Жить оказалось слишком больно

Пойми (Неужели не видишь, я устал бороться)

Пойми (Может, ты скажешь, что я сбился с пути)

Пойми (Посмотри мне в глаза, в них нет отрицания)

Пойми (Я не выдержу ещё один день)

Placebo – Million Little Pieces

"Кровь, такая теплая и липкая, стекает струйками с лезвия топора на рукоять, а потом уже и на его руки. Мужчина смеется, чувствуя, как ладони постепенно согреваются, правда, кровь быстро сворачивается и засыхает, неприятно стягивая кожу. Душа ликует и поет, словно он наркоман, получивший новую дозу. Чудовище внутри него облизывается и скалится, смакует пьянящий вкус убийства. Дазай совершенно не собирается его сдерживать. Зачем? Ему ведь так весело, безумно весело, веселее, чем работать на пару с Чуей. Хотя нет, все же с Чуей лучше во всех смыслах. Осаму может посреди их миссии взять парня наспех, без подготовки, ибо они трахаются почти каждый день и растяжка практически не нужна, Накахара всегда с удовольствием насаживается на твердый, горячий член мужчины, заглядывает в лихорадочно блестящие карие глаза и разделяет с ним безумие их страсти. А как он стонет, эта рыжая бестия, Дазай может кончить от одних только стонов своего напарника, от одного его хриплого, прокуренного голоса, от туго обхватывающих его гладких стеночек прямой кишки, от того, как Накахара насаживается на его член и крепко сжимает шею мужчины, периодически душа его. Это так грязно и сладко, так порочно и греховно. Они точно будут гореть в аду. Осаму плевать на все, лишь бы Чуя был рядом. Мысли о возлюбленном захватывают его сознание и вытесняют все рабочее настроение. Глаза затуманиваются и мужчина медленно слизывает соленую, загустевшую жидкость с рук, для кого-то это мерзко, но не для него. Он — Осаму Дазай, дьявол во плоти, жестокий и безжалостный, он есть сам грех, ибо его не избежать". Солнце нещадно печет. Его палящие, почти физически ощутимые лучи вырывают Осаму из размышлений. Дазай ослабляет галстук и расстегивает верхнюю пуговицу рубашки, открывая вид на плотно забинтованную шею. Хочется скинуть тяжелый черный плащ, снять пиджак и закатать рукава рубашки, но он находится на важной для мафии встрече и соблюдение всех формальностей, а так же деловой вид — самое главное сейчас. Дазай хмурится и смотрит на стоящего рядом Хиротцу, тот невозмутим, как и всегда, только нервное подергивание ногой выдает его недовольство — видимо, противоположная сторона требует слишком много привилегий для себя. Дазай уже давно перестал слушать и вникать в суть переговоров, единственное, что его волнует сейчас, находится в подвале его особняка. После того, как он убил Мори, жить стало и сложнее, и проще: с одной стороны — больше обязанностей и меньше свободного времени, а с другой — возможностей тоже стало больше, как и власти. Если еще ежедневные отчеты и мелкие дела можно было свалить на Хиротцу, разбираясь только с действительно важным, то вот такие встречи он, увы, не мог пропускать. Хиротцу тянет его за рукав, намекая на то, что глава мафии должен закрепить союз и сказать хоть пару слов — подчиненные ждут. Так бесит это соблюдение формальностей, оно ведь никому не нужно! Осаму вздыхает и жмет пожилому мужчине в парчовом бордовом костюме толстую, слегка вспотевшую ладонь, усеянную крупными золотыми перстнями, — это что, такой дресс-код у владельцев борделей? Дазай чувствует легкое отвращение от такого тесного контакта, он начинает вспоминать, где же оставил антисептик. Наверное, это странно спокойно относиться к крови и ошметкам внутренностей, да и мозгов на руках, лице и одежде, но, при этом, ему действительно противно и мерзко трогать этого мужчину, ибо мафиози знает каков тот на самом деле, что он творил, творит и собирается творить, хотя и сам не лучше его. Дазай хуже. Намного хуже. Хуже некуда. Мужчина заискивающе улыбается и, кивнув Осаму на прощание головой, садится в машину. Когда тот вместе с охраной уезжает, Дазай поворачивается к своим подчиненным. Осаму оглядывает строй крепких высоких мужчин в строгих черных костюмах — те с восхищением смотрят на него. Глупцы. Нашли себе идола. Он же их не ценит. Пустит на верную смерть в качестве пушечного мяса. Пожертвует ими ради себя и того, что ему дорого. Мужчина откашливается и произносит: — Вы отличные подчиненные, хорошие бойцы и преданные мафии люди, — коротковато, но сойдет. Он прищуривает глаза и тихо, но грозно добавляет, — только попробуйте облажаться. Ответом ему становится тишина, но он и не требовал ответа и так знает, что они умрут за него и мафию. Хиротцу недовольно смотрит на него, видимо, ожидал большего, пусть старик бесится, все равно ничего не сможет сделать с этим, а Дазаю плевать, он хочет поскорее вернуться домой, к Чуе. Мужчина уверен, что тот ждет его. "Сердце быстро и отчаянно бьется, словно пытается выскочить из груди и сбежать от этого ужаса подальше. Осаму отстранено смотрит на собственные руки, запачканные кровью до самых локтей, в душе пусто, он ничего не может понять. Возле его ног, на холодном бетонном полу, лежит Чуя, загнанно, с долей испуга в прекрасных голубых глазах смотрит на него и что-то шепчет. Дазай не может разобрать слова и наклоняется к скрюченному парню, баюкающему правую руку, кажется, сломанную. — Чуя? — вопрос слетает с губ, и Накахара замирает, сжимается в тугую пружину, словно готовится к борьбе. С чего бы это? Дазаю кажется, что ему вырезали участок мозга, отвечающий за эмоциональность и сопереживание. Иначе, как объяснить его равнодушие к страдающему любовнику. Руки тянутся к парню и неожиданно ласково гладят его по спутанным волосам, Осаму легко поднимает напарника на руки и несет в их спальню. Он помнит, что Чуя важен ему, но не может понять почему. Любовь? Как эфемерно. Глупо. Сомнительное чувство. Нелогичное". Мужчина не может понять реальность ли это или же очередная галлюцинация до тех пор, пока машина не виляет резко в сторону. Дазай теряется от внезапного приступа головной боли и не замечает, как уже подъезжает к небольшому особняку за городом, он отпускает водителя возле кованных ворот и решает прогуляться пешком. Он так спешил к Чуе, а сейчас хочет оттянуть момент их встречи. Почему? Потому, что боится, что переусердствовал вчера с наказанием. Пусть Накахара ему этого и не простит, но противиться его приказам Осаму больше не позволит, он действительно любит Чую, так сильно, что порой готов придушить его. А потом и себя. Дом встречает его тишиной, плотно запахнутыми шторами и пылью на вертикальных поверхностях — мужчина не любит, когда в его доме орудует прислуга, предпочитая раз в две недели наводить порядок самому. Он скидывает тяжелый плащ и снимает бордовый шарф, отобранный у умирающего Мори, как символ перешедшей к нему власти; пиджак отправляется следом, Дазай с наслаждением закатывает рукава рубашки, обнажая руки, замотанные бинтами. Какое же блаженство ощущать приятную прохладу дома и легкий сквозняк. В такие моменты он чувствует редкое умиротворение, спокойствие и что-то похожее на свободу. Чтобы глава мафии был свободен — смешно. Он порабощен больше всех на свете и свободу получит только после смерти. Осаму подходит к журнальному столику, на котором стоит наполовину опустошенная бутылка коньяка, и наливает в бокал немного янтарной жидкости. Ему стоит подумать, как вести себя с Чуей. Извиниться? Но он знает, что это бесполезно. Уже бесполезно. Окунувшись в размышления, мужчина и не замечает как допивает коньяк и уже больше получаса сидит с пустым бокалом и такой же пустой головой. Что будет, то будет. Навестить парня стоит, хотя бы для того, чтобы обработать его раны. Осаму встает и, слегка пошатываясь, направляется к подвалу. Он порядком перебрал — Чуя будет зол. Его малыш такой забавный, когда злится и бесится. Так и хочется в такие моменты его обнимать крепко-крепко и целовать все, до чего можно дотянуться. Злой Чуя такой страстный и раскрепощенный, словно маленький инкуб: кто кого трахает при этом бывает трудно понять. Мужчина мечтательно улыбается и касается рукой дверной ручки. Балансирует на лезвии ножа, на тонюсенькой границе между реальностью и своими фантазиями. Холодные стены, холодный пол, холодный металл на запястьях — кажется, что холод стал его извечным спутником. Чуя ежится и покрепче обхватывает колени, стараясь не упустить ни малейшей крупицы тепла. Лязгает железная дверь и слышатся гулкие шаги — он идет. И как только смеет после вчерашнего? Накахара до сих пор не верит в то, что он не спит, как может Дазай так поступать с ним? Когда и куда исчез его любимый человек, оставляя вместо себя безумного, жестокого и такого пугающего двойника? Парень приоткрывает кажущиеся такими тяжелыми сейчас веки и устало смотрит на мужчину, стоящего с той стороны решетки. Зачем тот пришел? — Как себя чувствуешь, Чуя? — Осаму внимательно смотрит на скрючившегося на полу парня — его руки покрыты синяками и кровоподтеками, на ноге сочится то ли гноем, то ли лимфой свежий ожог, но лицо Накахары без единой царапины — Дазай никогда не трогает его лицо, для него оно неприкосновенно. Чуя молчит и смотрит на него потухшим взглядом льдисто-голубых глаз, мужчине это не нравится и он, открыв камеру электронным ключом, быстро скользит к парню, приседая на корточки и легонько дотрагиваясь до ран, проверяя насколько они серьезны. Накахара продолжает лежать сломанным манекеном на полу и ни на что не реагирует. Ему становится на все насрать. Пусть Осаму придушит его, сил держаться и надеяться на лучшее уже нет. Дазай устало трет занывшие виски и, накрыв парня пледом и оставив ему стакан с водой, уходит. Внутри шевелится черный сгусток ненависти к Чуе и его безразличию. "Игнорирует тебя, да? Стоит наказать его получше", — безумный шепот в голове мужчины не стихает и становится еще громче. Дазай со свистом втягивает в себя воздух и, тяжело дыша, прислоняется спиной к железной двери подвала и крепко сжимает голову. Виски словно раздробило на мелкие осколки и те впиваются ему в мозг, принося море боли. Дазай боль не любит. Он любит причинять ее, но никак не получать. Боль невыносима и преследует его уже больше полугода, с того самого момента, как он стал главой мафии. Она говорит с ним голосом Накахары, проклинает его слабость и любовь, заставляя творить безумства, шлет бредовые галлюцинации и видения до дрожи реальные и отступает лишь, когда рядом с ним Чуя. Когда Чуя кричит, захлебываясь собственной кровью, воет, баюкая сломанные кости, хрипит и брыкается под Дазаем, когда тот входит в него безо всякой подготовки. Дазай любит Чую, любит его прекрасное от слез лицо, тонкое тело и такие хрупкие запястья, с проступающими синими венками. Любит его даже, когда тот проклинает мужчину и кричит о ненависти, любит, но не прекращает его страдания. Осаму понимает, что так нельзя, нельзя причинять боль человеку, которого любишь, но по-другому не может. Он не может ничего поделать с собой. Ему это необходимо. Необходимо чувствовать и слышать настоящего Чую, крики которого заглушают голос в голове и приносят спокойствие в душу, как после хорошего отдыха. Дазай ненавидит себя за все это, он мог бы избавить Чую от страданий очередной попыткой суицида, но одному умирать так страшно и одиноко. Трус. Мужчина возвращается в гостиную и достает из шкафа еще одну бутылку коньяка, открывает ее и присасывается к горлу, не утруждаясь даже достать бокал. Он глотает так жадно, словно от этого зависит его жизнь. Пустая бутылка почти бесшумно падает на ковер и катится к ножке стола. Голос в голове стихает, но так же продолжает вещать на периферии сознания, отчасти становясь похожим на радио, которое нельзя выключить. Ему страшно. Дазай никому не признается, но больше всего на свете он боится себя. Своей темной стороны, своего безумия, своих мерзких желаний и то, во что он превращается. "Перед глазами расхристанный на кровати Чуя: медно-рыжие локоны разметались по подушке, глаза закрыты и губы плотно сомкнуты. Спит? Нет, грудная клетка не движется, но Осаму приближается проверить. Тонкие пальцы прикасаются к запястью — лед и то теплее, чем Чуя сейчас, рука твердая, трупное окоченение уже началось. Где-то внутри мужчины отчаянно захлебывается криком остаток его души — тот прежний Дазай. Мафиози аккуратно укладывается рядом с трупом, прижимает к себе твердое холодное тело, гладит сухие, утратившие прежний блеск волосы Накахары и вдыхает остатки запаха Чуи, с появившимися сладковато-тошнотворными нотками грядущего гниения. Смерть не красит Чую, не придает ему умиротворения и покоя, она просто забирает тот яркий свет жизни, что горел в голубых глазах. Осаму выдыхает и нежно целует возлюбленного в застывшие губы. Ему пора. Давно уже пора". Снова. Сколько можно?! Прекратите! Хватит! Оставьте меня в покое!

Чуя...

Дазай взвывает и цепляется в растрепанные кудри пальцами, словно пытается вырвать боль из головы вместе с клочьями волос. Монотонный бубнеж сводит с ума. Он качается из стороны в сторону и шепчет что-то бессвязное, периодически срываясь на безумный хохот. Ему нужно его лекарство, единственное лекарство, что спасет его и отгонит тьму — Чуя. — Чуя! Чуя! — мужчина быстро направляется к подвалу, задевая по пути кресло и чуть не падая от этого, — ты мне так нужен, Чуя, спаси меня… Его отчаянный голос дрожит, как и он сам, Дазай трясущимися руками хватается за стену и шумно дышит. С жутким грохотом распахнув дверь в подвал, Осаму молнией достигает двери в комнату, почти выбивает ее и останавливается перед решеткой камеры, лихорадочно блестя карими глазами и оглядывая испуганно сжавшегося в комок парня. Накахара весь напрягается и настороженно смотрит на Дазая, мечтая, чтобы тот поскорее ушел. — Чуя, — выдыхает мужчина и скалится в жуткой улыбке, — мне так больно, Чуя, вылечи меня! Сделай это, Дазай, избавь себя от страданий. — Нет, нет, нет, не надо, — скулит Накахара, вжавшись в стену так сильно, словно хочет просочиться сквозь нее. — Дазай, прошу не надо! — парень бьется в истерике, глядя, как мужчина подходит к шкафу в конце комнаты и достает оттуда набор инструментов. Дверь камеры с громким скрежетом открывается, пока Чуя качается из стороны в сторону, обхватив себя руками, и тихо шепчет о пощаде, словно читает молитву. — Иди ко мне, Чу-я, — весело тянет Дазай, хохочет и, схватив парня за тонкую лодыжку, тянет его к себе. Безумие поглощает его, засасывает в себя, словно зыбучий песок. Накахара судорожно бьет руками, извивается, скулит и всхлипывает. Бесполезно. Мужчина вытаскивает из ящика небольшой нож с зазубренным лезвием, оглядывает его влюбленным взглядом и смотрит на замершего от ужаса Чую. — Как тебе? Он очень острый, эти зазубрины на лезвии цепляются за плоть и могут вырывать ее кусками. Парень молит всех богов, чтобы Дазай просто избил его без всяких инструментов и обошелся без использования этого ножа. Мужчина пристально смотрит на него и резко меняется в лице, притягивая возлюбленного к себе и сжимая в объятиях. В его груди что-то болит, когда он видит перепуганного парня. Чуя всегда был храбрецом, даже если находился на грани, он всегда с вызовом смотрел смерти в лицо. А сейчас так боится его. Дазай страшнее смерти? Осаму целует его в ухо, затем переходит на лицо, попеременно касаясь теплыми губами век и щек, дойдя до губ, он неловко прижимается к ним и замирает, загнанно дыша. Словно просит прощение за будущие страдания, не может же Дазай уйти без своего лекарства, он просто уменьшит дозу сегодня и всего-то. — Прости, — хрипло шепчет он и со всей силой ударяет парня головой об бетонный пол. Накахара кашляет кровью и беспомощно хлопает глазами, словно бы теряет ориентацию в пространстве. Перед глазами Чуи полыхают ослепительно белые огни, он не чувствует рук и ног, в уши, кажется, залили масло. Это не просто больно, а невыносимо больно. Дазай отбрасывает нож, смотрит, как текут струйки крови по тусклым рыжим волосам Чуи, расстегивает ремень и, приспустив штаны и боксеры, задирает длинную футболку Накахары, под которой ничего нет, и пристраивается к анусу парня. Он возьмет совсем немного, Чуе не будет больно, ведь Осаму любит его. Одной рукой мужчина хватает парня за чокер и тянет на себя, а второй вкалывает мышечный релаксант ему в ягодицу. Опять заботишься о нем, Дазай? Это тебе не поможет, он ненавидит тебя сильней всего на свете. Тело ощущается как желе, Накахара почти не ощущает болезненный укол, ему кажется, что он лежит, обмотанный слоями ваты или синтепона. Боль полыхает на краю сознания, приходит блаженное спокойствие и безразличие ко всему. Но все это мгновенно проходит, когда Дазай толкается в него без подготовки и боль, словно огненный цветок расцветает внизу, постепенно разрастаясь по всему телу и усиливаясь. — НЕТ! НЕ НАДО! — Чуя орет так, что Осаму закладывает на мгновение уши. — ПРЕКРАТИ! Но мужчина его не слышит, он удовлетворенно прикрывает глаза, сжимает покрепче шею парня, почти душа его, и вколачивается в горячее нутро, чувствуя, как кровь хлюпает внутри прямой кишки и обволакивает его член. Приятно. Голос исчезает, боль проходит, умиротворение захлестывает его своей теплой волной. В Чуе всегда так хорошо, Дазай наклоняется и слизывает текущую по виску Накахары дорожку крови. Даже кровь Чуи такая сладкая. — Чуячуячуячуячуя, — безостановочно стонет Осаму, ощущая приближение сладостной разрядки. Чуя тихо хрипит под тяжелым телом мужчины и уже почти не дергается, Дазай толкается еще несколько раз и замирает, изливаясь в парня. Он отпускает руку, освобождая шею Чуи от захвата. Накахара так прекрасен сейчас — пронзительные голубые глаза, с лопнувшими капиллярами на белках, местами слипшиеся от крови блеклые волосы, и хрупкое тело, трясущееся, как при лихорадке. Мужчина смотрит на парня влюбленным взглядом и ласково гладит по бедру. Чуя не выдерживает этого взгляда и прикрывает пекущие от невыплаканных слез веки и закусывает губу, удерживая всхлипы. Так больно, безумно больно, уж лучше бы Осаму отрезал ему палец, чем так извратил их близость, ведь Накахара до сих пор любит мужчину и эта любовь ни черта не спасает, только губит медленно и мучительно. Все предыдущие разы Осаму помнил, что под ним лежит Чуя, а тут отымел, как шлюху, как кусок мяса. Слезы все же текут, такие жгучие и едкие, они, кажется, оставляют на коже дымящиеся следы ожогов. Мужчина выходит из Чуи, натягивает штаны и садится на пол, притягивая парня в объятия, крепко держит его сзади за шею. Чуя почти не дышит, стараясь не провоцировать Осаму — нож в опасной близости лежит рядом. Никогда до этого Дазай не был так жесток с ним, он мог ранить физически, но сейчас он словно забрался ему в душу и все сжег там, оставляя после себя серую от золы пустошь. За что ты так со мной, Осаму? Что за монстр живет под твоей кожей, глухо урчит внутри твоей души и пронизывает острыми когтями твой разум? Как они дошли до такого: Дазай стал безумцем, потерявшим свою человечность, а Чуя… Чуя просто перестал быть Чуей, истлел, словно лист забытой на чердаке рукописи. — Чуя, ты ведь знаешь, что мы с тобой собираемся умереть вместе? — глухо шепчет Дазай, обнимая парня за шею. — Наконец-то я счастлив, осознав это. Чуя беззвучно рыдает, уткнувшись Осаму в изгиб шеи, и молит всех богов, чтобы это все, наконец, прекратилось. И Дазай, словно читая его мысли, проникновенно спрашивает, опаляя горячим дыханием ухо: — А ты счастлив, Чуя? Парень тихо всхлипывает и Дазай отстраняется, чтобы взглянуть ему в лицо — ставшие от слез пронзительно голубыми глаза мокро блестят, темные ресницы слиплись, а щеки покраснели. Осаму любит такого Чую, беззащитного и хрупкого — тронь и он рассыплется. И куда только делась его напускная бравада и храбрость? Парень беззвучно шепчет что-то и Дазай приподнимает его лицо за подбородок, вопросительно заглядывая тому в глаза, чтобы услышать ответ, хотя он и так знает, что скажет Чуя. — Давай… — Накахара сглатывает, пытаясь смочить пересохшее горло слюной, — давай умрем вместе прямо сейчас. Дазай вздрагивает и ошеломленно смотрит на Чую, силясь разглядеть фальшь в его глазах, но ее там нет, парень искренне желает покончить с жизнью, захватив с собой Осаму. Мужчина прикрывает глаза и вновь обнимает Накахару, но уже совсем по-другому, кладя острый подбородок ему на плечо и нежно поглаживая холодную спину парня. — Хорошо, мы сделаем это, — он легонько целует Чую в кончик носа и поднимается, направляясь к большому шкафу, в котором хранятся пыточные приспособления. А парень закрывает глаза, вспоминая все то хорошее, что было между ними — если умирать, то только со счастливым воспоминанием перед глазами. Глупо? Возможно. Но ему кажется правильным попрощаться с этой жизнью именно так. Все это время он жил прошлым, своими воспоминаниями, прятался в них, дышал ими. Так пусть и умрет в них. Жизнь, словно кино на быстрой перемотке, проносится перед ним. Вот они еще юные подростки, им не больше пятнадцати, Чуя бежит за Дазаем, который отобрал у него шляпу и не хотел отдавать. Громкий смех и веселье, те Чуя и Дазай такие счастливые, уже влюбленные и упивающиеся своими чувствами. Накахара любит вспоминать то беззаботное время, но сейчас это воспоминание кажется ему не таким уж и счастливым, ведь должны были быть моменты, где он еще счастливее. Были же? Парень вспоминает их первый поцелуй, яростный и болезненный, но при этом такой живой и искренний. Грязные и все в крови, после разборок с иностранной группировкой, они стояли посреди поля, усеянного трупами, и отчаянно целовались, кусали губы до крови, сталкивались языками и стискивали друг друга в объятьях. После этого, пути назад уже не было и Чуя принял кожаный чокер-ошейник от Осаму в качестве знака принадлежности и своей покорности ему. Может, момент их первой близости? Нет, Чуя был, конечно же, счастлив, но это совсем не то счастье. То было счастье удовлетворенной похоти и радость первого единения, было больше страсти и вожделения, чем любви. Неужели, между ними никогда не было того душевного единения и тепла, которое бы они делили на двоих? Вспомнил. Он вспомнил! То время, когда уже ставший правой рукой Мори, Дазай вернулся после задания, весь в чужой крови, с ужасом в глазах, его всего трясло и почти рвало, каждый раз, когда он смотрел на свои руки. Чуя тогда крепко прижимал его к себе, гладил по голове и пел колыбельную, чтобы заглушить рыдания. В тот вечер, они были так близки друг к другу, Дазай позволил Чуе забрать свою боль и увидеть его слабым, с искореженной душой. И таким настоящим, без всех масок и личин. По щекам вновь катятся слезы, на этот раз слезы облегчения, которые уносят с собой всю боль, оставляя сознание Чуи в том воспоминании. Шеи касается холодная рука Осаму и он чувствует, как тот снимает кожаный ошейник и отбрасывает в сторону. Это конец. Мосты сожжены, назад дороги нет. — Чуя, посмотри на меня, — горько шепчет мужчина, приподнимая лицо парня за подбородок и освобождая запястья от наручников. Парень открывает глаза и слезы начинают течь сильней, Осаму ласково смотрит на него, Чуе кажется, что это тот Дазай из прошлого, но опустив взгляд ниже, он видит в руках мужчины спутанный моток веревки. Что же, им пора прощаться друг с другом. Чуя, преодолев расстояние между ними, крепко обнимает Осаму и утыкается лицом ему в подмышку, стараясь надышаться таким любимым запахом. Дазай обнимает его в ответ и опускает голову, касаясь носом рыжей макушки. Парень не знает, сколько минут они так стоят, но он не хочет отпускать Осаму, когда тот разжимает руки и, положив их Чуе на плечи, пытается отстраниться. — Нам пора, — жестко говорит он, — Чуя, отпусти, — и парень отпускает, отпускает не только самого Дазая, но и все, что между ними было, оставаясь просто безвольным телом, на шею которого мужчина надевает петлю и потуже затягивает ее. Смерть — это конец или начало? Что ждет его там, за гранью? Может, там будет другая жизнь, где они с Осаму будут счастливы и не будет страданий, сомнений и одиночества? Чуя не знает, он так устал, выгорел. Все, что он хочет — это покоя. Любить Осаму было слишком невыносимо и тяжело, с него хватит этого. Он хочет затеряться маленькой песчинкой в огромной пустыне мироздания, хочет прекратить думать, дышать и чувствовать. Жить оказалось слишком больно. Его обхватывают за талию сильные руки мужчины — Дазай ставит Чую на шаткую табуретку, закрепляет обе петли, свою и парня на балке, забирается следом к Чуе и, обняв его, с силой пинает хлипкое дерево — и ножки табуретки ломаются, оставляя парней наедине со смертью.

«Я любил тебя, Осаму».

«Я любил тебя, Чуя».