Поглощение

      Принцесса Короны обняла Кассандру так, будто прощалась навсегда.       Позади стояли самые любимые и дорогие люди на свете. Рапунцель улыбалась им так солнечно, что даже свет Лунного камня оттенялся золотом её улыбки и волос. Их совместный путь был потрясающе долгим, но девушке до сих пор не верилось, что наконец-то точка невозврата была достигнута. «Нам удалось, мы справились!» — кричало сознание Рапунцель, но почему-то сказать это вслух сил не осталось совершенно. Что-то оттягивало, тянуло её назад, ухватившись за плечи, и это было явно не сожаление о скором окончании всего приключения.       Пальцы Рапунцель чересчур медленно тянулись к камню, как будто рядом стоявший Вэриан — известный мастер по чудесам времени — придерживал тонкими белыми ручонками стрелки часов; Рапунцель не могла этого знать, она не смотрела даже в его сторону, меж тем алхимик мечтал затопить слезами весь просторный до небосвода зал с мрачными колоннами и камнями, светящимися едким бирюзовым в своих прорезях и узорах поверхностных. Лунный камень должен обжечь пальцы, как нагретый металл? Или, наоборот, охладить их дыханием ветра с Северных Гор со всеми затерянными лабиринтами? В голове Рапунцель проносились миллионы мыслей.       Но стоило зажать его в ладони, как все они заморозились, завяли стеклянными цветами.       Несколько мгновений ничего не происходило, Рапунцель успела разочарованно опустить плечи. Но камень внезапно засверкал голубыми молниями, забрызгав сиянием всё пространство. Рапунцель закричала, ей стало невыносимо больно: пальцы словно пронзили миллиарды тончайших иголочек, оставляя белёсые следы, и принцесса явно не была способна сдерживать такую мощь магической энергии. Всё произошло слишком быстро: Юджин и Кассандра опрометью схватили Рапунцель за руки, чтобы как-нибудь прекратить страдания, Вэриан, вопреки предостережениям, здравому смыслу и опасениям, сам коснулся камня. Рапунцель отбросило назад.       Крик затопил всё вокруг на замену слезам искренности. Вэриан согнулся, будто хотел сложиться вчетверо, как испещрённый сверкающими алхимическими формулами лист бумаги, боль давила на хрупкие плечи, и в конце концов алхимик перешёл на судорожный хрип. Фонтан голубых искр доставал до самого сводчатого потолка, который казался таким недосягаемым, и эпицентром его был Вэриан, сжавшийся на полу в комочек, окружённый сиянием, уже не в состоянии кричать. Под напором волшебных потоков изменился цвет его волос, мешковатая одежда, поддерживаемая ремнями, сменилась на обтекаемую.       Первое, что Рапунцель смогла увидеть, когда пришла в себя, это бесформенное чёрное пятно впереди, похожее на кляксу. Постепенно, приглядевшись, девушка разглядела в нём маленький и тонкий силуэт.       — Рапс? Рапунцель, ч-что происходит… Рапунцель! Что со мной?! — зачастил силуэт, не поднимая головы; еле держался на резко ослабевших ногах. Он сделал шаг назад и задел круглое основание виньеток, служившее некогда защитой от Лунного камня, который, Рапунцель видела, зловеще поблёскивал и мигал в районе груди силуэта.       Он наконец поднял голову с волосами, которые терялись в оттенках ядовито-голубого и белого. Спёрло дыхание.       — Рапунцель!.. — прохрипел Вэриан севшим голосом, с непередаваемым ужасом себя разглядывая. Принцесса Короны задышала часто, ужас звенел в ушах, напоминал скрипучую и почему-то знакомую мелодию музыкальной шкатулки, Юджин больно сдавливал плечо рукой, перед лицом сверкнул молнией меч Кассандры.       От небесно-голубого камня на груди Вэриана медленно расползалась по маленькому хрупкому телу Тьма, заползая на шею, подбородок и уши, как предзнаменование чего-то отвратительного, неизведанного, неизбежного, как сама Судьба, в которую алхимик из Старой Короны всегда отказывался верить.

***

      Рот увяз в синей краске.       Вэриан сидел, сложив ручки на острых коленках, и оглядывался нервно по сторонам. Призраки мелькали, алхимик изредка вскрикивал, когда понимал, что среди них в живых осталась только Рапунцель — ей было просто нельзя прикасаться к нему из-за тёмной ауры. Вэриан помнил, как принцесса всякий раз порывалась обнять его или погладить по головке, но всякий раз её одёргивали и останавливали — неизвестно, как бы отреагировала сила солнечной капли на Лунный камень во второй раз. Вэриан чах, барахтаясь в кровавом водоёме одиночества, в мире без прикосновений и красивых, очаровательных слов. Плотно сжатые в ниточку губы Юджина будто что-то шептали, когда Вэриан отворачивался, но голос отдавался болезненной пульсацией где-то в затылке — и только.       Кассандра не рассматривала его совсем и делала вид, что чистила доспехи. У неё здорово получалось, Вэриан один раз даже расплакался, подумав, что остался в комнате ставшим тесным и неуютным фургона совсем один.       — Пожалуйста, только не реви! — сорвалась Рапунцель однажды и прикрыла уши руками. Вэриан в недоумении проводил её взглядом, дверь хлопнула так, что пробирки с верхних полок свалились на пол и разбились; слёзы застыли льдинками и стали оттягивать вниз веки, как невозможные грузики.       «Мне страшно…» — шептал мальчик одними губами, подмечая, как чернота заползает на кончики пальцев и уже прокралась за правое ухо, очернила своей грязной аурой заодно и сердца друзей.       Признаться, Вэриану интересно было узнать, что с ним происходит с точки зрения физиологических процессов — точнее, было бы интересно, если бы ощущение вязкой бесконечной темноты не застилало глаза всё чаще и не сжигало кислотой все органы внутри. Вэриан уже не мог оставаться учёным, силы покинули его ещё в момент соединения с камнем, их и так оставалось чересчур мало после длительного опасного путешествия. Густой туман обволакивал воспоминания хилые, иногда Вэриану казалось, его снова постигла амнезия и он не может вспомнить и своего имени. «Рапунцель, Юджин, Кассандра, Вэриан…» — заклинанием проговаривал он придуманную скороговорку, шагая по комнате, на каждый шаг приходился новый слог; в конце концов, последнее слово из цепочки исчезло, и мальчик перестал откликаться на своё имя.       В какой-то момент голова заболела сильнее обычного, грудь запылала пожаром, грозясь лопнуть исстрадавшееся сердечко, шея запульсировала — Вэриан утонул в чернилах, потеряв способность говорить.       — Мне страшно! — кричал он с надрывом, но никто не слышал, потому что мысли не могли облечься в слова, потому что рот затянула чёрная плёнка, заползающая на нос и оттенявшая веснушки белёсо-голубыми искрами. Юджин аккуратно держал его за подбородок, как ребёнка, и хмыкал, думая о чём-то своём. На камень не осмеливался смотреть никто, он продавил дыру в омрачённой коже и нитками-схемами тянулся до самых лопаток, отравляя организм. Вэриан уже не мог есть и страшно похудел, широкие ремни не держались на талии, а ладони казались гораздо меньше из-за отсутствия алхимических громадных перчаток. О науке следовало забыть, и Тьма с радостью согласилась стереть из памяти и такую блажь, как любимое хобби.       Кассандра с обгоревшими, ободранными ногтями начищала меч, который норовил ослепить лунного мальчика солнечными бликами; тот вцепился в простынь, сгорбился, втянул голову в плечи и зажмурился. Тонкое лезвие коснулось плоской груди, Кассандра пыталась подцепить острый край камня, но он только сильнее утоп в складках чернил. Меч соскользнул и краем вошёл в мягкое тело, как в масло. Вэриан завизжал бы от боли, но вместо этого распахнул пасть страшную, омываемую чёрными потоками.       Все попытки прервать связь с камнем не увенчивались успехом. Вэриан пытался проводить эксперименты самостоятельно, шёл на поводу любой идеи друзей, соглашался абсолютно на всё — и всё заканчивалось невыносимой болью. Слабость сковала кандалами тюремными всё тело, Юджин невесело шепнул Рапунцель, что «шкет стал меньше ростом», и Вэриан беззвучно заплакал ещё раз, услышав. Он пока ещё мог слышать хоть что-то.       Когда вместо глаз у Вэриана засияли чисто-голубые, небесного оттенка кружочки, Рапунцель, вопреки запретам, стала усаживать его себе на колени и покачивала, как ребёнка, проговаривала сквозь слёзы слова сожаления, благодарности и что-то, наверное, не настолько важное, чтобы к Вэриану вернулся слух. Тьма наполняла до краёв, тело стало бесформенным и мягким, очертания очень сложно читались, а на всём, к чему прикасался мальчик, оставался грязный след, как сажа или копоть.       Вэриан еле мог почувствовать, как принцесса поглаживает и перебирает его голубые волосы, едва ли различал её полупрозрачный силуэт сквозь синеватую дымку. Его окружали призраки.       — Р-рап-пс… — промычал он, превозмогая муку. Рот его чуть приоткрылся, и между губ повисла нитями чёрная слизь, из которой теперь состояло некогда красивое лицо.       — Вэриан, зачем… — всхлипнула Рапунцель, не понимая, о чём именно спрашивает. И какой смысл, если Вэриан всё равно не слышит и не видит её?       Принцесса хотела коснуться мерно поднимавшейся груди мальчика, но он схватил её руку в немой мольбе. На запястье Рапунцель осталась серая отметина.       Камень засиял ярче, голубые схемы на невероятно полегчавшем теле обозначились новыми витиеватыми узорами. Что-то внутри Вэриана перестало биться, он перестал моргать и совсем обмяк в руках. Принцесса Короны зарыдала, запрокинув голову.       Никто не пришёл на её вопль отчаяния. Она обхватила уже не живого юношу за плечи, — будто прощалась навсегда, — прижалась к Новому Воплощению Лунного Камня и затянула дрожащим, постоянно срывающимся с высот голосом песенку исцеления, пообещав, что перестанет быть такой ярой фаталисткой.