Head above water

Я просто подумал, что мне надоело… Надоело играть в эти шахматы. И за фальшью улыбки Ходил я самостоятельно Свою последнюю и точно проигрышную партию.

***

— Прежде чем что-то сказать, давай выпьем, — произносит Квон, а Чонин просит стакан и ей. — Нам предстоит веселая ночка, — не весело произносит альфа и они стукаются стаканами, опустошая за раз. — Ведь не бывает лишних встреч и неслучайных совпадений.

***

Первая мысль Чонина, когда он открыл глаза — кто он? Когда он разобрался с этим тупым вопросом, похмельный мозг сгенерировал следующий — где он? Потолок не был похож на тот, что был в квартире Кенсу, но на его талии лежала чья-то рука. И тогда возник третий вопрос — что, мать вашу, произошло? Осторожно повернув голову в бок он увидел черноволосую девушку и прежде чем он успел понять, кто это, альфа уже во все голосил, как резаный. — Ты можешь помолчать, и так голова раскалывается, а еще ты тут под ухом орешь? — «любезно» сказала Квон и повернулась на другой бок, пытаясь снова забыться в царстве Морфея. — Где мы? — задает актуальный для себя вопрос альфа, пытаясь вспомнить вчерашние события. — В отеле, в твоем номере, — отвечает со вздохом Ынби, подтягиваясь к спинке кровати, чтобы удобно сесть. Доспать не получится. — Почему мы спим в моем номере? Откуда у меня вообще, блять, номер в каком-то отеле? — все еще недоумевает альфа, напрягая мозги, но все четно. — Потому что мы перепили в баре, и до тебя было ближе, — говорит Ынби, молясь всем Богам, чтобы Чонин вспомнил все события сам и ей не пришлось разбивать его сердце вновь, пересказывая весь ночной диалог. — Почему мы пили в баре и почему спали в одной постели? — Кто тут мужик, Ким Чонин, я или ты? Тебя серьезно волнует данная вещь в нашей ситуации? — с толикой злости и озорства в голосе, произносит альфа, вставая с кровати и потягиваясь. — Ты хоть что-нибудь помнишь о вчерашнем дне? — спрашивает альфа, уже заранее предугадывая ответ на свой вопрос и сталкиваясь все с такими же большими глазами, в которых плещется растерянность. — Черт, вообще нет. Полный ноль, — говорит альфа, хватаясь за свою голову и сильно оттягивая волосы, будто это помогло бы ему все вспомнить. — Давай так, мы сейчас идем умываться, завтракать и я молюсь, чтобы ты все вспомнил сам, окей? — Ох, ладно, — бросает Чонин, также вставая с кровати. — Крутой пресс, кстати. Не думал, что у девушек альф, он может смотреться лаконично с их телом. Думаю, Сакура без ума от него, — пытается пошутить Ким, но, замечая как в миг грустнеют глаза альфы, убирает улыбочку со своего лица и пытается сказать что-то еще, как его прерывают. — Спасибо. Да, ты прав, Сакура была без ума от него, — говорит Ынби и движется по направлению к ванной комнате. — Ты не против, если я пойду умыться первой? — Да-да, конечно — резво отвечает Ким, и, пока Ынби скрывается в ванной, выходит на балкон, чтобы немного освежиться и привести мысли в порядок. По крайней мере попытаться. И что же такого вчера произошло, что заставило напиться до беспамятства?

***

— Выпей, — говорит Ынби, вручая альфе стакан с водой и таблеткой. Откуда она их взяла, остается загадкой. — Спасибо, — отвечает Чонин и залпом опустошает стакан, запивая таблетку. — Пойдем позавтракаем, тут кафе неподалеку, — произносит Ынби и надевает свои любимые черные ботинки на платформе. — Ага, только дай мне найти мою футболку, — озираясь по сторонам в поисках той самой футболки говорит Чонин и, когда находит её, победно улыбается. — Идем, — говорит Чонин, пропуская альфу вперед, и захлопывает дверь. День обещает быть интересным.

***

Альфы спустились на первый этаж отеля и благополучно покинули его, чтобы пойти перекусить в кафе через дорогу. Солнце нещадно палило сегодня, хоть небо и было затянуто облаками. От жары также спасал прохладный ветер. Все же в Калифорнии всегда солнечно, вспоминает с улыбкой Чонин, правда свое солнце и вмиг огонек в глазах потухает, а воспоминания о вчерашнем разговоре с омегой проносятся перед глазами, врезаясь в мозг своей болезненной реальность. Альфу немного пошатнуло, но Ынби шла впереди и не заметила этого. Голова немного раскалывалась. На уровне подсознания он и не забывал о словах своего омеги, ибо в сердце было как-то непривычно холодно. Калифорнийским летом. Пока Чонин пробегается глазами по витрине, его живот издает звуки умирающего тюленя, из-за чего Ынби прыскает в кулак от смеха, вспоминая, как Чонина все же прорвало от вчерашней выпивки этим утром. Выбрав по приличному бутерброду, альфы заказали кофе и сели за столик напротив окна, ожидая свой заказ. — Ты что-нибудь вспомнил? — осторожно спрашивает Ынби, боясь чем-то спугнуть альфу. — Да, — горько усмехается альфа, но продолжает, увидев на себе испепеляющий взгляд, жаждущий продолжения. — Я вспомнил, как мой Кенсу сказал, что у него есть другой, — выделяя «мой» произносит альфа. — И как я понимаю, я решил пойти в бар, чтобы как-то утолить ту боль, что плещется во мне и сейчас, и в совокупности того отчаяния и выпитого пока это все, что мне довелось вспомнить, — натягивает улыбку Чонин и кивает официанту, благодаря за принесенный так быстро заказ. — Мне жаль, — как и вчера, произносит Ынби и альфы единогласно решают немного повременить с последующим диалогом, ибо с утра пораньше бросаться в пучину горести, обиды, не понимая и всеобъемлющей боли никому из них не хотелось. Только жаль, что из этой пучины им не вынырнуть уже сейчас.

***

Сойдя с трапа самолета, Сакура чувствует себя все также никак. Еще в такси, пока она добиралась до аэропорта, она могла позволить себе эмоции, что с осознанием всей ситуации, нахлынули одной большой волной и накрыли с головой, а омега и не пыталась выбраться из этой пучины отчаяния и всеобъемлющей боли, потому что знает, что только один определенный человек сможет ее вытянуть с этого дна. Но ее нет рядом, и как бы сейчас омеге не хотелось почувствовать горьковатый, но такой свежий запах осенних листьев в разгар лета, это невозможно и до абсурда безрассудно. А если пораскинуть мозгами, то это именно альфа толкнула ее на глубину да направила все эти волны эмоций непосильной тяжести, что легли на столь хрупкие омежьи плечи. Идя по таким родным улицам, наслаждаясь уютными видами давно уже стертых из памяти переулков, Сакура чувствует, что возможно уехать именно сейчас было очень хорошим решением. Как давно она не вдыхала такой далекий, но все еще вызывающий трепет корейский воздух? Как давно не наслаждалась потрясающим разнообразием пестрых красок, окутывающих город своей пеленой и придавая ему колоритности, своей самобытности? Да, свою юность она провела в Японии, пока не перебралась в красочную и всегда привлекающую внимание своей атмосферой свободы Калифорнию в возрасте 18 лет, чтобы получить высшее образование, в надежде когда-нибудь создать что-то могущественное своими руками, чтобы заниматься любимым делом, чего она и добилась, благодаря упорству, высокому интелекту, целеустремленности и четко выработанным планам. Сейчас она является не последним человеком в сфере бизнеса и метит на 1 место в журнале молодых предпринимателей Forbes следующего года. Но все же самую беззаботную пору в жизни каждого человека омега провела именно здесь, в Корее. Ноги все еще помнят интуитивно все любимые когда-то Мияваки места, и несут Сакуру прямо к реке Хан. И ее величие поражает, заставляя омегу чувствовать себя такой чертовски маленькой. Садясь на скамейку возле реки и закрывая глаза, Сакура наконец-то может по настоящему выдохнуть. Почти 20 лет назад это место имело свойство способствовать успокоению нервов омеги и все еще не подводит в данном вопросе. Слыша журчание реки и видя, как последние лучи солнца отражаются в воде и мерцают, завораживая своей волшебной, словно не из мира сего, красотой, все проблемы вдруг блекнут, а голова становится пустой. Омега открывает свои бездонные, точно река Хан, глаза и поднимает голову к небосводу. Облака все также бегут, гонимые ветром, в нужном им направлении, не сбиваясь с поставленного курса, река все также бежит в одном направлении, а люди вокруг, что наверняка пришли посмотреть на скорый закат, все также проживают свои жизни. Что-то меняется каждый день, а некоторые вещи остаются неизменными веками, и с этим остается только смириться. Принять и жить дальше. Поэтому, когда солнце наконец заходит за горизонт и начинает новый день в другом уголке планет, губы Сакуры расплываются в легкой улыбке, знаменующей принятие нового этапа своей жизни, конец которого сейчас абсолютно не предсказуем, как, впрочем, непредсказуема и вся наша, от этого и захватывающая дух, жизнь.

***

Солнце уже собиралось скрываться за горизонтом, растворяясь в красивом желтовато оранжевом цвете заката, а прохладный ветер касался голой кожи, вызывая стаю мурашек. Несмотря на вечную суету Калифорнии, сейчас на холмах было достаточно спокойно, и лишь изредка покой альфы нарушали проходившие не спеша пары с переплетенными пальцами. Вдохнув полной грудью, Чонин опустился на траву на склоне холма, игнорируя наличие скамеек неподалеку. Сейчас было не до этого. Нужно было просто привести мысли в порядок наедине с самим собой. Он покинул Ынби, чтобы прогуляться по любимым Голливудским холмам, что стали в один момент такими родными, что навсегда сохранят эхо двух смеющихся влюбленных и навсегда оставят в своей многовековой истории их отпечаток. А еще они всегда дарили чувство умиротворения и покоя, ты мог ощущать себя словно под толщей воды, где ничего не мешает сосредоточиться. Наслаждаясь приковывающим взгляд закатом, альфа окунулся в те самые воспоминания, которые бы лучше так и остались навсегда забытыми. Но у жизни явно были другие планы. *flashback* — Виски? — дружелюбно спрашивает Чонин. — Виски, — утвердительно отвечает Квон. Они сидят какое-то время в тишине, если ею конечно можно назвать тот шум, что образовался из-за пьяных и до раздражительности веселых компаний вокруг. — Выглядишь убито, — решает начать диалог альфа, поворачиваясь корпусом к собеседнице. — Ты не лучше, — хмыкает Ынби. — Справедливо, — с фальшивой улыбкой на губах выдавливает альфа и осушает уже который стакан за вечер до дна, с грохотом ставя на барную стойку. Диалог не клеится. Слишком многое нужно сказать и прояснить, выяснить и отпустить, но эмоции, что бурлят внутри, еще такие свежие и яркие, что ослепляют собой, а алкоголь все никак не помогает развязать чертов язык. Уютно приглушенный свет, негромкая музыка, место с краю барной стойки — все так и располагает к разговору. Но страшно. Чертовски страшно его начать и услышать подтверждение тому, что заведомо тебе не понравится. Страшно своими же ногами сделать финальный шаг в манящую своей неизведанностью и темнотой пропасть. Страшно услышать подтверждения словам твоего омеги от кого-то еще. Хотя почему от кого-то? От самого близкого человека Кенсу. Чонин уверен, Ынби что-то знает и важное, поэтому и смотрит так пронзительно, нервно постукивая пальцами по лакированному покрытию барной стойки, периодически заправляя за ухо черные, немного завитые из-за дождя, волосы. Если бы здесь висели часы, то их тиканье бы звонко отражалось от стен. Напряжение между альфами выросло до такой степени, что можно было услышать, как глухо бьется собственное сердце. Так всегда происходит, когда нужно сказать слишком многое, а слов для этого становится внезапно слишком мало, и ты, будто выброшенный на берег необитаемого острова коварной судьбой-капитаном, все кричишь и кричишь, пытаясь привлечь внимание уплывающей надежды, но отклик твоих стараний находится только в небе, для которого ты такая же неважная составляющая земли, как и все остальные 7 с лишним миллиардов. — Я сегодня виделся с Кенсу, хотел сделать сюрприз, — все же решается начать говорить альфа, а дальше будь, что будет. — Пока я шел к нему, я чувствовал, что наконец-то дома, что я на своем, правильном, месте, — Ынби хотела было открыть рот, чтобы что-то вставить, но альфа жестом показал ей, что сначала должен закончить свой монолог, иначе потом просто не решится начать его вновь. — Но, когда Кенсу вышел на шум, доносящийся из коридора, как только я вошел в прихожую, меня встретил его холодный взгляд, некогда горящих глаз, и еще до того, как он успел сказать хоть слово, я понял, что что-то было не так, — в этот момент его рассказ прерывается. Ынби не торопит, как бы не хотелось побыстрее узнать, насколько глубоко в жопу загнал себя своими же руками Кенсу, наверняка сморозив лютейшую дичь, из-за которой этот всегда жизнерадостный альфа сейчас больше похож на актера, готовящегося к роли ходячего мертвеца, нежели на обычного человека. Хотя Ынби не осуждает. Нет, ни в коем случае. Сама еще в зеркало не смотрелась, а там не лучше — она уверена. — Я уже собирался сделать те несчастные шаги на пути к Кенсу и прижать его к себе, вдохнуть его запах полной грудью… Но он не предпринимал попыток сдвинуться с места, подойти ко мне, а аура вокруг него была такой ледяной, что я мог почувствовать этот холод всем нутром… Я так и оставался стоять в прихожей, — альфа делает глубокий вздох. — А потом он сказал мне то, что сейчас отдается болью в моем сердце. Он сказал, что полюбил другого, представляешь? — немного истерично выдает альфа и сталкивается взглядом с не менее расстерянным Ынби. — Хотя, что это я, конечно представляешь, вы ведь друзья. Сказал, мол прости, что так получилось, желаю тебе счастья, все дела, и выпер меня из квартиры. — Мне жаль, — после минуты молчание, что придавливало к земле своей тяжестью, произносит Ынби. — Мне не нужна жалость, просто скажи мне одну вещь, — с отчаянием в голосе и немного грубовато, говорит Чонин. — Он счастлив с ним? Я, пока шел сюда, думал над этим всем много, над жизнью своей думал, и… Если он правда полюбил, то я отпущу, потому что его жизнь всегда была важнее для меня, чем что-либо. Возможно, я звучу, как полный придурок, да? В моих словах для многих может отсутствовать логика и здравый смысл, потому что мир и общество у нас такие. Все для себя, все для себя… Стараются урвать кусок побольше да посочнее, желают достичь комфорта для себя любыми способами, идут по головам других людей, не заботясь о самых близких, казалось бы — самых важных… Я не осуждаю их, они не родились такими — такими их сделало прогнившее насквозь общество, пропагандирующее идеальную картинку снаружи и полное уничтожение внутри. Им никто не сказал, пока они шли к мнимому счастью, забывая о чувствах и морали, что там, за стенами казалось бы рая, уже все уничтожено, а уничтожил все ты, своими собственными руками. И кому теперь нужно это «счастье», деньги? Если в погоне за ним ты упустил то самое ценное, что у тебя было, и то, что никакими слезами не вернуть, а живем не в сказке, не в розовых очках — вспять время не повернуть. Но разве будут они, оставшись одни там, наверху, говорить о том, как им плохо, одиноко и больно? Да их засмеют и будут ненавидеть, ведь у них есть «все», а они еще и смеют жаловаться. Поэтому никто и не знает, что на вершине чертовски холодно, а чем ярче свет, тем темнее тени. А если и знают, то не верят и идут пытаться сами пробиться туда, откуда самим собой точно не вернешься, потому что люди все еще ищут выгоды и банального комфорта. Я не осуждаю, но сам этого не придерживаюсь. Да, вот такой странный, но для меня 'я', как отдельная ячейка этого ссаного общества, никогда не будет стоять выше благополучия того, кому отдал свое сердце, потому что так говорит не мой разум, нет. Так говорит мое еще почему-то не черствое сердце, которое я так, возможно опрометчиво, всегда держал открытым. После этой глубокомысленной тирады, пропитанной какой-то вселенской тоской, Квон понимает три вещи: первая — этот альфа начинает философствовать, когда напивается, вторая — она не знает, что должна сейчас ответить — «соврать или выложить правду?», и третья — она когда-нибудь точно треснет Кенсу за его долбоебизм и паранойю, и своими действиями он только ускоряет этот процесс. И как теперь ей себя вести в этой жопа-ситуации? Даже свои личные проблемы пока отходят на второй план. — Кенсу убьет меня, я уже вижу картину того, как он вырывает клок моих волос, — нервный смешок проскакивает в речи Ынби. — Кенсу соврал, у него никого нет. — Что? Зачем? — с выражением полной растерянности на лице, перебивает альфа. — Он хотел оттолкнуть тебя, потому что произошло кое-что, о чем я полагаю, он сам захочет рассказать, когда будет готов. И предотвращая некоторые твои вопросы, нет, ему не будет лучше, если в этот период у него не будет опоры в виде твоего плеча, да, он поступил опрометчиво, но он свято верит, что ты будешь счастливее без него, и, нет, он сам никогда тебя не забудет, потому что я уверена на все сто, что, если ты поднапряжешь свои уже не совсем трезвые мозги, то вспомнишь, что он все еще носит твое кольцо на пальце. Не чье-то чужое, а именно твое. Они говорят еще очень долго. Люди вокруг них сменяются, словно бесцветная картинка, создавая собой белый шум. В какой-то момент их разговор отходит от личных проблем и ступает на тропу пьяного рассуждения о бытие и смысле жизни. Все переживания остаются где-то там, во вчерашнем и завтрашнем днях, а сейчас они в той самой середине, где могут почувствовать себя чуть-чуть беспечными и бессовестно пьяными. Но разве это ли и не прелесть молодости, когда можешь лавировать где-то посередине океана, сотрясаемого штормовыми волнами? *end of flashback* — Как ты меня нашла? — спрашивает Чонин, спиной чувствуя присутствие человека за своей спиной. — Скажем так, у меня есть свои связи, — плюхаясь рядом с альфой на траву, произносит Квон. Какое-то время они просто сидят в тишине, которая перестала быть давящей. Просто уютная тишина между людьми, что немного заблудились в лабиринте жизни и остановились посреди острых прутьев, чтобы взять перерыв и набраться сил на новый забег, который приведет в новый тупик, а потом опять в новый. — Ты так и не рассказала вчера, почему пила в баре? У вас с Сакурой случилось что-то плохое? — в лоб спрашивает альфа, вспоминая, как вчера, даже будучи пьяным в стельку, пытался узнать причину столь странного визита в бар Ынби и ее грустных глаз, потому что ему ее состояние режет по сердцу, ведь именно альфа обязалась помочь Чонину с возвращением Кенсу, обещала поддержать и делает это прямо сейчас, и вообще ведет себя, как заботливая старшая сестра или мама, хотя это вообще-то Чонин тут старше на минуточку и должен быть хорошим наставником, а тут вон как получилось. — Нет больше никаких нас, но этот разговор мы оставим как-нибудь на потом, хорошо? — Окей, — отвечает альфа, решая не давить. Они сидят на склоне холма еще какое-то время, а после замечают, что солнце уже почти успело скрыться за горизонт. Внезапно, справа от Ынби раздаются тихие всхлипы. Повернув голову, Ынби встречается с боязливым взглядом альфы, который все пытается успокоиться, вот только слезы начинают литься с еще большей скоростью. — Прости, я альфа, а развожу тут нюни, — пытается отшучиваться Ким, что выходит из рук вон плохо. — Ты в первую очередь не альфа, Ким Чонин, ты человек, который имеет право на то, чтобы выплеснуть свою боль, — произносит Ынби и обнимает альфу, чтобы тот, уткнувшись в ее плечо, смог отпустить свои страхи и боль, и войти в новый день полным сил и желания бороться до конца. Наши чувства не имеют пола, потому что все мы люди, всем нам порой бывает больно. И лучше выпустить ее через влагу, что льется ручьем из глаз, лучше показать свою слабость другим, чем всю жизнь только казаться сильным, внутри не справляясь с ураганом, создавая картинку счастья, навязываемую чертовым, самим себя губящим, обществом. Ведь самые сильные люди — не те, кто боятся показаться слабыми в глазах других и держат все в себе. Ведь самые сильные люди — те, кто готовы открыто показать другим, что тоже не всесильны. Те, кто готовы рушить устоявшуюся картину мира одним простым, но вызывющим разрав шаблонов, действием.