спокойным и безмятежным, но Освальд даже сквозь два слоя ткани чувствовал под своей ладонью, как заходилось в быстром темпе, билось о рёбра его сердце.       Тепло и тяжесть на коленях странным образом успокаивали, заземляли. Наверное, Освальд мог бы вечность просидеть в этом подвешенном, бессловесном, неопределённом, но таком безмятежном и правильном состоянии.       И всё же он не мог с Эдом не согласиться: вид здесь действительно красив.       Но их хрупкая, обратимая вечность закончилась, потому что Нигма развернулся, приподнялся на локте и впервые за это время посмотрел на Освальда. Тот не двигался и смотрел ему в глаза. Нигма прислонил ладонь к его правой щеке и погладил большим пальцем шрамы под его глазом. Потом приблизился и коротко, легко коснулся губами места, где до этого лежал его палец. Позвал тихо, на выдохе:       — Освальд?       Волны шумели, бились о пирс, распадались на брызги и отпечатывались полукругами на подолах брюк, ветер свистел в ушах и трепал волосы и лацканы пальто, стайка чаек кружила у берега, Земля не сбавляла свой ход, литосферные плиты продолжали смещаться, но время застыло в этом моменте, в этой або офо.       Вот и всё. Пути назад нет. Рубикон перейдён. Это осознание обухом ударило Освальда по голове ещё до того, как Нигма успел что-либо сказать.       — Я люблю тебя.       Освальд неосмысленно сжал ткань пиджака Нигмы сильнее, но сразу же отпустил. Его лицо как-то болезненно исказилось.       Это плохая идея. Это определённо плохая идея.       И ему хотелось бы быть сдержаннее, умнее, мудрее, но принесённый в жертву глаз не приблизил его к мудрости Одина. Или, может, немного.       Но стал бы он Пингвином, тратя время на сомнения? Боясь забрать то, что по праву и так его? Страшась риска?       Рука снова скомкала ткань, камни-стразы врезались в кожу, и на этот раз ему не хватило самообладания, чтобы отпустить.       Стал бы он Королём, чья любовь способна защитить?       Нигма изучал его лицо немного неуверенным, сомневающимся взглядом и хотел было отстраниться, но вместо этого коротко выдохнул через нос от неожиданности, когда Освальд обхватил ладонью его затылок, притянул к себе и коротко поцеловал.       Это — всё это — плохая идея. Но уже слишком поздно.       Теперь Нигма сам тянется к нему, и Освальд правой рукой обнимает его за спину и прижимает к себе, так, что тому не нужно было держать равновесие на локте, и он освободившейся рукой обнимает Освальда за шею, а вторую запускает ему в волосы.       Может, «слишком поздно» стало уже давно. Может, когда увидел Эда в совершенно неуместном зелёном костюме с автоматом наперевес и в больше декоративной, чем функциональной броне, сплетённой из лжи про субмарину и любовь к Готэму. Может, когда осознал, что даже собственное убийство его чувств не убило. А, может, всё же судьба или ещё какая-то сверхъестественная сила решила всё за него ещё в тот день, когда он услышал какой-то идиотский факт про пингвинов, формулировку которого сейчас даже не вспомнит.       Освальду нечем дышать, Нигме тоже, в ладони иглами впиваются стразы Эдового костюма, оставляя на коже красноватые круглые отметины, перевязанная рана на правой ладони снова кровоточит и примешивает немного красного в зелёный, ногу простреливает острой болью, мышцы рук сводит от перенапряжения, но Освальд не отпускает и не ослабляет хватку, будто пытаясь вернуть то, чего не мог себе позволить годами.       Эдвард Нигма ворвался в его жизнь подобно цунами — катаклизм, предупреждения о котором легко не заметить, до того как тот за мгновенье захватит и накроет многотонной толщей воды: бессмысленно сопротивляться, невозможно убежать. Засел в его голове и сердце так глубоко, что Освальд не сомневался: его образ он никогда не сможет вытравить до конца, как не исчезнет с живота самый личный и болезненный шрам, как не смоется огромный зелёный знак вопроса с их единственной общей картины, как не заживёт раздробленный осколками глаз, как не испарится спрятанное между аркхэмским сертификатом и задником рамки оригами пингвина, как не пропадёт привычка искать глазами в толпе изумрудный цвет.       И сейчас катаклизм — вихрь зелёного, белого и красного — прижимается к нему всем телом нетерпеливо и отчаянно, выгибается в ответ на движения рук, царапает кожу на голове оставшимися ногтями, неаккуратно, быстро целует раскрасневшимися губами, обдаёт ледяную кожу горячим дыханием, кусает губы, смотрит из-под ресниц то с теистическим благоговением, то с фанатическим обожанием. И весь, целиком, до единой мысли в гениальной голове, до каждого тихого вздоха, до последнего зелёного страза на костюме — его. Катаклизм, бедствие, коллапс, катастрофа — только его. Всегда был.       Или сам он просто жертва этой стихии, возомнившая себя властным над ней божеством. Божеством, которое стихия способна уничтожить с такой же страстью, с какой сейчас возводит на пьедестал. Или разрушить себя, пытаясь.       Или не жертва вовсе, а раб, что добровольно и не без удовольствия заковал себя в цепи. Низвергнутое божество, что склонило голову без войн и революций.       Но не всё ли равно?       У Освальда кружится голова, и он смыкает кольцо рук плотнее, на что Нигма прикусывает его губу и сильнее, до рези в глазах сжимает пальцы в его волосах.       Освальд приоткрывает глаза, чтобы запечатлеть, запечатать этот образ у себя в памяти, поставить его в рамку и закрыть калёным стеклом. И сейчас он действительно верит, что Эд сделает для него всё, стоит ему сказать лишь слово. Убить за него, встать на колени, вскрыть себе горло — что угодно. Освальд читает это в изгибе бровей и дрожащих ресницах. И Эд определённо готов на всё это, но Освальд никогда о таком не попросит.       Они будут сильнее вместе. Может, и нет. Может, прямо сейчас он совершает ужасающую, фатальную ошибку. Может, Эд нисколько не преувеличил про раба эмоций. Может, нужно было найти в себе остатки самообладания, оттолкнуть, встряхнуть зелёные плечи и под каким угодно предлогом вынудить Эда забыть дорогу в этот город. Может… Может-может-может.       Ему на это всё равно.       Всё равно, потому что Эд, прикрыв глаза, рвано дышит в ответ на короткие жёсткие поцелуи под линией челюсти. Всё равно, потому что Эд на выдохе шепчет его имя. Всё равно, потому что никогда не чувствовал ничего даже отдалённо похожего.       Всё равно, потому что никто не может противиться своей сути: прятать в трости нож, идти напролом, убивать точным ударом в шею, носить запонки в форме зонта, отдаваться эмоциям и не подавлять желания, балансировать на лезвии ножа, принимать свои слабости и обращать их в силу, забирать своё и если любить, то любить так, как живёт: смело, ярко, с размахом, на надрыве и без оглядки.       Освальд всё же отстраняет его от себя. Перед глазами размываются кругами, плывут оттенки белого, чёрного и красного. Слизывает с уголка губ влагу и чувствует солёный вкус на языке. Кладёт ладони на его белое лицо, пачкает своей кровью щёку, встречается с абсолютно чёрными, полубезумными глазами, проводит пальцем по красным губам, размазывает по ним каплю крови, не понимая и не пытаясь понять, чья она.       Нигма впивается в его плечи искалеченными пальцами и оставляет на фиолетовой ткани тёмно-красные полосы. Он чуть щурится, изучает его лицо подслеповатым из-за отсутствия очков взглядом, и этот вид вдруг вызывает у Освальда такой прилив нежности, что глаза снова наполняются слезами, а губы растягиваются в совершенно глупой улыбке. Он так любит его, что в груди болит, словно что-то пытается раздвинуть его рёбра изнутри. И его голову покидают все мысли про правильность выбора, про слабости, про божеств и их стихии, про красоты здешнего вида, про прошлое и будущее. Если это ошибка, он о ней не жалеет, если это слабость, он её принимает, если это жертва, он готов её принести.       — Эд? — Он всё ещё глупо улыбается, шмыгает носом, поглаживает большими пальцами его скулы, и Нигма серьёзно смотрит ему в глаза. — Я люблю тебя.       Нигма устало улыбается. Его плечи расслабляются, хватка ослабевает, лицо смягчается, и он припадает своей грудью к Освальду и обвивает его обеими руками — но уже не пытаясь цепляться, удержаться или сломать оставшиеся ногти. Он утыкается холодным мокрым лбом Освальду в висок и закрывает глаза. Освальд обнимает в ответ, уже без попыток сломать рёбра или задушить, кладёт подбородок ему на плечо и нежно поглаживает ладонями обтянутые рельефной тканью лопатки и позвоночник.       И пока стразы впиваются ему в подбородок, тяжёлое ровное дыхание обжигает ухо, а смесь запахов чужого тела, крови и пота отдаёт ему в голову, Освальд думает, что они совершенно не похожи на божество и стихию, или на архетипы Короля и Учёного, или даже на Пингвина и Загадочника. Просто два человека, которые нашли друг друга среди миллионов незнакомых лиц этого города. Два человека со своими историями, со своими шрамами, со своими слабостями и недостатками, объединённые потребностью друг в друге.       На темнеющий с каждой минутой город опускается туман, где-то вдали воет сирена, новостные сводки пестрят пересказами недавних событий, лопастями гремит вертолёт, в Нэрроуз очередной преступник зарабатывает себе имя, в чёрных водах маленькой точкой сияет одинокое грузовое судно, но на пирсе застывает два силуэта обретших друг друга людей.