Так будет лучше

О, эти месяцы без хмурого взгляда и язвительных замечаний одного небезызвестного седовласого типа оказались весьма насыщенными! Битвы, балы, дамы — всё как положено. Но вот незадача: забыть его я так и не сумел. Геральт, будь он неладен, до сих пор наведывается в мои сны — и каждое утро я просыпаюсь с тем самым подростковым конфузом, будто мне снова шестнадцать. -Эй, мастер Лютик, а позвольте узнать? Миранда стояла передо мной — воплощение соблазнения: рыжие локоны, струящиеся по плечам, полупрозрачное платье, подчёркивающее каждый изгиб. Её улыбка обещала забытье. Но я видел другое: заснеженные склоны Каэр Морхена, силуэт Геральта на фоне рассвета, его хрипловатый смех… — Слушаю тебя, моя дорогая, — произнёс я, коснувшись её волос. Пальцы дрогнули — не от желания, а от тоски по тому, кого здесь не было. — А что же случилось между вами и тем мастером‑ведьмаком? Мясником из Блавикена? — спросила Миранда. У меня внутри всё оборвалось. — В каждом городе, где вы бывали вдвоём, слагали легенды о вашей дружбе. Это прозвище Геральта жгло меня изнутри. В перерывах между снами — то жаркими, то мучительными, — и часами самокопания в пьяном угаре мне снилась наша последняя встреча. Я видел, как в тот роковой момент, потеряв всякий стыд, выкрикивал ему в лицо: «Отойди, Мясник!» Я знал, как ранить его, и сделал это. Теперь эта рана кровоточила и во мне. Геральт, скрывающий боль за каменной маской, — я помнил, как дрогнул его голос, когда прозвучало то прозвище… Я заставил себя улыбнуться Миранде. — Не надо так его называть, — тихо сказал я, стараясь унять дрожь в голосе. — Это слово больше не имеет силы. Наша дружба сильнее ярлыков, которые вешают другие. Он выбрал семью, я — свободу. Но это не значит, что мы перестали быть друзьями. Я поднял кружку. Рука дрогнула — едва заметно, но достаточно, чтобы заметить. Эль оказался горьким, и эта горечь была не только во рту. «Зачем я это всё объясняю? — мелькнуло в голове. — Она ведь просто спросила…» — Простите меня, мастер Лютик… — голос Миранды дрогнул, выводя меня из задумчивости. Она опустила взгляд, судорожно сминая ткань платья. — Я правда не хотела никого задеть. Я глубоко вздохнул и осторожно накрыл её руку своей. В её сгорбленных плечах, в опущенных ресницах читалось искреннее раскаяние. — Всё в порядке, — тихо произнёс я. — Не стоит так переживать. Я, едва удерживая равновесие, выбрался из ‑ за стола. Четыре кружки новиградского эля дали о себе знать — в голове шумело, а ноги слушались с трудом. — Что ж… Пора и честь знать, — пробормотал я. — Я и так слишком долго занимал твоё время, милая Миранда, да ещё и сверх оплаченного. — О, не стоит извиняться, мастер Лютик! — Миранда улыбнулась так искренне, что на душе потеплело. — Мне было по‑настоящему приятно с вами поговорить. Вы ведь единственный, кто приходит сюда не ради утех, а просто… чтобы поболтать. — Это приятно слышать, — я положил мешочек на стол и пододвинул его к девушке. «Надеюсь, она примет», — мелькнуло в голове. — Возьми. Только никому не показывай, особенно хозяйке. И уходи, Миранда. Ты умна и красива — не стоит тратить жизнь здесь. Она замерла. По её лицу пробежала целая гамма чувств: шок, благодарность, сомнение. — Ох, мастер… — она осторожно взяла деньги. — Вы добры, но я не могу уйти. Я нужна семье. Нас шестеро детей… Матушка с отцом… им так тяжело. Я вздохнул. В её словах была такая простая, горькая правда, что возразить было нечего. — Понимаю тебя, милая, но всё же послушай старого барда, — я подмигнул. — Найди себе занятие поинтереснее. Или попробуй поучиться! — Вот, к примеру, Шани — наша с Геральтом знакомая. Красавица, каких поискать! Могла бы блистать в высшем свете, но выбрала науку. Теперь придворный врач, жалованье — ого‑го, втрое больше твоего! Пусть она будет твоим вдохновением. — До свидания, Миранда. Я ласково погладил её по щеке. Она улыбнулась, зелёные глаза засветились — в них явно появилась надежда на что‑то лучшее. — До свидания, мастер Лютик! Я развернулся и двинулся к выходу. «Зимородок»… Здесь всё напоминало о прошлом. Я почти улыбнулся, но вдруг замер. Ноздри защекотал запах — сталь, кожа, травы, кровь. Знакомый до боли. «Он здесь», — мысль вспыхнула, как искра. Я закрыл глаза, вдыхая глубже. Да, это он. Его запах был уникален, как отпечаток пальца. Я почувствовал, как внутри что‑то дрогнуло — то ли радость, то ли тревога. Я сделал шаг вперёд. Готов идти на этот запах, как пёс по следу. Потому что где‑то там, за поворотом, ждёт он. В гуле таверны я заметил его издалека. Геральт стоял у окна, и свет падал на его серебряные волосы, делая их ещё ярче. Как всегда — собранный, прямой, источающий спокойную силу. Волосы, кажется, стали длиннее… «Йеннифер, наверное, в восторге», — ехидная мысль проскользнула в сознании. Я одёрнул себя. Нет, нельзя так. Йеннифер — добрая подруга, я искренне её ценю. Ведьмак разговаривал с пожилым человеком, хмуро кивал, что‑то уточнял. Очередной заказ. Я замер, любуясь его сосредоточенным лицом. Он не видел меня. И, надеюсь, не почуял — ведьмаки славятся своим нюхом. Я задержал дыхание, ещё раз взглянул на него и тихо направился к двери. «Везёт мне, как утопцу», — подумал я, шагая по улице. Новиград… Конечно. Самый близкий город к Каэр Морхену. Ведьмаки Школы Волка всегда здесь. Ищут работу, договариваются, пьют эль. Я усмехнулся — горько, без радости. «Ты не можешь с ним поговорить, как раньше, — напомнил внутренний голос. — Но ты видел его. Он в порядке. Живёт, как и должен: ведьмачья жизнь, мечи, чудища, Йеннифер… А ты? Ты просто бард, который когда‑то был его другом». Я сжал зубы. «Хватит», — приказал себе. И пошёл дальше, стараясь не оглядываться. Ну надо же, эль выветрился в один миг — стоило лишь увидеть любовь всей моей жизни. Вот она, сила чувств! Дотащился до «Хамелеона». Поднялся на самый верх — в свои царские покои. И, не снимая сапог (и всего остального), рухнул в кровать, как мешок с… поэтическими амбициями. Прорычал в подушку — для антуража. Сжал её зубами — чтобы не завыть по‑волчьи. Рана на сердце? Да она не то, что открылась — она взорвалась, фонтанируя страданиями. «Пытался забыть его», — усмехнулся я про себя. Мужчины, женщины, эльфы… Целая коллекция! Но в объятиях каждого я видел только Геральта. Ну конечно. О, слёзы! Ну конечно, куда же без них. Горячие? Ещё бы — как лава. Обжигающие? Безусловно — как неприкрытая правда. И вот он я — знаменитый бард, любимец публики, уснул в слезах. В агонии чувств. В любви к тому, кто одним своим существованием превращал меня из гордого мужчины в хныкающего ребёнка. «Ну и пусть», — подумал я сквозь сон. — «Зато завтра я проснусь и сочиню самую душераздирающую балладу о неразделённой любви. И все будут рыдать! А он… он, может, даже не заметит».