Под куполом цирка

Ни о чём с этим зверем в человечьей шкуре договориться оказалось невозможно. Единственными, кого он слушался, были Арсений и Стас. Ещё Оксана имела какую-то странную, почти чарующую власть над факиром, а больше ровным счётом никто. После того памятного вечера, когда Попов заявился с разбитой губой в общую спальню и, как-то рассеянно пожелав всем доброй ночи, улёгся прямо в заляпанной кровью рубашке, Эд словно с цепи сорвался. Или получил наконец какое-то разрешение на свои чувства, не получив отпора, чёрт его разберёт. Антон не вмешивался, позволяя татуированному ворковать над графом. Сам он наблюдал со стороны и улыбался Арсению каждый раз, когда тот смотрел в его сторону. Так и сейчас, стоя на пристани, обласканный солнцем, Антон расслабленно курил, отдыхая. Они уже заканчивали упаковку всякой мелочи и в течение четверти часа должны были отправиться на вокзал. Девушки и звери уже уехали, а Выграновского отчего-то не взяли с собой, хотя, по скромному мнению Шастуна, ему с ними было самое место. Раздеть и посадить в клетку — никто и не отличит. — Мне будет грустно уезжать, — Арсений появился сбоку так неожиданно, как умел он один, и Антон чуть не выпустил из рук небольшой бархатный мешочек, который до этого нервно вертел в пальцах. — Почему же? — он убрал в карман безделицу и посмотрел Попову в глаза. Тот, чуть жмурясь на солнце, точно кот, выглядел слишком довольным для человека, который вот-вот распрощается с новым домом. — Не знаю, — он беззаботно пожал плечами. Рубашка с широкими рукавами смотрелась чуть старомодно, но при этом до странного изящно, а синий с золотым шитьём жилет подчёркивал достоинства фигуры. — Наверное, я просто привык. Тем более, это был первый город, в который мы прибыли, ступив на берег. Разве ты ничего не чувствуешь? «Слишком многое», — подумал Антон и, фыркнув, погладил Арсения по плечу, пальцем провёл по шее. Кожа там оказалась горячей и мягкой. Такой, какой он её помнил. И наверняка слабо пахла можжевельником. — Определённо. Мне тоже будет грустно. Но твоё общество станет достойным подспорьем в это непростое время, — Антон говорил медленно, тщательно проговаривая каждый слог и где-то глубоко внутри молясь о том, чтобы слово «подспорье» произносилось именно так и смысл у него, сука, был тот, который он хотел вложить. Арс улыбнулся, потёрся колючей щекой о его руку и тут же отошёл чуть в сторону, увидев что-то в воде. Шастун шагнул ближе, нащупал в кармане коробочку, облизнулся. Прикрыл на секунду глаза, собираясь с мыслями и уже собирался сказать о подарке, когда сзади послышались шаги и слишком довольный голос Эда раздался слишком близко. — Вот вы где. А я вас шукаю всюду. Скоро едем. Ты готов, Арсений? Какого чёрта искал он их, а вопросы задаёт только Попову, Шаст даже уточнять не стал. Он повернулся к Выграновскому и, смерив его взглядом, пошёл к Стасу, толкнув напоследок плечом. ~ Эд широко улыбнулся и подошёл ближе, перегнулся через парапет, едва не падая, вгляделся в зелёную у пристани воду и плюнул. Белая капля пенной слюны пролетела пару метров и, подгоняемая ветром, ударилась о камень причала, разбилась, стала неразличимой на влажной поверхности. Когда он обернулся, графа уже не было рядом. Наверняка эта выходка пришлась ему не по вкусу. Стоило подумать заранее. Эд огляделся по сторонам и, увидев наконец тёмный затылок, счастливо потащился следом. ~ На вокзал артисты прибыли за пятнадцать минут до отправления поезда. Так вышло, что лошадь в дороге потеряла подкову и отказывалась идти дальше. Если бы не Макаров, они могли бы опоздать. Но Илья, сбросив сюртук и поплевав на ладони, выпряг лошадь, взял оглобли и довёз телегу с оставшимися ящиками сам. Небольшое представление собрало немалую толпу, однако совершенно не мешающую им продвигаться вперёд, — перед Макаровым все расступались, благоговейно глядя на то, как он, потея, тащит тяжесть. На платформе Стас заплатил грузчикам и черномазые, такие чёрные, словно только что вылезли из угольной ямы, принялись споро таскать оставшиеся коробки и свёртки. — Выграновский, Фролова, Матвиенко… — Воля читал фамилии с листка, проверяя все ли на месте. У него были билеты, и каждому он выдавал его документ лично в руки строго перед посадкой. Антон принял из тонких пальцев свой билет и тут же шагнул в вагон. Передал бумагу контролёру и, получив её после тщательного осмотра обратно, прошёл в душное нутро поезда. Он выбрал место в самом конце вагона. Прошёлся, закинул свои вещи наверх, но остался стоять. Вгляделся в залитый солнцем конец вагона — там возились Арсений с Оксаной. Судя по всему, девушка уронила свою поклажу и он помогал ей с этим. Шастун обернулся на свой чемодан, но в этой части вагона никого не было, и, махнув мысленно рукой, пошёл навстречу циркачам, собираясь помочь. Всё равно в его поклаже не было ничего ценного: булавку для галстука он сегодня надел, а с подарком для Арсения всё никак не мог расстаться, так и таскаясь с ним в кармане. В чемодане лежали только его одежда и острая бритва — единственная вещь, пережившая все путешествия Антона. Поначалу он схватил её, думая, что придётся защищать себя даже таким противозаконным способом, а потом носил просто так, не решаясь ни выкинуть, ни подарить. Ручка из слоновой кости с вырезанной на ней сценой рыбалки эскимосов напоминала о детстве. Когда-то давным-давно, когда дед был ещё жив, он доставал бритву, садился подле кровати Антошки и, показывая жёлтым ногтем на крошечные фигурки, рассказывал небылицы. То одну, то другую, пока Шастуна трясло от температуры. А потом дед умер, и Антон стал единственным мужчиной в доме. Позже появился отчим и жизнь его превратилась в ад. — Да всё, спасибо. Не толпитесь. — Мимо протиснулась Оксана, а следом за ней Эд, чёрт знает как оказавшийся в вагоне, и Арсений. Шастун спокойно пропустил их и даже не удивился, когда обнаружил татуированного выскочку на том месте у окна, которое заприметил себе. Арсений сел рядом, оставив Антону место с краю. Самое незавидное, учитывая длительность поездки. Да ну и хуй с ним. Шастун с достоинством опустился на лавку и даже как-то расслабился. Пусть Эд тянет Арса на себя сколько влезет — на станции они выйдут покурить, и, пока Его Светлость будет разминать свои длинные ноги, Антон побеседует с зарвавшимся сопляком. Всего-то на пару лет младше, а мозгов нет совсем. Напротив него сел Серёга. Он улыбнулся Оксане, и та ответила. Просто и светло, как умела только она. — Не против, если я к окну сяду? Или ты хотела, милая? — Макар, подошедший удивительно тихо для своих габаритов, выглядел умилительно: румянец ещё не сошёл с щёк, а волосы были чуть всклокочены — великан нашёл где-то воду и умылся. Поезд сразу показался куда меньше, стоило здоровяку появиться в вагоне. Теперь складывалось ощущение, что стены облегают широкие плечи. Остальные пассажиры пялились на скучковавшихся в хвосте циркачей и тыкали пальцами. Ничего удивительного для труппы в этом не было, и полсуток потерпеть не впервой. Сидеть всю дорогу было удовольствием ниже среднего, однако провести это время в компании Арсения было куда приятнее, чем с молчаливым Грабо и тупорылым Полтиной. Арсений, казалось, ничего не замечал. Антон притёрся поплотнее, с удивлением отметив, что граф даже не попытался отодвинуться. Он отвернулся к окну, что-то разглядывая в пёстрой толпе на перроне. — Хочешь сесть у окна? — Эд чуть отодвинулся, позволяя Попову практически забраться к себе на колени в попытке увидеть одному ему понятное нечто. — Нет, показалось. Извини, — Арс погладил Выграновского по колену, как будто извиняясь за излишнее своё любопытство, и сел ровно. Паша прошёл вдоль их сидений, пересчитал, буквально как цыплят, по головам и отбыл в другой вагон, очевидно довольный проведённой ревизией людских ресурсов. Забыть кого-то было более чем вероятно, но обошлось. Догонять цирк в чужой стране, где они и языка-то не знают, дело не из приятных. Шаст огляделся, хмуро посмотрел на засаленного мужичонку, удивительно похожего на тех, которые вместе с ним уезжали в Петербург, и отвернулся — ещё русских им тут не хватало. Попов жестом настоящего фокусника вытащил свёрток газеты, раскатав, раскрыл её и принялся читать, тут же потеряв интерес ко всему вокруг. Шастун посмотрел на Серёжу, задумчиво крутящего свои пышные усы, и перевёл взгляд на Оксану. Несмотря на усталость, — они начали сворачивать цирк с первыми лучами солнца — она выглядела приветливой. Девушка улыбнулась ему и кокетливо поправила узкий ворот своего дорожного платья. — Вы сегодня очень элегантно выглядите, Антон, — она говорила чуть гнусавя, явно подражая кому-то, и Шастун нахмурился. Он схожести голоса не уловил. А вот Арсений, сидящий рядом, фыркнул от смеха и, оторвавшись от чтения газеты, перевёл взгляд на Антона. — Действительно. Мадемуазель Фролова права, вы исключительно прекрасны сегодня, — граф приподнял брови и улыбнулся. Антону показалось, что за спиной Попова Эд скрипнул зубами. Или это были колёса тронувшегося состава? Сердце заколотилось так, что он боялся открыть рот — как бы зубы не застучали. — Польщён, — кое-как выдавил из себя Антон и кивнул Оксане, благодаря её за столь неожиданный подарок — внимание Арсения. — А вы, месье? — всё также гнусавя и говоря как будто с немецким акцентом, она повернулась к Попову. — Хорошо вели себя сегодня? — Право, хватит, — он тряхнул газетой, но выглядел скорее счастливым, чем недовольным, что полностью расходилось со словами, — ты прекрасно подражаешь фрау Кати, но я сыт ею по горло. Немецкая гувернантка била меня по пальцам, если я пачкал их чернилами. Арсений говорил тихо, будто поясняя только Антону, даже голову чуть склонил в его сторону. Оксана фыркнула и, подумав, улеглась на плечо к Макару. Антон в этот момент даже позавидовал её простоте — утомилась и прилегла. Ему бы так же, но куда там. Эд у окна поёрзал немного и замер. Другие пассажиры переговаривались, кто-то таращился на пейзаж, девушки вышивали или вязали, и в целом атмосфера была более чем спокойной. Антон откинулся на сиденье, устраиваясь поудобней, и заснул — он плохо спал этой ночью. ~ Эд знал, что курить прямо в вагоне было запрещено, а до ближайшей станции оставалось ещё не меньше получаса размеренного хода. Однако желание выкурить папиросу тоже не отпускало, противным зудом отдаваясь в горле. Арсений перешёл от раздела о новостях технического прогресса к криминальной хронике, а от неё уже к разделу поиска супруга и компаньона для совместного досуга. Не то чтобы Выграновский за ним следил, просто граф раскрыл свою газету так широко, что не заметить было невозможно. Ещё и Шастун, вытянув длиннющие ноги, спал, сукин сын. Вот же, он и стоя может наверняка. Как конь. Эта мысль развеселила Эда, и он тут же широко улыбнулся. Желание затянуться чуть отступило, но не исчезло. Факир посмотрел сквозь стекло на поля, мимо которых они проезжали. Потёр обожжённые пальцы. Кожа там была нежной и чуть саднила при каждом прикосновении, но эта боль отвлекала. Далеко впереди угадывался поворот на мост. Захватывающее должно быть зрелище: навесной мост проложили прямо поперёк каньона, оставшегося от какой-то речушки, но при этом довольно глубокого. Получалось, что ехать будут практически по воздуху. Железные перекрытия были воздушные, призрачные. Выграновский немного опасался призраков и потому передёрнул плечами. Отвернулся от запылённого окна, осмотрел попутчиков. Залитый солнечным светом вагон как будто дремал, как дед на крыльце. Пользуясь случаем, Эд легонько тронул Арсения за колено и, отметив, как у того довольно покраснели скулы, показал жестом, что хочет подняться. Граф тут же подобрался, давая пройти мимо. Выграновский выскользнул из их ряда, прошёл до конца вагона и, раскрыв дверь, шагнул в следующий. Ветер приятно трепал одежду и лизал лицо. Куда более тёплый в материковой части, он стал ласковым, как лабрадор. Даже захотелось остаться, постоять вот так, бесцельно между вагонами, подышать и посмотреть вокруг. Но если его застанут, могут быть проблемы. Поэтому он рванул дверь на себя и тут же очутился в другом вагоне, таком же, какой был у них, доверху набитом людьми. Спертый воздух делал его как будто темнее и меньше, словно зашёл не в поезд, а в курятник. Неприятное ощущение лишь усилилось от вида господина в шляпе с пером. Эдуард не был большим ценителем моды, но даже ему это показалось вульгарным — не в Альпах, чтобы носить такие украшения. Он протиснулся по узкому ходу между лавок и выскользнул на улицу. Всё это повторилось ещё дважды, пока он не оказался в одном вагоне с лошадьми. Благородные животные стояли в узких стойлах, но при виде него сразу встрепенулись, а пегая кобыла нервно заржала и даже ударила копытом в перегородку. Раздался сухой деревянный звук. Эд ухмыльнулся. Он достал папиросу из-за уха, чиркнул спичкой и закурил. Уселся прямо тут, на мешок ячменя или ещё чего и, глядя в умные тёмные глаза ближайшей лошади, от души затянулся. ~ Как только узкая спина факира исчезла, скрытая дверью, Арсений сложил газету и брезгливо вытер руки платком. Обычно газет он не читал, потому что они пачкали пальцы и душу. В них было не так много правды, как ему бы того хотелось, и ещё меньше эстетики. Он поднял голову и не смог сдержать улыбки — Оксана, прикрыв глаза, положила головку на плечо Сергея, а тот, хмурясь, делал вид, что недоволен соседством, но яркий, даже жгучий, румянец на смуглой коже выдавал циркача с головой. Стало немного не по себе, как будто он за ними подглядывал. Стремясь стряхнуть это ощущение, Арсений посмотрел на Антона. Тот явно крепко спал, вытянув ноги в проход и сложив на груди руки. Одет сегодня Шастун был особенно тщательно, прямо загляденье. Жилет из расшитого атласа отлично подчёркивал фигуру, а костюм из серого твида смотрелся одновременно просто и элегантно. Граф невольно задумался. Когда они только познакомились, он уже выступал в цирке и был звездой. Это было не так уж давно, не более двух лет назад. Шастун тогда появился на пороге их меблированных комнат в компании Паши. Воля привёл его познакомить с артистами, и Арсений даже испугался немного. В светлых глазах мальчишки угадывалась несгибаемая воля, а вся поза говорила о готовности отстаивать своё право на жизнь и на счастье. Это встряхнуло графа, не привыкшего к такого рода испытаниям. В детстве, пока была жива матушка, всё было хорошо. Гувернантки и гувернёры обучали молодого графа математике, музыке, географии, французскому и письму. Он жил как в раю. Их дом в Сарафаново был одним из самых красивых особняков России. Отец часто брал маленького Арсения Сергеевича с собой в Петербург и Москву. А потом маменька стала бледнеть, хиреть и в какой-то момент слегла, да так и не поднялась уже — у неё была чахотка. Отец запил, стал играть и умудрился проиграть состояние. Он стал бить Арсения, распустил слуг, оскотинился. И в какой-то момент продал сына на конюшню за свои долги. Ему, бывшему дворянину, была безразлична судьба отпрыска. Арсению собственная судьба тоже была безразлична. Он работал от рассвета и до глубоких сумерек, до кровавых волдырей на ладонях, когда на пороге конюшни появился Шеминов. Он выкупил графского сына, привёз в цирк и, познакомив с Фроловой, поставил его выступать, научил всему. Поэтому, увидев Шастуна, Арсений так сильно удивился. Он никак не мог понять этой всепоглощающей жажды жизни, буквально кипевшей в Антоне. Тот, хоть и не умел читать, оказался смышлёным, даже умным. Он тянулся к новому, легко брался за всякую работу и нередко восхищал графа своими талантами, каких было не счесть. Так, например, Шастун умел оглушительно свистеть. Арсений поднял глаза и вздрогнул — прямо на него, ещё осоловело, пьяно со сна смотрел Антон. Он улыбнулся широко и, сунув руку в карман штанов, вынул оттуда бархатный мешочек. — Вот, — прошептал Шаст, сделав момент ещё более интимным. — Хотел поздравить тебя с успешным окончанием гастролей. Арсений протянул руку, коснулся кончиками пальцев тёплой ткани, надеясь понять на ощупь, что же внутри. Антон внимательно следил за ним, чуть прикрыв глаза. Светлые ресницы его немного выгорели на солнце и, пронизанные лучами, светились, как у ангела. Граф взял подарок, наклонил мешочек, и на ладонь выпала тяжёлая, серебряная брошь для шейного платка. Он в недоумении поднял брови, глядя на её грани. Украшенная сапфирами, она была великолепна. И дорога. Арсений нахмурился, посмотрел на Антона. Тот замер, казалось, даже не дышал. — Вы поэтому с Макаром уезжали по ночам? Ты где-то работал, чтобы купить её? — Попову очень не хотелось думать, что Антон и Илья просто кого-то ограбили, пользуясь явным преимуществом в физической силе. Однако такой вариант он не мог полностью исключить, особенно учитывая, что оба циркача отлучались строго вместе. ~ Антон посмотрел в лицо Арсения, скорее бледное и растерянное, чем счастливое, как в его мечтах, и почувствовал странную пустоту под рёбрами. Он много трудился, отчаянно экономил и смог позволить себе лишь такую мелочь, как серебряная брошь, а графу, судя по всему, она даже не понравилась. — Я не работаю нигде, кроме цирка. Просто нашёл способ купить. Думал, тебе понравится. Очень камни на глаза твои похожи. Попов несмело улыбнулся. Больше напоминало тень улыбки, чем её настоящую, светлую, которую всякий раз, как видел, Антон хотел сначала повторить, а после поцеловать. — Спасибо, мне нравится, — хрипло отозвался Арсений и пожал его руку. Собственная ладонь показалась невероятно горячей на контрасте с прохладной графской, и Антон почувствовал смущение от самого себя. Снова вспотели ладони, снова они похолодели от волнения. Он насухо сглотнул и ободряюще улыбнулся графу. — Позволишь? Я помогу нацепить. — Надеть, Антон, — чуть занудно отозвался Арсений, но голову всё равно приподнял, позволил закрепить края шёлкового платка. Антон наклонился чуть ниже, вдохнул хвойный аромат парфюма и едва слышный запах пота самого Арса, позволил себе крамольную мысль о том, как мог бы целовать эту мраморную шею, терзать губами выступающий кадык, оставить яркий след от поцелуя. Закрепив украшение, Шастун не торопился отодвигаться. Напротив, он поднял голову, заглянул графу в глаза и только после того, как Арсений посмотрел в ответ, уселся ровно. Попов задумчиво коснулся броши рукой и, посидев так немного, положил свою голову Антону на плечо. Тёплый, он тесно прижался боком, и стало так хорошо, так спокойно, что невольно захотелось, чтобы чёртов Эд сорвался, когда будет идти между вагонами. И плевать, что его растянет на многие вёрсты по равнине, лишь бы не приходил. Арсений здесь, а всё остальное хоть пропадом пропади. Шастун погладил Попова по гладко выбритой щеке и нахмурился: кожа под рукой была сухой и горячей. Он коснулся лба графа губами и тут же отпрянул — у Попова поднялась температура. Чёлка прилипла к мокрому лбу, а голову он так доверчиво уложил на плечо только оттого, что держать её стало сложно. Ехать предстояло весь день, и только к вечеру они должны были оказаться в нужном городе. — Так, Арс, давай я тебя уложу. Антон потянулся, расстегнул пуговицы жилета, в очередной раз прокляв привычку графа к позёрству. Или так нельзя было сказать? К ебени матери вырядился, как франт, а сам слёг. Наверняка ведь плохо стало не внезапно и можно было выбрать одежду попроще да поудобнее. Чувствуя, как закипает от злости кровь, Антон поднялся, пересел к окну и насилу уложил голову Арсения себе на колени. Пришлось занять место Эда, но, если тот хоть слово вякнет, Антон ему точно отрежет уши, всё равно факир ими не пользуется. Арсений прикрыл глаза и, судя по тому, как разгладилась морщинка на лбу, провалился в дрёму. Стараясь его не тревожить, Антон стянул свой пиджак и накинул на ноги Попова. Тот завозился, едва не навернулся с лавки, но Шаст его поймал, уложил обратно. Однако до скинутого на пол пиджака дотянуться уже не смог. Сергей, сидящий напротив, только потупил взгляд — Оксана спала, и тревожить её не хотелось. Ранний подъём всех их выбил из колеи, и артисты навёрстывали упущенное. Благо подошёл Эд. Без лишних слов он поднял пиджак и, глянув на Антона хмуро, аккуратно, даже бережно, поднял ноги Арса, присел, уложив их поверх своих, и накрыл пиджаком Антона. — Какого хера тут происходит? — очень тихо уточнил факир. ~ К вечеру Попову стало хуже, его била крупная дрожь, кожа покрылась испариной, а губы пересохли. Антон и Эд попеременно держали его голову, пока один из них бегал за водой в вагон ресторан или менял платок на лбу болезного. Шеминову они не признавались до последнего. В итоге Стас всё увидел сам и раскричался бы неминуемо, если бы не риск разбудить Арсения. Поручив заботу о нём Оксане, которая и без понуканий крутилась рядом с партнёром, он ушёл. Вызвать врача прямо с поезда не было никакой возможности, а порошка от температуры ни у кого не оказалось. Обычно циркачи не болели и относились к предосторожностям такого рода снисходительно-равнодушно. Когда поезд наконец, пыхтя и извергая в воздух клубы дыма, въехал под стеклянные своды вокзала, Эд вздохнул спокойнее. Впереди их ожидала поездка в то место, где будет выступление и уход за Арсом. Стас ещё утром говорил, что у всех будет ровно два дня на то, чтобы посмотреть город и отдохнуть, после чего снова начнутся репетиции и выступления. В вагон, качая бёдрами, как греческая нимфа, вошла Ляйсан. Она, чуть прищурившись, посмотрела на Попова, потрогала его лоб, зачем-то шею и грудь и, поджав губы, кивнула Илье. — Возьми его на руки и отнеси в экипаж. Граф поедет со мной. Антон, позаботься о вещах Арсения. Остальные — нужно будет помочь с разгрузкой наших вещей. Илья скоро к вам присоединится, — она очаровательно улыбнулась и, проскользнув мимо силача, вышла из вагона. Макар, не задавая лишних вопросов, аккуратно, будто Попов был фарфоровым, взял его на руки и понёс прочь. В груди что-то неприятно перевернулось и заныло. Выграновский отстранённо подумал, что как-то так ощущается ревность. Он несколько иначе представлял себе всё путешествие и его окончание. Но вместо того, чтобы наматывать на кулак сопли по несбывшемуся, он схватил свой чемодан, пожитки графа и, сверкнув глазами на замершего Шастуна, попёр из вагона. Впереди было до пизды работы — чем раньше начнёт, тем раньше закончит и увидит Арса. ~ Злой как чёрт, Эд поправил свою кепку и, закатав рукава, принял очередной ящик. Несмотря на свою внешнюю хрупкость, он обладал впечатляющей для такого лёгкого человека силой. И то, что Серёга и Поз носили вдвоём, он таскал один. — Пупок-то не развяжется? — осведомился Макар. Он только что поставил тяжёлый тюк с красным сукном, служащим ареной, на мощённый булыжниками пол вокзала и, усевшись прямо на него, прикурил. Рядом, косясь на них, стояли два джентльмена. Не иначе как влиятельные земледельцы, решил Эд и, вытянув сигарету из-за уха, тоже закурил. — Не всем быть, как ты, огромными, — огрызнулся он по привычке, но без злобы и потянул горький дым. Макар всем был как старший брат. Какие бы распри не терзали цирк, он был выше этого неизменно. Несмотря на то, что Выграновский всех, кроме Арсения, дичился, для Ильи этого как будто не существовало. Он был вне любой градации, делал, что считал нужным, и общался со всеми легко, играючи. Точно подковы гнул. — Да я же не со зла. Просто опасаюсь, как бы ты не надорвался. Нам ещё выступать. — Я сюда не ебалом торговать пришёл, знаю что к чему, — никак не мог остановиться Эд. Умом он понимал, что Макар последний человек, который станет его задирать, но въевшаяся в него почище второй натуры привычка скалиться не давала расслабиться ни на секунду. Он привык, что все вокруг только и делают, что строят козни, хотят ограбить или убить. Так было в его родном, так же было и во всех следующих городах. И в этом грёбаном цирке не могло быть иначе. Они все только строили из себя большую разномастную семью по-своему несчастных людей. На деле и Паша, и Стас тянули с них деньги, Макар и Шастун трахались с Кузнецовой, Серёга был очарован легкотелой гимнасткой, которая, как знать, сохла по Арсу, но не признавалась в этом даже себе. А может, отвечала взаимностью Серёге. О том, кем был Грабо и чем он жил, Эд предпочитал не думать, каждый раз начиная по-ишачьи ржать с выражения «чужая душа потёмки», применённого к их тёмной лошадке. Желая как-то сгладить общее впечатление, Эд улыбнулся Макару. Вышло натянуто и слабо, но это было всяко лучше, чем делать вид, что они вообще совсем чужие друг другу. В конце концов, силач был одним из немногих, у кого не было никаких секретов. Разве что тот один, поделённый на двоих с Антоном. ~ В голове всё плыло. Тело ныло, охваченное лихорадкой, а во рту было одновременно гадко и сухо. Арсений открыл глаза. Перед ним оказалось лицо Ляйсан. Она участливо сменила платок на его лбу на свежий и, расправив второй, принялась им потряхивать, чтобы немного остудить. — Ну что, пришёл в себя? — голос Паши звучал как через вату. Глаза болели, и перевести взгляд оказалось чрезвычайно неприятно, но Арсений сделал над собой усилие и всё-таки посмотрел на фокусника. Тот выглядел великолепно. Новый костюм из синей шерсти сидел как влитой на тощей фигуре Воли, а яркий атласный галстук небесного оттенка придавал его образу некоторый лоск. Самое то для делового человека, каким Павел по сути своей и являлся. — Да, — прохрипел горлом Арс, — воды. Ляйсан тут же поднесла к его губам фляжку, но не с водой, как надеялся акробат, а с виски. Напиток обжёг рот и хлынул горячей волной вниз по пищеводу, тут же согрев желудок. И без того было жарко, а стало ещё хуже. Он потянул шейный платок, намереваясь его снять, наткнулся слабыми пальцами на брошь и замер поражённо. Этот подарок напомнил об утреннем разговоре. Таком же неловком, как сам Шастун. Удивительно, как он со своих ходулей не падал. Порой Арсению казалось, что Антону собственными ногами сложно управлять, не говоря уже о чём-либо ещё более сложном. Но каждый раз, выходя на арену цирка, он неизменно поражал зрителей, веселил их, если играл в дуэте с клоунами или Полтиной, и ни разу не упал, не выдал своего секрета. Вместе с алкогольным теплом внутри свернулось что-то ещё. Мягкой кошкой надавив на лёгкие, какое-то непонятное чувство замерло в груди, и, отмахнувшись от ощущений, Арсений прикрыл глаза. Ему нужны были силы. ~ Антон поднял голову и едва смог удержать рот закрытым. Когда он узнал, куда именно предстоит ехать, то не мог даже помыслить о таком. Прямо перед ним, открыв двери, располагался бывший музей, а теперь их новый дом. Стас снял его на целый сезон, вложив много денег не только в саму аренду, но и в рекламу — судя по тканевым плакатам, растянутым прямо на стенах, об их приезде было заранее известно. С полотнищ на него смотрел Арсений, обнимая Оксану за талию и держась одной рукой за канат, Эд со своими татуировками на лице, Макар с конём на плечах и Ляйсан, оседлавшая тигра. Ноги ослабели, но он усилием воли заставил себя стоять прямо. Ещё ни разу их цирк не выступал в настоящем здании, ни разу к ним не приходили вот так, через двери с золочёными ручками. Неизменно они выступали под куполом, откинув часть полога, приглашали любопытных поглазеть. А теперь это выглядело как нечто совсем иного толка. Даже материться казалось излишним. Он одёрнул свой пиджак, в душе очень порадовавшись, что сменил вечный образ рабочего на более благородный, и уверенно шагнул внутрь. Здесь, под крышей, а не под куполом, было всё совсем иначе. Пройдя через холл с самым настоящим гардеробом, он очутился в небольшой буфетной зоне. Сейчас здесь никого не было, и витрины ещё были затянуты паутиной, но стойки уже протёрли от пыли, а столики составили в кучу в углу. В широком основном зале стояли самые настоящие кресла. Не те лавки, к каким привыкли и актёры, и зрители, а мягкие, обтянутые, пусть и потёртым, но всё же бархатом сиденья с подлокотниками и спинками. Оглушённый увиденным, он стоял не шевелясь. Впереди раскинулось пустое пространство будущей сцены. Он уже мог представить, как всё будет: при помощи старого полога они задрапируют кулисы, растянут канаты и трапеции под высокими сводами, а вот на той самой балке можно будет закрепить ленты для танца Оксаны. Воспоминания об акробатах вернули Антона в реальность и, подхватив свой чемодан, — он даже не заметил, как поставил его на пол, — Шастун уверенно направился в другую часть дома — в северном крыле находились жилые комнаты, поделённые между артистами. Он толкнул дверь, заглянул внутрь и не смог сдержать улыбки — на одной из трёх кроватей, стоящих в комнате, лежал Арсений. Судя по всему, его уже раздели, вынув из узкого костюма, уложили в постель. Утяшева, коротко глянув на прибывшего, аккуратно провела рукой по влажной щеке Попова и поднялась. — Хорошо, что ты уже здесь. Вот, — она вложила тряпицу Антону в руку, — меняй воду так, чтобы она была прохладной, это поможет унять лихорадку. Если потребуется, поменяй ему бельё. Давай пить каждый раз, как он просит или просыпается. Можешь налить виски, но лучше воду, недавно я уже давала ему крепкого. Он ничего не ел, на ужин принесут бульон. Следи, чтобы ему было не слишком жарко, и не давай замёрзнуть. К вам присоединится Выграновский, так что ночью будете по очереди следить за графом. Если что-то понадобится, то я на первом этаже, в комнате с синей дверью. Я послала за врачом, но он ответил, что придёт утром. Понял меня? Она выразительно выгнула точёную бровь. Несмотря на миловидное личико, Ляйсан была довольно крутой по своей натуре женщиной, так что Антон, не споря, кивнул. Тем более ничего непонятного она не говорила. Ляся, как её называл Паша, скользнула мимо и тихонько, наверное, чтобы не потревожить Арса, прикрыла за собой дверь. После дня, проведённого в вагоне и метаниях у больного, Шастуну очень хотелось помыться, но между заботой об Арсении и личным комфортом он всё чаще выбирал первое. Поэтому, сбросив с себя одежду и аккуратно сложив её на стуле, он переоделся в ношеные коричневые штаны и свободную рубаху и уселся на край кровати. Арс открыл глаза, несколько долгих секунд он устало моргал, едва поднимая тяжелые веки, и, наконец задержав на его лице взгляд, слабо улыбнулся. — Антон, — прошелестел он и прикрыл глаза, — как я рад тебя видеть. Лицо Попова расслабилось, а улыбка стала похожей на ангельскую. Не то чтобы Антон видел ангелов, или на православных иконах они улыбались. Напротив, Арсений даже в болезни был каким-то нездешним, будто не принадлежащим ни этому миру, ни этой эпохе. Рождённый и выросший в России, он был похож на готического ангела, какого Шастун видел в одной из церквей. Он стоял в глубокой нише в саду и, глядя перед собой, держал в одной руке меч, клинком упёртый в землю, а второй рукой прижимал к груди голубку. Выражение лица у него было умиротворённое. Антон не знал латыни, так что не смог прочитать, что было написано на позеленевшей от времени медной табличке, но был уверен, что это ангел, — у него за спиной была пара белоснежных крыльев. Антон не сдержался и, склонившись, поцеловал Арса во влажный лоб. Когда облизнулся, губы были солёными. Закатав рукава, Шаст взял таз и вышел из комнаты. Пока было непонятно, где здесь что и куда вообще идти, так что, поймав Серёжу, он попросил его о помощи. Вместе с Матвиенко поменял воду в тазу на холодную, добыл ещё одно полотенце и чайник горячей воды. — Неси всё это на второй этаж, я сейчас приду, — кивнул Антон. Сам он зашёл на кухню, которую безошибочно нашёл по запаху жареного лука. Куда бы они ни приезжали, русская кухня была с ними, и без этого овоща не обходилось. Арсений часто брезгливо морщил нос, но ел всё равно, а иногда даже хвалил стряпню, если знал, что к ней приложила руку Оксана. Вот и сейчас, встретив его напарницу здесь, Антон ни разу не удивился. — Оксан, можно тебя на пару слов? Фролова, вытерев руки о фартук, подошла ближе и подняла голову — при его росте так делал почти каждый. — Можешь, пожалуйста, помять немного картошки варёной в бульон для Арса? Боюсь, что совсем пустой ему не даст достаточно сил. Хорошо? — Конечно, всё сделаю, не волнуйся. Могу ещё сливок добавить. — Нет, как бы плохо не стало от такого, давай просто куриный, — улыбнулся Антон и пошёл обратно. Когда он поднялся, Арсений уже не спал. Он тихонько беседовал с Сергеем о поездке. — А потом Эда чуть не сняли с поезда, потому что он поджёг вагон с лошадьми, — размахивая руками, рассказывал клоун. Антон хмыкнул. Матвиенко преувеличивал. Выграновскому правда не хватило мозгов дождаться остановки, и он действительно закурил прямо в вагоне, где перевозили лошадей, а те, почуяв запах дыма, переполошились. Но всю историю они узнали от самого виновника торжества, а вовсе не от вагоновожатого, как сейчас это преподносил Серёга. — Так, ну хватит. Ему нельзя волноваться. — И смеяться, да? — передразнил Матвиенко, и Шастун невольно улыбнулся. Было в этом неотёсанном коротышке что-то притягательное. Незаметное вначале, оно понемногу показывалось, как блеск золотого самородка в куче грязи. Шаст не стал ничего говорить, сел на низкий табурет и, ополоснув платок, положил его Арсению на лоб. — Как ты? Мы волновались, — он осёкся. Сам не заметил, что привязал к себе и Попову Эда как что-то неотъемлемое, как будто они уже жили в этой странной, со всех возможных сторон противоестественной связи. Хватало того, что все они были мужчинами. Антона передёрнуло. Он нахмурился и ощутил себя будто лишним в этой комнате. Сразу стало морозно и вообще противно даже как-то. Сергей рассказал ещё пару забавных моментов их поездки, и когда только успел всё подметить, он же сдувал пылинки с Фроловой. Антон особенно не слушал, он занимался тем, что обтирал руки, ноги и грудь Арсения тёплой водой. Нательное и так было мокрым от пота, так что он его просто снял, переодев графа в короткие бриджи. Сергей смотрел, улыбался хитро, покручивал усы и, сказав, что он и Оксана волновались, поднялся. — Пожалуй, прислушаюсь к мнению Антона и дам тебе отдых. Поправляйся, нам без тебя никуда, ты же знаешь, — он тепло улыбнулся и, пожав руку Шастуна, вышел, тихонько прикрыл дверь. Улыбка на лице Арса тут же угасла, и он устало прикрыл глаза. — Не знал, что вы дружите, — пробормотал Антон. Ему было неловко за своё замечание и за всё остальное тоже. Как будто наломал дров и сидел теперь на этой куче, не зная, что делать. — Я общаюсь со всеми в цирке и знаю больше, чем может показаться, — голос графа звучал чуть громче шёпота. Он ещё сильнее побледнел, на коже выступил пот. Антон аккуратно, стараясь почти не касаться, стёр его, поменял платок на лбу. — А Серёже слишком нравится Оксана. Он думает, наверное, что я могу как-то повлиять на её выбор. Либо испытывает ко мне странную привязанность, природа которой мне не понятна совсем. Возможно, ему нравлюсь не я сам, а тот образ дворянина, опустившегося на социальное дно, вставшего с ним на одну ступень, ставшего равным. Это вполне может поднимать Серёжу в своих собственных глазах. Не буду лукавить, я не так хорошо разбираюсь в людях, как мне бы того хотелось. Под конец тирады он явно выбился из сил и произносил каждое слово как бы в отрыве от предыдущих, делая внушительные паузы. Шастун похолодел. Он посмотрел на спокойное сейчас лицо Арсения, пытаясь угадать, знает ли он что-нибудь об Ирине. Угадать не получилось. — Жратву заказывали? — Даже если бы Эд каким-то чудом научится говорить фальцетом, его лексикон было не спасти. Факир ввалился в комнату спиной вперёд, в руках у него была чашка супа, а в зубах зажата горбушка. Единственное, что порадовало во всей этой ситуации, — это предусмотрительность Оксаны, завернувшей хлеб в салфетку. С Выграновского сталось бы принести еду буквально в клюве. Мозгов у него как у утки. — Да, спасибо, что принёс. Поставь на столе, я сам покормлю Арсения. — Антон начинал ощущать, как понемногу тяжелеет голова. Ещё немного и начнёт болеть, наверное, на погоду. — Слышь, я сам могу, — огрызнулся Выграновский и, поставив тарелку на стол, повернулся. Узелок с хлебом, зажатый в зубах, сводил весь эффект на нет. Шастун не удержался и улыбнулся. — Не сомневаюсь, что поесть ты и сам можешь, за Арсением буду ухаживать я, — спокойно, но твёрдо отозвался Шаст. Все эти игры с перетягиванием одеяла начали его утомлять. — Много на себя берёшь, Антош, — выплюнул Эд. Он уже освободил рот от ноши и мог сквернословить в полную силу. Шаст набычился. Он почувствовал, как сами собой сжимаются кулаки, как подбородок сам тянется к груди, как учащается дыхание: тело, привыкшее к дракам и бесконечной борьбе за выживание, реагировало даже быстрее, чем голова. Однако махать кулаками, да ещё и рядом с графом, было идеей не из лучших, и тот, кто умнее, должен был уступить. Антон подозревал, что его широкий жест Арс не запомнит, а вот драку скорее всего да, так что, выдохнув, он отвернулся — пусть делает что хочет, лишь бы не ошпарил Арсения. Освободившись от обязанностей сиделки, Антон быстро расстелил постель, бросая иногда взгляды на Эда, который принялся кудахтать над Поповым, и, подхватив полотенце и свежую рубаху, вышел из комнаты. ~ Оставшись наедине с Поповым, Выграновский позволил себе улыбнуться. Он обеспокоенно потрогал горячий лоб акробата, цокнул языком и бесполезно потёр одну руку другой. Эта привычка как бы качать руку, словно она была ребёнком, появилась у Эда давно, ещё лет в десять, когда он первый раз её сломал. Боль в тот раз ошеломила и запомнилась навсегда. А вот последующие разы он уже помнил едва ли. И так было со всем — только первый опыт врезался в память, вгрызался в неё голодным псом. Арс был у факира первым. Он был первым, кто действительно понравился. И сейчас, аккуратно кормя Попова с ложки, он смотрел на него и внутри умилялся, хотя виду старался не подавать, показушно хмуря лицо. — Тебе не по душе господин Шастун? — еле слышно поинтересовался Арсений. Он поднял свои невероятные глаза и внимательно посмотрел на Эда. Заглянул, казалось, прямо в душу. Которой, по скромному мнению большинства, у Выграновского не было по определению. Выглядел он как самый настоящий демон и возился с огнём, какая уж тут душа. — Да нет, с чего бы? — бодро соврал Эд и надул губы. Это вышло непроизвольно, он бы и не заметил, но Попов рассмеялся и жестом показал на свои. — Ты с ним каждый раз норовишь огрызнуться. Будто влюблён в Антошу. Ласковая форма имени, произнесённая любимым голосом неприятно резанула по нутру. Эд сжал ложку до побелевших костяшек. — Скажете тоже, ваше сиятельство, я и влюблён в него. Что за вздор? — он говорил это с апломбом, старательно пародируя Волю. Тот любил порой цепляться к графу и болтать с ним на хранцузском. У Эда от этого языка свой во рту немел и не двигался, а уши начинало скручивать, до того он был певучий и противный. Вот немецкую речь факир мог слушать бесконечно, особенно из уст Арсения, который даже рубленый и грубый язык мог сделать очаровательно бархатным. — Значит, показалось, — удовлетворенно отозвался Арсений и, приподнявшись на руках, сел прямее. — Давай мне тарелку, думаю, я могу сам. Эд пытливо осмотрел его подрагивающие руки, бледное лицо, скользнул взглядом по ключицам и, ощущая, как жар из груди медленно начал разливаться всё ниже, затапливая всё тело и концентрируясь в паху, нехотя протянул тарелку. Он очень надеялся, что его сиятельство не обгадятся. Арс, приняв суп, стал есть сам. У него тряслись руки, и он пролил немного бульона, но в целом всё было не так страшно. Убедившись, что помощь больше не нужна, Эд тоже поднялся и стал раздеваться прямо здесь. Он совершенно не стеснялся наготы, часто выступая почти в чём мать родила. Он отвернулся от Попова, стянул рубаху, спустил штаны, оставшись только в коротком исподнем. ~ Крылья, замерев, лежали на лопатках. Они были синюшные, не такие яркие, как татуировки на коленях, — их Эд сделал совсем недавно, и рисунок был ещё немного выпуклым. Арсений знал: он как-то ночью гладил Выграновского, пока тот спал. Изучал каждый его выступ, каждый сустав тощего, но невероятно сильного тела. Тугие мышцы, выпирающие кости, натянутые жилы. Эд был весь как тетива. Только тронь — запоёт. А стоит потянуть, может больно обжечь, так что стоило позаботиться о том, чтобы надеть крагу*. Арс облизнулся и стал водить ложкой по дну тарелки, поднимая в прозрачном бульоне мутноватую картофельную взвесь. Есть совсем не хотелось, напротив, его противно мутило, а голова была тяжёлой. Он опустил её на подушку, уставился в тарелку. Эд, переодевшись, уселся котом на край кровати, заглянул в лицо — воплощённая забота. — Тебе плохо? Помочь чем-то? — Нет, просто постарайтесь не кричать, когда Антон вернётся. Сейчас доем и хочу отдохнуть. Попов немного кривил душой. Отдохнуть, а лучше сразу помереть хотелось прямо сейчас. Температура делала тело вялым, а мысли раскалёнными и вёрткими — ни одну не удавалось додумать до конца. Сколько он так просидел, сказать граф не смог бы. Просто в какой-то момент уже прохладный суп Выграновский вытащил у него из рук и стал аккуратно укладывать его сиятельство. Молча потянул за лодыжки, пустив под одеяло прохладный воздух. Несмотря на то, что в комнате топили, для горящего в температуре Арсения это казалось недостаточным. Он капризно подтянул ноги к груди и, мыча, отвернулся. Закрыл глаза, тут же забываясь тяжёлым сном. ~ Когда Антон вошёл в комнату, свет уже был погашен, но шторы никто не задёрнул, и льющегося с улицы света фонарей хватало, чтобы ничего не своротить по дороге к своей кровати. Видимо, провозился слишком долго. Он положил свои вещи рядом с крайней от двери кроватью и осмотрелся. Вторая койка была пуста, а на средней вдвоём, едва не падая, теснились Арсений и Эд. Зрелище было бы трогательным, если бы так не бесило. Пару раз выдохнув, Шаст подошёл к факиру и потряс его за плечо. Оказалось, что Эд не спит: слишком быстро открыл глаза, и взгляд совсем не сонный. Жестами Антон показал ему, что просит встать. Нехотя Эд поднялся. Абсолютно голый. Полувозбуждённый член качнулся, вновь поднимая со дна только успокоившуюся злость, словно ил в воде. Кивнул головой, как бы спрашивая, чего нужно. И Антон, взяв сигареты, поманил его на выход. Эд надел штаны прямо так, грубой тканью к коже, влез в рубаху и пошёл следом. Тихо, как воры, они скользнули по этажу мимо дверей и вышли на небольшой балкончик. Антон достал сигарету себе и тут же протянул портсигар Эду. Тот задрал подбородок, но сигарету взял. Закурили. — Предлагаю сдвинуть кровати и положить матрасы поперёк. Трёх как раз должно хватить, чтобы мы не попадали между коек. Можно ещё дополнительно стянуть ремнями, мало ли. Выграновский облизнулся, посмотрел куда-то в даль. Знай его Антон меньше, решил бы, что думает. Между тем факир затянулся, снова провёл языком по губам и кивнул. Было видно, как ему не нравится эта идея, но спорить отчего-то он не стал. И Шастун, покрутив кольцо на безымянном пальце, нехотя произнёс: — Я не собираюсь у тебя его отнимать. Дай Арсению самому решить, с кем из нас он хочет быть. Эд улыбнулся как-то обречённо, а когда поднял взгляд, то выглядел скорее весело. Он затянулся, щурясь, похлопал Антона по плечу, но так ничего и не ответил. В итоге раздобыть ремни было не таким сложным делом, как Антон полагал, — пара старых нашлась у Шеминова и Воли, а два других они пожертвовали сами. Койки оказались тяжелее, чем были на вид, но всё равно их удалось перенести вдвоём. Просить Макара о помощи казалось и странным, и лишним: он устал ничуть не меньше остальных и точно так же нуждался в отдыхе. Ставя койку рядом с Арсеньевой, Антон случайно опустил ножку себе на ногу, зашипел недовольно, дёрнул вверх и тут же аккуратно поставил на пол, убрав стопу. — Всё нормально, — как мог тихо произнёс он, жестом останавливая Эда. Арс спал, свернувшись калачиком под двумя одеялами. Его знобило, и каждый раз, стоило взглянуть, сердце Антона обливалось кровью. Он начинал злиться на врача. Раз уж выбрал такую профессию, то должен был бы в любой момент готов бежать к больному, а не нежить кости на перине. Но глас разума возражал, что в таком ритме врач сам долго не протянет, а у Попова банальная простуда. Когда с перестановкой мебели и креплением было покончено, Антон подтянул Арса к краю и, подняв с постели, передал на руки Эду. Молча и быстро он перевернул каждый матрас поперёк, сделав ложе более пригодным для сна. Проблемой оставались узкие одеяла, но и это можно было решить. Споро застелив всё простынями, Шаст помог положить проснувшегося графа обратно. — Не волнуйся, Арс, — прошептал он, помогая Эду накрыть акробата. — Мне хо-холодно, — дробно стуча зубами, Арсений вцепился в ворот рубашки Антона, заглянул ему в глаза. Болезненный румянец во всю щёку делал его ещё привлекательнее, и сейчас совершенно некстати Антон подумал, что очень хочет поцеловать приоткрытые губы. Выграновский его опередил — он скинул с себя всё и запрыгнул под одеяло, притянул к себе зябнущего Попова, мягко взял его ладони в свои, подышал, согревая. Шастун сжал зубы, изо всех сил стараясь не ревновать. То, как Арсений и Эд смотрелись вдвоём, вызывало неприятные ощущения, но больше не злило. Скорее Антон стал находить в этом странную эстетику. Выграновский рядом с графом полностью менялся, становясь ласковым, как щенок. Благо не лез лизать лицо. Хотя кто знает. Антон улыбнулся этой мысли и тоже разделся, лёг под одеяло, с упоением отметил, как к нему тут же прильнул Арсений. Тот, зажатый между их телами, мелко вздрагивал. Он уткнулся холодным кончиком носа в шею Антону, обнял его одной рукой и затих наконец, судорожно вздрагивая лишь иногда. Сон не шёл. Всё время казалось, что за дверью кто-то ходит. Не хватало привычной скученности, сплочённости. Много раз, засыпая зажатым между Макаром и Грабо, Шастун мечтал о собственном доме, об отдельной комнате или хотя бы об отдельной койке. И сейчас, получив то, чего никогда и не видел, — в детстве приходилось ютиться с братьями и сёстрами, родными и не очень — он ощущал себя странно, потому что отказался от этого даже не думая. Тихое сопение Арса и Эда сливалось в успокаивающий звук, привычный, знакомый. Он приподнялся на локте, посмотрел на спящего факира. Тот лежал, ткнувшись Арсу в шею сзади. Он обвился вокруг акробата, обмотал его собой. Насколько Антон мог почувствовать, они ещё и ногами сплелись. Кто бы мог подумать. Несколько огорчённый такой почти сказочной близостью, он улёгся обратно. Арсений сонно придвинулся ближе, вжался в него, обнял снова. Эд сзади, судя по всему почуяв, что Попов уполз, тоже придвинулся. Места начинало не хватать, хотя физически они без труда могли бы поместиться и на двух кроватях. Решив, что такими темпами они сживут его с постели, Шаст обнял Арсения, поправил на нём все одеяла и затих, провалился наконец в сон. ~ Когда Эд открыл глаза, в окно уже светило солнце. В комнате было прохладно. Выскочив из тёплого кокона, он споро оделся, матеря самого себя на все лады за то, что в спешке бросил одежду прямо на пол, подкинул дров в печь — к пробуждению Арсения стоило натопить. Уходя, он раскрыл Шастуна и выскочил из комнаты, не желая вступать с ним в спор или спарринг. В ванной комнате обнаружились дамы. Сбившись в пёструю стайку, они тихонько щебетали о чём-то своём, отвлечённом и возвышенном, не иначе, потому что при приближении Выграновского стихли и присмирели. Даже бойкая Ляйсан, и та прикрыла рот и смерила его взглядом. — Чего уставился? Приходи через полчаса, как раз освободится помещение, — обрубила Ира и хлопнула деревянной дверью, едва не дав прямо по морде. Это было неприятно, но не критично. Почесав короткий ёжик волос, факир направился к кухне — желая узнать что будет сегодня на завтрак у него и у его сиятельства. Вскоре там нарисовался и Шастун. Видеть его было удивительно неприятно и волнительно одновременно. До странного спокойный, даже какой-то отстранённый со сна, он мог бы быть привлекательным, но был Антоном. Самое отвратительное имя, какое Выграновскому доводилось слышать. Хуже было только Стас, пожалуй. Он так задумался, что не сразу понял, почему прямо перед рожей вдруг оказался вырез чужой рубахи — несильно озабоченный приличиями, Шаст застегнул не все пуговицы и, проходя мимо, как-то странно смутил Эда. — Эй, ты курить? Зачем было вообще окликать Антона, осталось загадкой даже для самого факира. Наверное, это он от неожиданности. Длинный обернулся удивительно грациозно для такого угловатого парня, каким был Шастун. Он всегда так выглядел? Почему-то сейчас, после сна он казался до трогательного молодым. И свежим. Даже утренняя щетина и общий взъерошенный вид не портили впечатления. — Эйкать бате будешь своему. Я курить, — обрубил Антон и выскользнул из кухни. Эд, однако, слышал оскорбления и позаковыристее, так что проигнорировал услышанное и вывалился следом. Солнце, вставшее много раньше, чем они, успело нагреть каменный бок дома, и, прислонившись к нему, Эд прикрыл от удовольствия глаза, как кот. Он, не глядя, достал свой портсигар, сунул самокрутку в рот и прикурил от спички. — Хорошо как, — вместе с дымом выдохнул факир. Рядом шумно пнул камень Антон, но говорить ничего не стал. То ли обижался хуй пойми на что, то ли ещё что-то — Эду было безразлично. Он поднял голову, подставил лицо ласковым горячим лучам. Они, просвечивая веки насквозь, делали мир красноватым, мутным. Таким же, впрочем, непонятным, как и с раскрытыми глазами. — Арсу стало лучше, — уронил Антон. Слова двумя деревяшками упали в дорожную пыль и остались лежать. Трогать их не хотелось. Казалось, что между ними что-то сломалось. Раньше Шаст всё время следил за ним, будто не доверял и ждал подвоха, а теперь это пропало и этого будто не хватало. Выграновский угрюмо затянулся. О чём ещё можно было поговорить, он не знал да и не жаждал знать: наверху, как в башне, томился его Арсений. Их Арсений. Он сплюнул желтоватую от табака слюну, кинул под ноги сигарету и, затоптав, ушёл. ~ Врач оказался немолодым грузным мужчиной с щёткой седых усов под носом. Он осмотрел Арса, потрогал его живот, за ушами, заглянул в рот и послушал дыхание. Выглядел он при этом так, словно прикасается к какой-то мерзости — норовил тут же убрать руки, как только это становилось возможным, от предложения сесть отказался и велел открыть окно и принести таз для мытья рук. Эду он не понравился. Круглолицый и розовощёкий Генри Р. Миддлтон относился к циркачам как к ниггерам. Разумеется, встреча с Грабо его настроила ещё хуже, чем было до неё, но он не желал сидеть в своей клетке на чердаке и слонялся по всему дому, смущая цветную прислугу. Факир охренел, но им действительно наняли кухарку и горничную. Правда, последняя убирала только у Шеминова и четы фокусников, к прочим она не заходила и большую часть времени трещала с кухаркой, но это было уже сильно больше, чем обычно. Эд даже белым человеком себя почувствовал наконец. И тут этот Миддлтон. В какой-то момент, когда доктор выписывал с пренебрежительно оттопыренным мизинцем рецепт, Выграновский даже подумал, что если сейчас метнуть ему в голову снаряд для занятий жонглированием, то можно обеспечить большую шишку, но от шалости удержался — на него строго посмотрел Арсений. Как будто прочитал мысли и не желал выступать соучастником преступления. Хотя какое преступление, так, мелкая шалость. Ища чем бы себя занять, Эд обвёл взглядом комнату, осмотрел неразобранный багаж, смятые простыни на их кровати и пришёл к выводу, что мистер Генри Р. наверняка принял их за содомитов. Это почему-то рассмешило его. Стало любопытно, скажет ли что-нибудь уважаемый врач. Но тот, чиркнув что-то ещё на листке, прочитал Арсению рекомендации и, надев шляпу, отчалил за вознаграждением. Впрочем, его исчезновение мало кого взволновало. Выграновский, едва закрылась дверь, прыгнул на кровать, наклонился над Арсением и мягко, едва касаясь, поцеловал его в губы. Граф вяло улыбнулся ему, но от повторной ласки увернулся, подставив щёку. ~ — Эдуард, не дури. Возьми деньги и купи то, что здесь написано, пожалуйста. Антон, — он повернулся и посмотрел на Шастуна своим мутным взглядом, — ты же присмотришь за мной, пока он не вернётся? Интонация у Арса была полуутвердительная, но его это не задело. Антон кивнул только и подошёл к кровати. Присел на край. Он прикоснулся к горячему лбу рукой, погладил влажный висок и убрал руку. Сердце тут же зачастило в груди — от одного прикосновения к Попову хотелось выть и метаться. Он никак не мог свыкнуться с мыслью о том, что граф подпускает их обоих так близко, что можно коснуться рукой или даже поцеловать бледную, усыпанную родинками кожу. — Пить хочу, — хрипло произнёс Арсений. Голос его звучал устало и сонно, а ведь они только встали. Вниз спускались вместе. Эд, одетый как портовый грузчик, и Антон в домашнем. Когда за Выграновским закрылась дверь, а Марта принесла кувшин воды с кухни, Шастун увидел Макара. Широко улыбнулся и свистнул, привлекая внимание. — А, Антошка-картошка, — расплылся в улыбке силач. Он подошёл ближе, обнял Шаста за плечи и мягко повёл прочь. — Как поживает его сиятельство? — Жить будет. Как я понял, ему уже лучше. Эд вот за лекарствами побежал. — Это я понимаю, — Илья стал серьёзен, улыбка исчезла с лица, как будто её и не было. Между светлых бровей залегла глубокая складка. Он почесал бороду, всё так же приобнимая одной рукой Антона за плечо, и, не глядя ему в глаза, произнёс: — Я слышал, вы с графом любитесь. Не вопрос, а утверждение. И в голосе Ильи Антону послышалось что-то неприятное, как будто он провинился в чём или даже предал его. — Мне нравится Арсений, ты это знаешь. — Говорить о подобном вслух было не принято, но и таить не было никакого смысла — всё равно что таскать на шее кота в мешке. — Знаю-то я знаю, да Ира не рада. — Илья посмотрел прямо в глаза. Шастун о Кузнецовой не забывал, но и встречаться с ней уже не тянуло: плотские желания не шли ни в какое сравнение с возможностью быть с Арсом, и он этот шанс ни на что не променял бы. — Кабы чего не натворила она, я боюсь. Антон кивнул. Какой бы недалёкой ни была Ирина, дурой ей назвать язык не поворачивался. Она выживала в тех условиях, в которых другая, поглупее сгинула бы. А эта ничего, держалась. И сейчас она могла отомстить любовнику. О том, что они с графом любятся, знали и Паша, и Стас, не просто же так их поселили в одной комнате — детей не наделают, а остальное не их умов дело, так что Кузнецова зайдёт с другой стороны. Между лопаток щекотно скользнула капелька пота. Антон благодарно кивнул Макару и пошёл наверх. Прежде чем вернуться, он заглянул в комнату, отведённую для Иры. Места в музее было много, а девушек не так уж, так что каждой, как ни странно, досталась собственная комната. Та, что отвели Кузнецовой, находилась на втором этаже и была угловой. Сейчас, залитая солнечным светом, она казалась мастерской какого-то художника, скорее всего по имени Альберт. Мебель стояла скрытая простынями, снять которые Ира не удосужилась. Вдоль стен стояли картины — судя по всему, ранее здесь было хранилище или просто склад того, что не влезло в подвал. Антон перевёл взгляд на зеркало и встретился в отражении с Кузнецовой. Медленно прикрыл за собой дверь, внутренне готовый к чему угодно, кроме нормального разговора. — Ты уже знаешь? — Бог миловал, не слепая. — Она отложила расчёску, которой до этого гладила каштановые пряди волос и повернулась. Одетая в лёгкую сорочку, Ира была хороша собой. Если бы не бородка, то кто знает, как бы всё сложилось. — Будешь мне мешать? — Шастун, побойся Бога. Зачем мне это? Али ты думаешь, что стрючок твой так мне дорог? Я могу быть с Ильёй или ещё с кем, найду, где утешиться. Иди отсюда. — Она отвернулась и, кажется, потеряла всякий интерес к беседе. И от этой отстранённости было немного не по себе. Однако причин не верить ей на слово у Антона не было. Так что он развернулся и вышел. Арсений обнаружился в комнате в одиночестве. Он лежал, прикрыв глаза, и тяжело дышал. Одеяло на груди едва вздымалось — вдохи были короткими и поверхностными. — Тебе хуже? — шёпотом уточнил Антон. Арсений не ответил — он крепко спал. ~ Репетиции возобновили уже через два дня после заселения. Паша дал возможность передохнуть, прийти в себя и немного осмотреться в городе, а после повёл всех на новую арену. Выглядело очень непривычно. Здесь были и деревянные сидения для простых людей, и балконы, и ложи для знатных и богатых. Количество мест специально увеличили — аренду нужно было чем-то покрывать. Эд запрыгнул на борт арены, прошёл по нему разглядывая потолок — где-то там уже закрепили трапеции и разные канаты для акробатов. Ещё немного и Оксана начнёт их пробовать, проверять. Сквозь страховочную сеть видно было плохо, так что он бросил это дело и спрыгнул на красную ткань манежа. — Я буду выступать с огнём? — Эд подошёл к Воле достаточно близко, чтобы говорить вполголоса. Ему не хотелось, чтобы все слышали. — Конечно. Это один из основных номеров. Мне бы хотелось, чтобы ты порепетировал немного у входа вечером. Ничего серьёзного, просто развлечь толпу и привлечь внимание к цирку. Что скажешь? — Скажу, что согласен. Всё, что хорошо для цирка, хорошо для меня. Общаться с фокусником ему не особенно нравилось: в дурном настроении Воля был въедлив, язвителен и мог раздать словесных пиздюлей, а это всегда оказывалось унизительнее, чем обычные удары. Потому что половину сказанного Эд, как правило, не понимал. Чего нельзя было сказать об Оксане. Она понимала и смотрела с сочувствием. А хуже и унизительнее сочувствия не было ничего. Мимо пробежал Вассерман, что-то прижимая к мохнатой груди. Наверняка стянул какую-то мелочь и теперь будет прятать. Откуда у мартышки были эти воровские замашки, оставалось только гадать. По части карт у них была Ляся, а вовсе не Эд, так что… Выграновский осмотрелся. Привычный чуть душный пыльный запах дарил ощущение присутствия в моменте. Мимо проскользнула Фролова. Она громко цокнула языком и тут же принялась отчитывать Попова. — Арс, ну кто тебе разрешил встать? Температуру только сбили, а ты уже ходишь, совсем с ума сошёл? Хочешь обратно слечь? — Мне Антон помог дойти, — беспомощно оправдывался Граф. Пожалуй, только Оксана могла довести его до такого состояния. Она что-то тихо возразила на французском, и Арсений тут же ответил тем же певучим языком, выворачивающим суставы. Невозможность понять, о чём они говорят, неприятно жгла похуже иголки для татуировки. Там хоть было ясно, чем дело кончится, а тут одни вопросы. Обойдя арену по кругу, Эд вышел на улицу: захотелось курить. ~ Жизнь вошла в привычную колею на удивление быстро. Они освоились с новым домом, с кухаркой и горничной, оказавшейся ужасно сварливой, несмотря на юный возраст и миловидное лицо. Мэри могла перебаранить почти кого угодно. Антон даже завидовал её упрямству. Где-то очень глубоко внутри. Арс поправился, а первое представление вызвало такой ажиотаж, что люди покупали билеты даже на стоячие места между рядами. Это и обескураживало, и обнадёживало одновременно: если так хорошо пойдёт, то они смогут задержаться в городе, пожить как белые люди и, накопив деньжат, поехать дальше. Шастун иногда ходил на вокзал просто для того, чтобы посмотреть на прибывающие и уходящие поезда. Чёрные, дымные, они были огромными, как древние драконы. Способные изрыгать пламя и нестись так быстро, что дух захватывало, проводники между далёкими мирами. Поезда соединяли штаты и людей, возили почту, продукты, товары, животных и были такой же неотъемлемой частью жизни, как лошади и входящие в широкое потребление автомобили. Вот и сейчас, сидя на лавочке у фонтана на площади перед вокзалом и глядя на искрящиеся капли, Антон слышал далёкий гул мотора. Он задумчиво провёл рукой по шершавой поверхности бумаги, погладил бечёвку и перевёл взгляд на свёрток в руках. «Этюд в багровых тонах» — история о гениальном сыщике Шерлоке Холмсе, способном раскрыть преступление, опираясь на малозначимые факты, успела стать своеобразной классикой в Англии, а теперь обрела широкую известность и в США. Этот том ему посоветовал местный букинист, уступив книгу чуть дешевле рыночной цены в обмен на билет в цирк. Шастун сейчас задумался, что, скорее всего, продешевил и можно было взять две книги, расплатившись всего одним билетом, но было поздно махать кулаками после драки, да и сегодня он строил из себя денди: серый костюм отлично сидел по фигуре, а приобретённая недавно шляпа делала его образ более целостным. Оставалось надеяться, что подарок понравится графу. В последнее время Арсений стал до странного задумчивым и вялым во всём, что не касалось его работы под куполом. В плане акробатики он, напротив, казался одержимым, даже резким. Оксана говорила, что это пройдёт, что у него какая-то новая идея и что тот номер с завязанными глазами он хочет включить в несколько вечерних выступлений. Это можно будет продавать как сенсацию каждые выходные. Что за сенсация, которая повторяется по расписанию, Антон понять не смог, но и возражать не стал, ей виднее. ~ Мимо лавки, на которой сидел Антон, прошла девочка с корзиной жёлтых тюльпанов. Чумазая, она была похожа на трубочиста, а свежие цветы выглядели как издёвка в её чёрных от работы руках. Антон проводил взглядом тощую спину, а когда обернулся, оказалось, что Арсений уже стоял рядом и с любопытством рассматривал обёрнутую в грубую бумагу книгу. — Не знал, что ты фанат литературы. Что купил? — Граф широко улыбнулся, и на мгновение Антону захотелось стать тем человеком, которого Арсений себе представлял: тонким ценителем прозы и поэзии, знатоком языков и виртуозным собеседником. Однако он не был ни тем ни другим и ни третьим, а книги были интересны Шастуну только внешне: в них бывали картинки. Чтение Антон находил слишком скучным и бесполезным. — Это рассказ о детективе сэра Артура Конан Дойля, книгу очень хвалят на двух континентах. На русский ещё не перевели, решил, что тебя может заинтересовать такая… — он запнулся, не зная, какое слово подобрать. «Литература» уже было сказано Арсом, что-то более простое, не ложилось в предложение, так что Шастун просто замолчал на полуслове, невольно соорудив многозначительную паузу. — Звучит заманчиво, — Арсений произнёс это тихо, интимно и, склонившись, мягко забрал книгу из рук Антона. — Значит, подарок. Ещё один. Он утверждал, не спрашивал. Да и к чему были вопросы, раз всё и так очевидно. Граф задрал подбородок и, кивнув Антону, пошёл по тротуару. Шастун поднялся и последовал за ним. Идея выбраться на прогулку принадлежала Оксане, именно она сказала, что Попову не мешает размять попу, и долго смеялась. Что в этом каламбуре было такого искромётного, Антон так и не смог понять. Равно как не мог сейчас понять отношения Арсения к подношениям. Не сказать, что Шастун складывал дары на алтарь своего почитания его сиятельства или рассчитывал на что-то в ответ, но Попов мог решить что угодно, и стоило поторопиться, не дать ему выдумать какую-нибудь чушь. — Я просто хотел тебя как-то порадовать, ты поправился. — Что из этого следовало, Антон сам не понимал. Он нагнал Арса, поравнялся с ним и теперь умолк, сражённый собственным красноречием. С Эдом болтать было проще: его можно было и нахрен послать, тот даже ухом не вёл, а как общаться с графом, оставалось загадкой. ~ Арсений позволил себе задумчиво улыбнуться. Ему было приятно внимание двух красивых мужчин, но едва ли он мог с уверенностью сказать, что разделяет их взгляды или столь же пылко жаждет взаимности. Вовсе нет. За ними было занятно наблюдать. Когда-то давно, когда небо ещё было бесхитростно-голубым, граф Попов ловил самых разных жуков и сажал их в банку. Животные копошились там, мяли жухлые травинки и скребли стеклянные стенки в слепой надежде выбраться наружу. Няня чаще всего выкидывала весь зверинец, приговаривая что-то о гигиене и глупостях, Арсений не слушал. А сейчас, живя не просто под куполом шатра, а буквально в своей клетушке, в комнате, он как будто оказался в банке с двумя другими жуками и не совсем понимал свою роль. Антон однозначно был богомолом. Такой же длинный, быстрый и опасный. Эда, наверное, можно было сравнить с осой: не так впечатляет размерами, зато яркая и очень больно кусается, а сам Арсений был махаоном. Грустным мотыльком, которому совсем нет места в банке и который тоскует по простору. Он так задумался, что не сразу понял, что вообще-то не один на прогулке и стоит вспомнить о приличиях. — Я очень рад, что ты согласился провести время вместе, — Граф сделал небольшую паузу, давая Антону возможность включиться в диалог. Немного неуклюжий, что в словах, что в движениях, Шастун вызывал в груди странную нежность. Что-то такое тёплое, светлое даже. Это казалось одновременно и неправильным, и единственно возможным из правильного. Эд же, напротив, ворошил самые тёмные, самые низменные желания, будил что-то такое, о чём до встречи с ним Арсений даже не знал. — Я тоже рад, хоть и был несколько озадачен приглашением. — В тоне Антона явно слышался вопрос. Он снова сомневался, как стоит говорить, и это было так трогательно, что Арс не выдержал, взял его на мгновение за влажную ладонь, поднёс к губам в порыве какой-то отчаянной нежности и мягко поцеловал сухую кожу на выступающих косточках. — Я ценю одиночество, но оно, как всякая услада, хорошо в меру, и контраст позволяет ощущать вкус ещё острее. Это как после шоколада скушать дольку лимона. И вкус шоколада, и кислинка лимона будут ощущаться куда глубже. Не веришь? — он приподнял бровь. — Попробуй как-нибудь обязательно. Это то, что стоит попробовать всякому. Арсений умолк, задумавшись. Он вышел сегодня с определённой целью и не вполне понимал, как к такому отнесётся простой во всех смыслах Шаст. Даже прозвище у него топорное, такое же, как он сам. Попов смерил высокого Буратино взглядом и, решив для себя, пошёл неторопливо в сторону — он присмотрел хорошую цирюльню. Давно стоило туда наведаться. Дав Антону возможность отстать и передумать, Арсений пошёл чуть быстрее. Вся его натура требовала экспрессии, фейерверка. Хотелось пробежаться, сделать кувырок на руках и, прыгнув, ещё один в воздухе, уже ни за что не держась. Хотелось подхватить тугой канат, свисающий с флагштока, взобраться по нему на самый верх и оттуда, смеясь, помахать зрителям. Он успел соскучиться по сцене, по азарту и беглому ритму сердца. Если бы графу Попову сказали, что взрослым он будет циркачом, притом совершенно счастливым своей судьбой, он бы решил, что говорящий сбрендил или перепился. Эти мысли вызвали невольную улыбку. Он толкнул дверь, тут же отозвавшуюся дребезжащей трелью колокольчика, и шагнул внутрь. В светлом помещении было влажно и пахло мылом. Акробат поздоровался с мужчиной, стоящим за стойкой, и осмотрелся. Негры занимались каждый своим делом: двое уже белых от седины брили и стригли; двое других, явно моложе, но не настолько, чтобы называть их молодыми, играли в карты; ещё один, совсем зелёный, с пухлыми, будто вывернутыми наизнанку губами, старательно, но не слишком успешно мыл пол. Сзади остановился Антон. Арсений это скорее почувствовал, чем понял. — Мне с моим другом нужно подстричься. Сколько будет стоить? Негр осмотрел их с головы до кончиков носков ботинок и обратно. Почесал гладкий подбородок и скрипуче протянул: — Сделаем всё за пятьдесят центов с каждого. Вашего друга бы побрить ещё не мешало. — Я тоже не откажусь, — улыбнулся Арс. У него щетина росла не так хорошо, как хотелось бы, поэтому, стыдясь, граф брил подбородок почти до зеркального блеска. Ему достался хоть и молодой, а всё же умелый негр. Он без лишних слов принялся за работу, по указанию Арсения оставив на висках совсем короткие волосы, сделав нетипичную, но удобную стрижку. Он ловко управлялся с ножницами, и, расслабившись, Попов перевёл взгляд на Антона. Того тоже стригли коротко, но не настолько, насколько обычно стригся Эд — тот сбривал с черепа всё, чтобы потом медленно обрастать колючим ёжиком. При мысли о факире граф невольно улыбнулся. — Вспомнили что-то приятное, сэр? — У цирюльника был глубокий бархатный голос. Арс решил, что он, должно быть, отлично поёт. — Да, можно и так сказать. У меня дома живёт милейший щенок, — тихо проговорил он, не глядя на Антона. Когда они расплатились и вышли, Попов чувствовал себя великолепно. Как будто сбросил пару лет и теперь был ещё легче и чуднее, чем обычно. Он осмотрел Шастуна с головы до ног и, не сдержавшись, широко улыбнулся. — Знаешь, тебе очень к лицу короткая стрижка. Правда теперь ты выглядишь совсем молодо, но мне даже нравится. Желаешь пообедать в городе? ~ — Не откажусь. Конечно, если твой щенок дома не описается без хозяина, — Шаст произнёс это чуть резче, чем собирался. И другими словами. Он хотел сказать что-то о том, что не слишком заскучает или не будет скулить. Антона такое отношение к Выграновскому немного задело. Хотя в том, что Эд был тем ещё шелудивым псом, он особенно не сомневался. Хотелось изящно вывернуть ситуацию, а вышло как вышло. Слово не воробей, как говорится, так что он скрипнул зубами и жестом предложил Арсу продолжить променад. — Не знал, что ты дал ему прозвище. А как ты называешь меня за глаза? Шпала или каланча? — без энтузиазма осведомился он. Прозвища сменяли одно другое, но суть не менялась — всякий раз цеплялись именно к его росту. — Я не думал об этом, если быть до конца откровенным. Наверное, тебя я мог бы назвать своим ручным ангелом. — Арсений посмотрел ему прямо в глаза. В зобу, в гробу и где угодно ещё спёрло всё, включая дыхание и мыслительные процессы. Шастун забыл, как моргать, гонять кислород и, возможно, как заставлять сердце биться. Он просто в ответ вытаращился на акробата и молчал. Блестяще. Как всегда. — Я пошутил, — донеслось негромкое. По приходу домой Шаст убедился, что Выграновский не описался. И даже не заскучал. Этот говнюк, сняв с себя всё, кроме штанов, закатанных под самые колени, тренировался с тяжёлыми горящими снарядами. Он вертел их в руках, красиво задирал тощие ноги и вообще демонстрировал чудеса гибкости. Около входа собрались зеваки и таращились на странного человека. Шастун прошёл мимо них и сразу направился к дому, оставив Эда в компании графа. ~ Перехватив цепи одной рукой, он остановил их лёгким движением, бросил на камни и поспешил к Арсению. — Ты подстригся, — радостно заявил факир, остановившись в шаге от акробата. — Тебе так хорошо. А Шастун выглядит как пугало. Но это не новость, да? — К чему ты зубоскалишь, мon ami? Он не сделал тебе ничего плохого. — И хорошего тоже нихрена, — вполголоса отозвался Эд, но спорить не стал. Вместо этого он поклонился публике, широко улыбнулся и, подхватив снаряды, пошёл вслед за графом в дом. Стоило освежиться. ~ То, что кроме их балагана будет ещё другой, стало известно пару дней назад. Оказалось, что готовится праздник ко дню города, в честь чего на центральной площади развернули огромный шатёр, пригласили факиров, акробатов и прочих циркачей из местных. Американцы не были готовы делиться кушем. На время празднования Стас дал всем вольную. Он логично решил, что нет смысла заставлять толпу выбирать между ними и праздником: сборы могли сыграть не в пользу цирка, а так все отдохнут. Пойти хотели буквально все, поэтому решено было выдвинуться толпой — так и привычнее, и безопаснее. С самого утра в доме царило нетерпеливое оживление. Несмотря на то, что праздник давно начался, заявиться при свете дня было слишком самонадеянно, и циркачи ожидали сумерек — так они будут привлекать куда меньше внимания. Ира вытащила платье, затянулась не без помощи остальных девушек в старомодный корсет и аккуратно расправила плотную вуаль на шляпке. В честь небольших каникул ей разрешили укоротить бородку, и теперь она выглядела даже мило, сделав себе элегантную эспаньолку. Оксана вертелась у зеркала в ванной, поправляя причёску, а Ляйсан ушла в гостиную, чтобы выпить там чаю и поиграть с Вениамином. Мужчины же выбили пыль из лучших своих костюмов, начистили до блеска туфли и теперь занимались тем, что брили лица или укладывали усы. Серёжа особенно тщательно подошёл к этому процессу. Он подкрутил кончики, став похожим на гусара, не хватало только коня с широкой грудью и красного мундира. Шампанское этот прохвост уже где-то достал и теперь смаковал его, сидя с довольной рожей. Макар, к вящему ужасу всех вокруг, тоже умудрился запихнуть себя в шерстяной костюм, сделавшись удивительно элегантным. Правда, Арсению при каждом его движении чудился звук лопающихся ниток, но он старался не придавать этому значения. Полтину было решено оставить дома. Стас сказал что-то о безопасности и важности конфиденциальности, но Попов считал, что карлика попросту могли украсть. Веса в нём было крайне мало. Как и роста, впрочем, а цирки уродов были делом прибыльным. Мимо прошёл Грабо. Мавр обзавёлся шляпой с полями, и кто бы что ни говорил, а ему она удивительно шла, подчёркивая широкие скулы. Арсений поправил брошь на шейном платке, подарок Антона, и, осмотрев своих спутников, широко улыбнулся. Эд и Антон были неотразимы. Контраст, который создавался их образами, заставлял сердце сладко сжиматься в предвкушении. Шастун надел серый костюм, в то время как Эд был одет просто: в белую рубашку, тёмные брюки, поддерживаемые подтяжками. Выглядели они как фабричный рабочий и буржуа, просто невероятно. На их этаж поднялся Воля. Он смерил взглядом всех присутствующих, что-то явно прикинул и удалился, не проронив ни слова. — Чё эта? — озвучила Ирина висевший в воздухе вопрос. Звёзд она, конечно, не хватала, но Арсений был с ней полностью согласен. — Не стоит волнений, думаю, всё в порядке. Пойду разузнаю. Он уже поворачивался, когда из ванной вышла Оксана. На ней было белоснежное платье с пайетками и короткий белый парик. Арсений аж запнулся. Акробатка выглядела смело, свежо и просто обворожительно. В то время как Ира нацепила на себя едва ли не кринолин, Фролова выбрала нечто утилитарное, простое, но при этом до странного провокационное. В руках она держала небольшую сумочку и, кокетливо поправив локон, улыбнулась Арсению. — Как я выгляжу? — Обворожительно, — он взял её за пальчики, затянутые в перчатки, и, склонившись, коснулся их губами. — Не могу отвести взгляда. — Славно, приятно быть твоей музой. — Оксана мягко потянула руку на себя, высвобождаясь. — Все готовы? Можем идти? Оживившись, циркачи стали спускаться — разношёрстная, но удивительно дружная толпа. О славной миссии, возложенной графом на самого себя, тут же забыли. До балагана было решено идти пешком, путь был недолгий, и тратиться на авто или извозчика не хотелось. Лето баловало отличной погодой. День клонился к вечеру, и сейчас всё казалось чуть более волшебным, чем было на самом деле. Арсений немного отстал от основной толпы. Ему было приятно оказаться в одиночестве, не покидая при этом уютной толчеи. Впереди шли Шеминов и Воля, следом за ними дамы, а замыкали эту процессию мужчины. Антон выгодно выделялся на общем фоне своим ростом. Он не стал надевать головной убор, и Арсений был даже благодарен — с новой стрижкой Шаст нравился ему всё больше. Хотелось снова и снова трогать мягкие короткие волосы, с усилием проводить по горячей коже, гладить нежное местечко за ухом, начисто лишённое волос. Наверняка там у Антона очень горячо. Эд, плетущийся рядом с ним, сунув руки в карманы, штанов представлял зрелище скорее полностью противоположное. Он давно не брил голову и щеголял с коротким ёжиком тёмных волос, какие редко у него можно было наблюдать. В пухлых губах была зажата самокрутка, не хватало только кепки — был бы вылитый портовый рабочий. По крайней мере, ругаться на английском Выграновский научился ничуть не хуже их. Факир и великан переговаривались о чём-то едва слышно, как будто понимали друг друга без слов или были настолько не заинтересованы в диалоге, что его можно было почти не поддерживать. Попов не знал, какая из догадок ближе к истине. ~ — Чё мы там не видели, — нудел сбоку Эд. Он с самого выхода из дома начал понемногу гундеть о том, что зря вообще пошли, можно было остаться в доме, вкусно поесть и поболтать, можно было репетировать, даже читать. Услышав про книги, Антон на всякий случай повернулся, убедился, что это говорит Эд и у него даже не пузырится от таких слов кожа на губах, и отвернулся. Смотреть на эту татуированную обезьяну не тянуло. Безусловно, с тех пор, как они стали жить втроём, Шаст увидел Выграновского с нескольких неожиданных сторон, но это не особенно примиряло его с действительностью — Эд претендовал на любовь Арса ничуть не меньше, а то и больше, чем Антон. Он был настолько беспардонный, что мог сорвать поцелуй у сонного Попова, пока тот пытался встать с кровати, или мог прижаться во сне крепче, спихивая руки Антона и делая вид, что сам вообще-то крепко спит и ни о чём таком не догадывается. Это бесило до зубовного скрежета. — Там будут факиры, — как можно спокойнее ответил Антон. Ему уже надоело развлекать Эда и он всерьёз собирался оставить его одного, едва они дойдут до балагана. — Может, научишься чему. — Та я всё умею, чё ты, не знаешь что ли? — оскалился Выграновский. Вот в такие моменты Шаст очень даже понимал, почему Арсений называет его щенком. Потому что псина он шелудивая. Однако ссориться не хотелось, так что он проглотил все колкости, вертевшиеся на языке, и продолжил путь молча, не реагируя на выпады Эда. А тому вскоре надоело сотрясать воздух впустую и он смолк. Когда дошли до центрального парка, полностью переоборудованного для зрелища, у Эда натурально открылся рот. На ветвях деревьев висели фонарики, всюду сновали ярко одетые лицедеи, наряженные в костюмы актёры, а чуть вдалеке девушка бойко продавала леденцы. У неё были золотистые сахарные зайцы, белые черепа и красные конусы. Улыбаясь, она поворачивала небольшой лоток то в одну, то в другую сторону, показывая лакомства со всех сторон и предлагая каждому желающему. — Вот сука, деньги забыл, — едва слышно выдохнул Эд рядом. В его голосе было столько настоящей тоски и даже обиды, что Шаст невольно обернулся и посмотрел на Выграновского. Тот, нахмурившись, утёр нос рукой и ушёл вслед за Арсом. Антон задумчиво проводил их взглядом, а сам направился к лоточнице. Неожиданно захотелось есть. — Give me yellow and red, please. — Антон протянул ей блестящий четвертак. — Russian? This is audible, — улыбнулась девушка, демонстрируя щербинку между двух передних зубов, уловив недоумение на его лице. — You are circus actor. I know you. Антон взял угощения, кивнул ей, не столько подтверждая очевидное, сколько благодаря, и, не дожидаясь сдачи, пошёл прочь. Градус веселья как-то резко упал. Он устал от внимания и сегодня хотел просто расслабиться, посмотреть на других, побыть в тени. Мимо прошёл какой-то мим на ходулях. Одетый во всё белое, словно Пьеро, он выглядел гротескно и немного пугающе. Музыканты, наверняка уставшие за день, продолжали надрываться и играть какую-то мелодию. По мнению Антона, она должна была звучать чуть радостнее, но ждать подобного вечером казалось абсурдным. Ближе к центру площади жарили мясо — оттуда доносился чудесный аромат отбивных и сосисок, сдобренных горчицей. Влекомый голодом, Шастун прошёлся вдоль ряда с сувенирами и нырнул в боковую галерею — разумеется, такое скопление народа просто не могло не привлечь торговцев самых разных мастей. Он почувствовал прикосновение к животу и тут же, не успев даже подумать, ухватил мальчишку за тощее запястье. Пацан, видимо несколько ошалевший от реакции джентльмена, которого он только что обворовал, замер, глядя широко раскрытыми глазами. — Верни мне то, что взял, и я не сдам тебя полиции, — спокойно произнёс Антон, но мальчишка, судя по всему, не только не знал русского, но был ещё и не робкого десятка. Он резко подался вперёд, укусил Шастуна за руку и, почуяв свободу, — от неожиданности Антон разжал пальцы — со всех ног побежал в сторону, ловко лавируя в толпе. — А ну стой! — Антон помчался следом. Догонять всегда сложнее, чем убегать, особенно если ты двухметровый мужик, а тот, что удирает от тебя, — мальчишка в половину ниже. Это даёт важное тактическое преимущество. Именно это подумал бы Шастун, будь у него время. Вместо этого в голове у него не было ни единой мысли. Злой как сам Сатана, он нёсся за пиздюком, заботясь лишь о том, чтобы не свернуть никакой прилавок и никого не сбить с ног. Совсем без столкновений обойтись не получалось. Впереди показалась ограда парка, значит, они вот-вот выскочат в город. Антон прибавил шагу и уже собирался в последнем рывке растянуться на всю длину ног, когда увидел, как пацан нырнул в кусты и, продравшись сквозь них, выскочил уже с другой стороны ограды — судя по всему, где-то там была дыра или ещё какой лаз. Воришка, сжимая в руке несколько купюр, помчался дальше, грохоча ботинками по мостовой. Во рту горечью растеклась досада. Антон опустил взгляд себе под ноги, пару раз глубоко вздохнул, пытаясь выровнять дыхание, и, махнув рукой, пошёл к толпе зевак. Радовало только то, что на праздник он взял не все свои деньги. Отложенные на очередной подарок Арсу остались в безопасном пространстве комнаты. ~ Эд никогда такого не видел. Да, он выступал в цирках — тот, что содержал Шеминов, был не первым в списке мест работы, но ни разу в жизни ему не доводилось бывать на подобных мероприятиях. Размах поражал: здесь были собраны, казалось, самые невероятные артисты. В отличие от их балагана, уродов не пригласили, но были акробаты, пара канатоходцев и даже фокусник, мастерски вытаскивающий голубей из рукавов и монетки по пять центов из-за ушей детишек. Выграновский старался не раскрывать рта и смотреть на всё с напускной тоской, но выходило откровенно слабо: он то и дело оглядывался на чей-то костюм, яркий парик или необычный элемент одежды. Факир шагал рядом с графом, сопровождая его, как телохранитель. Арсений, казалось, не возражал. Он смотрел по сторонам, иногда мягко касаясь руки Эда прохладным мизинцем или окликая его вполголоса. Так и сейчас его сиятельство, завидев девушку с тигром, пошёл туда, едва тронув Выграновского за локоть. Эд, осмотрев толпу, поплёлся следом. Но отстал, глядя на целый фонтан воздушных шаров, стремящихся ввысь. Они были перевязаны тонкими лентами, и к концу каждой из них крепилась небольшая гайка, не позволяющая шару улететь в небо. Факир и раньше видел резиновые шары, но впервые в своей жизни он увидел шар, который бы держался в воздухе сам по себе, без нагнетаемого снизу горячего воздуха! Он даже рот открыл от удивления и не двигался с места. — Inside the helium. Have you heard? Recently, scientists discovered it and learned how to distinguish it from the air. As I think about it, my head begins to spin — all these gases, circuits, formulas. Want one, mister? If you have a girl she likes, I guarantee. (Внутри гелий. Слышали? Недавно учёные открыли его и научились выделять из воздуха. Я как подумаю об этом, голова начинает кружиться — все эти газы, схемы, формулы. Хотите один, мистер? Если у вас есть девчонка, ей понравится, гарантирую) Эд понял в лучшем случае половину из сказанного, но не особенно нуждался в консультации относительно волшебных свойств новой игрушки. Он прикрыл рот и, смерив мужика взглядом, протянул ему доллар на раскрытой ладони. Эта привычка подавать что угодно именно ладонью вверх появилась у него почти сразу после татуировок на пальцах. В России к этому относились очень неоднозначно. То принимали за моряка, то за заключённого или иного уголовника, но, поскольку он не принадлежал ни к одной из каст, ему в итоге просто не нашлось места. Мужик отвязал шарик с ярко-красной ленточной и передал её Выграновскому вместе со сдачей. — Hold on, sir, I'm sure she will like it. Эд кивнул. Конечно понравится. Уже нравится. Только став счастливым обладателем шарика, он вдруг понял, что просто не сможет никак это объяснить другим циркачам. К щекам тут же прилила кровь, а руки похолодели — с ним придётся расстаться даже раньше, чем они все пойдут домой. Градус веселья сильно упал. Сама мысль о том, что его поднимут на смех, была мучительной, практически невыносимой. О том же, чтобы допустить насмешки наяву, а не в своей голове, не могло быть и речи. Он стиснул гайку в кулаке до боли и быстрым шагом пошёл дальше по ряду, никуда не глядя и почти ни о чём не думая. Захотелось оказаться где угодно, лишь бы не здесь. В каждом прохожем ему чудился циркач, в каждой улыбке насмешка. Он шёл и шёл, пока не оказался в глухой части парка. Здесь, вдали от музыкантов и ярких фонарей, было довольно тихо и почти безлюдно. Эд достал сигарету, прикурил и наконец расслабленно выдохнул. Можно было никого не стесняться и побыть уже собой. Он поднял лицо, посмотрел на свой шарик и широко улыбнулся. Резиновый болван был красным и круглым. Он мерно покачивался на своей ленте, иногда чуть виляя в сторону, повинуясь воздушным потокам. Эти его движения завораживали. Факир стоял и смотрел на свою игрушку, очарованный ею, как когда-то Арсением. Было даже что-то общее между ними. Оба яркие, высоко, упустишь и уже не поймать, но как будто прихваченные гайкой за основание ленты. Попова тоже что-то клонило к земле, вынуждая слезать с трапеции и ступать на красное полотно арены. Будь его воля, Арс и спал бы там, под куполом. Зацепился бы ногами за перекладину, свесил голову на манер летучей мыши и сопел бы в две дырки, только волю дай. Эд сжал гайку в кулаке сильнее и чуть дёрнул вниз, вынуждая шар на какое-то мгновение опуститься. Если Антон сегодня снова заснёт раньше Арса, можно будет повторить недавний успех. От воспоминаний о горячей плоти в собственной руке, о семени, тугой струёй брызнувшем ему в ладонь, сладко заныло в паху. Выграновский поправил член рукой, чтобы возбуждение, удушливой волной накрывшее его, было не так заметно, и, сделав две большие тяги, торопливо докурил, выкинул сигарету. Мечты мечтами, но к графу стоило вернуться. И, как знать, подарить ему этот шар. Пусть балуется. Сердце же он ему своё подарил уже, так чего теперь торговаться. ~ От лотка с хот-догами пахло горчицей и кетчупом. И самими хот-догами. И Антон готов был проклясть того, кто притащил их сюда. Есть хотелось всё сильнее, а запах его, казалось, преследовал. Шастун пытался от него уйти, выбрать другое место для того, чтобы понаблюдать за номером актёров на ходулях, но не тут-то было. Как назло продавец подошёл совсем близко и теперь с аппетитом поедал сосиску, приправленную золотистой горчицей и украшенную нарезкой из капусты и огурцов. — Жрать охота? — прогундел сбоку Макар и белозубо оскалился. — Ты чего скучаешь, Шастун? Смотри сколько дам вокруг. Вон те две на нас уже с полминуты смотрят. Ещё чуть и станет неприлично. Антон отмахнулся. Сосиска в булке занимала его сейчас куда сильнее, чем какая угодно дама. К тому же в отношениях с Арсением была оттепель, он позволял себя обнимать и нежить — какие тут могут быть женщины? — Охота не то слово. Меня тут обокрали, не могу купить. Одолжишь доллар? — Сосиска стоит четвертак, а то и меньше. На кой тебе целый доллар? — силач прищурился. — Может, ещё чего захочу, — огрызнулся Шастун, — дома же всё равно тебе верну, не жми. — Ну держи. ~ Эд держался рядом, шёл мрачной тенью позади, молча давая понять, что он готов кинуться, готов вцепиться в горло любому, кто криво посмотрит. Попов, будучи по природе миролюбивым, старался касаться его всякий раз, как Выграновский смотрел на кого-то дольше нескольких секунд. Граф видел, как напрягаются желваки на челюсти у факира, видел, как тот, сам не замечая, сжимает кулаки. Эдуарду в толпе было некомфортно. Он отовсюду ждал подвоха, ждал удара и искал руку, сжимающую нож. В Америке было в разы безопаснее, чем в том городе, откуда выбрался Эд, но ему этого было не объяснить. Да и иметь под рукой цепного пса было куда лучше, чем болонку, так что Арсений в некотором роде даже потворствовал такому его поведению. Пока Выграновский не нарушал закон, а Попов очень внимательно следил, чтобы этого не произошло, проблем у них возникнуть не могло. Он подошёл к просторной клетке, в которой лежал тигр. Зверь, утомлённый шумом и солнцем, тяжело дышал, вывалив розовый язык из пасти и глядя на зевак с тоской и грустью. Шерсть его блестела, что указывало на хорошее здоровье и молодость животного. Девушка рядом, тоже уставшая, но всё такая же яркая и запоминающаяся, словно осколок кометы, стояла у клетки, чуть покачиваясь на высоких каблуках. Она звала желающих войти в вольер и на себе испытать удачу: быть съеденным или погладить тигра. Усыпанный пайетками, её костюм вызывал у Попова жгучую зависть. Он хотел бы сиять так же, как эта девушка. Переливаться под куполом цирка, сверкать, словно сотканный из далёких и колючих звёзд. Она, видимо заметив его взгляд, подошла ближе и, заглянув в глаза, улыбнулась. Хотя скорее просто подняла уголки губ в приветственном подобии улыбки. — Сэр, желаете испытать удачу? Тим совсем редко кусается. И обычно он кусает толстых и страшных банкиров, а вы не такой. Она говорила с сильным акцентом жительницы какой-то северной страны, возможно Швеции или Ирландии. Хотя скорее всё-таки Швеции. Стало любопытно, отчего она покинула родной дом и пересекла океан. Едва ли затем, чтобы теперь кормить тигра худыми юношами с голубыми глазами. — Почту за честь, но только в вашей компании, — отозвался он на чистом английском. Этот язык, пусть и не такой приятный дворянскому слуху, как французский, нравился Попову. Циркачка позволила себе совсем не дежурную улыбку и посмотрела из-под длинных ресниц, украшенных павлиньими пёрышками. — Боюсь, я вынуждена отказаться. У меня очень ревнивый муж, и он не простит, если увидит, что я куда-то иду в компании такого привлекательного молодого человека. Арсений кивнул. Он вмиг потерял всякий интерес и к зверю, и к девушке, и даже к её пайеткам, потому что при упоминании супруга с ужасом понял, что Эда нигде нет. ~ Сосиска в руке ощущалась странно. На лотке они казались и привлекательнее, и горячее. В сумерках хот-дог оказался остывшим, да к тому же хлеб, кажется, чуть отсырел от огурцов. Антон даже подумал, что ему специально дали такой, потому что у него сильный русский акцент и он забыл, как будет спасибо на английском. Хотя это и было не логично, а какой-то мерзкий осадок остался. Он откусил край сосиски и прикрыл глаза, как бы там ни было, сама по себе она была очень вкусной. Он отошёл к ограде, встал около неё в тени, подальше от поредевшей толпы. Здесь было и тише, и спокойнее. И можно было расстегнуть опостылевший жилет. Шаст немного завидовал Выграновскому. Тот даже рядом с Арсением умудрялся прекрасно ощущать себя в тех обносках, которые таскал. Чёртов Маугли, дитя трущоб. Антон откусил ещё кусок, слишком большой, неудобный. Пришлось сунуть его за щёку и жевать некрасиво, прикрывая рот и рискуя всё-таки выронить что-то из клюва. Хорошо, что Попов не видит. Он выцепил взглядом Иру. В своём пышном платье она выглядела глупо, словно утка, пришедшая на площадь в полдень. Ей там было не место, но она упрямо пёрла напролом, уверенная не только в своём праве, но и в своём праве на это право. Шастун отвернулся. Ему не хотелось вспоминать о том, что между ними было, не хотелось думать о ней. Внимание привлёк красный шар. Круглый, он покачивался в ветках, застряв там. Наверное, какой-то ребёнок выпустил из руки, и теперь яркий глобус, чуть крутясь, висел высоко над землёй немым укором криворукости. Антон запихнул хвост горячей собаки себе в рот, кое-как расположив всё это за щеками, вытер руки об штаны и в несколько шагов преодолел расстояние, отделяющее его от шара. Вытянулся, схватил ленту рукой, но та оказалась выше, чем изначально виделось, и не поддалась. Пришлось подпрыгнуть. Антон ухватился за неё, тяжело рухнул на пятки, но уже с добычей в руке. Повернулся, не рассчитывая, впрочем, увидеть владельца игрушки, кто знает, сколько шар болтался в ветках, и натурально охренел — прямо перед ним, набычившись, стоял Эд. Факир протянул руку, выхватил ленту из пальцев и дёрнул на себя. Судя по тому, что он разулся, Выграновский уже собирался лезть за шаром на дерево. Чёртов Маугли. Только вот воспитывали его не волки, а собаки сутулые. — Твой что ли? — прогнусавил Антон. Несколько кусочков хлеба вылетели у него изо рта, но перед Выграновским было не стыдно. Он сам жрал как свинья, иногда руками. — И чё? Эд всегда был мастером красноречия. Он явно очень смутился, скулы покраснели так, что видно было даже в сумерках. А штаны спереди отчего-то вздыбились. Он поправил их рукой, но явного возбуждения это всё равно скрыть не могло. Тем более, что Антон его уже заметил и теперь не знал, куда деть взгляд. Он так и смотрел то на Эда, на его лицо, то на ширинку. — Ничо, — нашёлся Антон. С Выграновским стоило говорить на его же языке, высокопарные речи факир воспринимал только от Арса, все прочие неизменно вызывали у него агрессию, если использовали в речи длинные или сложные слова. Повисло молчание. Шаст сжевал свою еду, уже особенно не ощущая ни остроты горчицы, ни вкуса сосиски. Он пялился на татуированное лицо, на пальцы, сжимающие ленту, и не мог поверить в то, что Эд купил себе шар. Воздушный сраный шар. Антон, опомнившись, сунул руку в карман, достал оттуда бумажный треугольник, вытащил из него золотого зайца и протянул факиру. Улыбнулся, вполне готовый беречь голову от удара, но того не последовало — на горизонте появился Арсений. В его присутствии Эд драться бы не стал. Вместо этого он неловко потёр одну босую стопу о другую и потупил глаза. Впервые, кажется, с их знакомства. Сунул резким движением леденец за щёку и принялся обуваться. ~ Арсений увидел парней издалека. Он всерьёз опасался, что Эд врежет Антону или повалит его на землю и изваляет в грязи, но ничего такого не произошло. Они, казалось, наконец поладили. На лицах обоих было написано неподдельное удивление, и это не могло не радовать. Попов подошёл ближе, мягко перехватил шар, лишившийся гайки, и терпеливо стал ждать, когда Эд обуется. Пока стояли, Антон мягко взял ленту в руки и завязал на конце петлю, чтобы было удобнее держать. А после протянул красный сахарный конус на палочке. — Это тебе, — он широко улыбнулся. Эд снизу громко не то цокнул, не то причмокнул губами. Обратно шли молча. Втроём. ~ Арсений аккуратно расстегнул запонки одну за другой, снял их и положил на полку. Бросил короткий взгляд в зеркало. У них в комнате оно было установлено над туалетным столиком. Попов подозревал, что ранее эту комнату занимала девушка или вдова владельца музея и неслучайно она досталась именно им. Он позволил себе улыбку и повернулся к Антону. — Спасибо. — Арсений посмотрел в глаза Шаста. Сейчас совсем тёмные, они казались едва ли не чёрными. Ночь давно накрыла город, погрузив его в сонное бездействие. Судя по тому, как вытянулось лицо Антона, тот не вполне понимал, за что граф благодарит его. А его светлости было просто хорошо от того, как этот мальчишка заботится о нём. Он был благодарен за подарки, за внимание и даже за то немое терпение, которое каждый день демонстрировал Антон. Всё нарастающую жажду близости, прущую от Эда, как запах жжёного угля от паровоза, не заметил бы разве что мёртвый. И Шастун вместо истерик, драк и криков просто терпел. Продолжал жить с ними, смотреть тоскливо, не делая попыток перетянуть Арса на себя, разорвать его, словно он был тряпичной куклой. Вместо этого Антон предоставил ему право выбирать. И Попов этим правом собирался воспользоваться. Он шагнул ближе к Антону, стоящему у стены, подошёл вплотную, потянулся медленно, давая не только понять, что именно он собирается делать, но и оттолкнуть, если Шастун так решит. Но тот не двигался. Только кадык на шее дёрнулся. Арсений прикрыл глаза и прижался приоткрытым ртом к губам Антона, обнял его за шею, без нужды притягивая ближе. Пришлось привстать на носочки, чтобы было удобнее. Антон наконец, кажется, понял, чего от него добивался Арс, склонился сам и разомкнул губы, лизнул на пробу. Он делал это так аккуратно, будто Арсений был хрусталём, тающим под палящими лучами солнца ничуть не хуже ледяной фигуры. От этого сравнения стало смешно, и граф фыркнул в приоткрытый рот Шастуна. Тот, кажется, смутился, решив, что делает что-то не то. Попов подался к нему бёдрами, потёрся окрепшим членом об ногу, давая понять, что всё в порядке и даже лучше. Тихонько хлопнула дверь. Сзади прижался Эд, колюче куснул за шею, дёрнул ворот рубашки, пытаясь получить лучший доступ к коже, но у него ничего не вышло — Попов ещё не снял галстук, и тот надёжно удавкой стягивал шею, не позволяя раздеть графа. Тогда, пыхтя от старательности, Выграновский принялся мять его ягодицы. Арсений застонал и подался назад. Погладил коротко стриженный затылок Антона и наконец оторвался, посмотрел на него, невольно улыбнулся. В своей этой любви, которую, без всяких сомнений, Шаст к нему испытывал, он был очень уязвим и наивен. На щеках у Антона сейчас расплылись пятна румянца, а губы блестели от их слюны. Глаза он потупил, будто всерьёз смущался происходящего. Робел. Снова. Арсений одним движением снял галстук, кинул его на спинку стула, не глядя, и тут же прижал узкую ладонь к паху Антона. Тот, широко раскрыв глаза, уставился в ответ. Захотелось спросить какую-нибудь глупость, например о том, не думал ли Шастун, что Арсений ничего такого не знает? Опыта у него и правда было маловато, однако Арс многое слышал и много слушал, так что кое-что понимал в любви. Он сжал крепкий член через ткань брюк и, потянувшись, поцеловал Антона в шею. Сзади засопел Эд и едва ли от возбуждения. Хотя он прижался к ягодицам, сделал пару движений, намекая, что хочет трахнуть его. Арс не стал ему мешать, вместо этого он прижался к Антону, погладил по груди, расстегнул одну за другой три пуговицы его жилета и перешёл к мелким пуговкам рубашки. ~ Эд притянул Попова за выступающие косточки ближе. Несмотря на то, что Арс уже поправился, вес он так и не набрал. Во время лихорадки всерьёз думали, сгорит и не выберется. Но всё обошлось. И последствия, ещё слишком явные, немного злили Эда. Ему нравилось гладить почти лишённую волос грудь, ласкать соски графа, но совершенно не нравились выпирающие рёбра. Он с чувством куснул Попова за бок и с удовольствием услышал сдавленный вскрик. Выдавить из Арса реакцию было делом вообще непростым, он молчал, отворачивался, а бывало даже смотрел на Антона, пока Выграновский, пыхтя, сосал. Это злило поначалу, а потом стало привычным. Поэтому, наверное, увидев, что Арсений целует Антона, Эд даже не удивился. Он как-то чувствовал, что граф не будет выбирать. Не в его это характере себя лишать чего-то без нужды. Если у него может быть два любовника, их будет два. Если он потом захочет пригласить в постель Макарова, он его пригласит, а их и не спросит. Или так, или никак. Вот и Шастун смирился. Уж казалось, он будет против, но нет. Стоит, отвечает на поцелуи, пальцы свои длинные на бока положил. Эд толкнул руку Антона, потянул Арса на себя, буквально отрывая его от любовника, потащил к кровати — сосаться у стены, как гимназисты, было скучно. Он толкнул графа, вынуждая сесть на край, тут же поднял рубаху, торопливо схватил губами сосок, лизнул его, будто всерьёз опасаясь, что сейчас вот Арсений встанет, одёрнет рубашку и уйдёт. Но его сиятельство вместо этого откинулся назад, опёрся на локти, давая к себе лучший доступ. Возбуждение ударило в голову так, что стало жарко. Удары сердца ощущались уже не только в груди, но даже в голове и, казалось, в губах. Подумалось, что Арс почует и будет потом дразнить. Вместо этого граф ужом вывернулся из узкой рубашки и так же споро освободился от брюк, оставшись лишь в исподнем. Застиранные бриджи были почти прозрачными и никак не могли скрыть возбуждения. Выграновский медленно опустился перед Арсением на колени, ткнулся носом в пах, втянул терпкий запах самого Попова, его пота и выступившей смазки. Прижался щекой, потёрся, втайне радуясь, что побрился накануне, и, приспустив бельё, взял крепкий член в рот. Прикрыл глаза, наслаждаясь ощущением чуть солоноватой кожи на языке. Головка была вся влажная от выступившей смазки, и он уязвлённо подумал, что с ним Попов никогда так не возбуждался. Эд зло потянул Арса на себя, вынуждая сдвинуться ещё сильнее к краю кровати, чтобы было удобнее, и, нависнув над ним, заглотил глубже, чувствуя, как головка упирается в горло, как с нажимом член проходит глубже. ~ Антону потребовалось несколько секунд, чтобы вообще осознать себя в пространстве. После того как Арс оторвался от его губ и ушёл, влекомый куда-то Выграновским, Шаст просто смотрел на них, не понимая, что делать. Когда же Попов стянул рубашку, Антон как будто что-то понял или просто отпустил сам себя. Он торопливо, неуклюже, как всегда, чуть не падая, разделся и уже голый, горя всей кожей от смущения и бьющего в рёбра изнутри возбуждения, залез на кровать, лёг рядом с Арсением, повернул его лицо к себе, поцеловал. Граф ответил. Просто прижался своими губами к его, ласково лизнул, словно заигрывая, и от этого последние крохи самообладания растворились. Антон обхватил его за шею, целуя так, как всегда хотел — глубоко, облизывая чужой язык, прихватывая губы. Было в этом что-то невероятное, какой-то восторг. Почти забытое ощущение. Такое он иногда чувствовал, когда толпа рукоплескала. И очень надеялся, что такое ощущает Арс, когда поднимается к себе наверх, когда берётся белыми от талька ладонями за перекладину и делает первый шаг в бездну. Он прижался к Попову ближе, погладил непослушной рукой его по шее, по груди, спустился поцелуями ниже и чуть не задохнулся — его члена коснулись чужие губы. Пунцовый от смущения, Антон опустил голову и не поверил сам себе — Эд, прикрыв глаза длинными ресницами, действительно обхватил член губами и, растянув рот в глупом «О», сосал. Втянув щёки, Выграновский явно старался. Он обхватил член у основания для удобства, второй рукой ласкал Арсения. И это выглядело настолько сюрреалистично, что Шаст едва не рассмеялся. Будь ситуация хоть чуть менее сумасшедшей, он бы точно скатился в хохот. Но вместо этого Антон подался бёдрами назад, вынуждая Эда выпустить член изо рта, приподнялся и, скатившись с койки, больно ударившись об пол коленом, сел рядом с факиром, взял его лицо в ладони, прижался губами к открытому влажному рту. Целовать Эда было не только совершенно противоестественно, но ещё и невероятно приятно. Такими пухлыми губами, как у него, могла похвастаться не каждая девушка, что уж говорить о мужчинах. И целовался Выграновский как-то совершенно по-особенному. Самым близким было слово «сосаться». Он буквально сосал язык Антона, его губы. Шаст даже забыл о том, где он и что делает, и только прикосновение тёплых пальцев к затылку вывело из этого состояния. Он оторвался от любовника, вытер рот тыльной стороной ладони — слюна была даже на подбородке — и обернулся к Арсу. Стыд такой сильный, какого он не ощущал, наверное, никогда, затопил. Антон уставился на графа, не зная, как реагировать на то, что произошло. И самое страшное — произошло прямо у Арса на глазах. Но Попов, казалось, не осуждал, напротив, он потянул Эда на кровать, уложил его рядом и, прильнув к нему, втянул факира в поцелуй. Со стороны они выглядели очень органично: бледная, почти белая кожа Арсения контрастировала с забитыми татуировками чёрными руками Выграновского, шарящими по худым бокам, по спине графа. Эд как будто не знал, куда сунуть руки, пока наконец не обхватил небольшие Арсовы ягодицы. Антон сел на кровать, лёг позади Арса, как делал каждую ночь, но сейчас все они были полностью голыми и, кажется, всерьёз собирались заняться сексом. Шаст на пробу погладил Эда по руке, переплёл с ним пальцы, а сам склонился к открытой шее Арсения, поцеловал тёплую кожу. Тонкий аромат его духов приятно пощекотал в носу, и Антон провёл им вверх, за ухо, поцеловал нежное местечко, прижался крепче, обнял Эда, погладил его по спине. Факир скинул руку, перевернул Арса на спину и, оседлав его живот, перегнулся, поцеловал Антона, снова принимаясь сосаться. Он облизнулся влажно, лизнул зачем-то подбородок и, обхватив его губами, мягко пососал. Антон прикрыл глаза от удовольствия. Он и подумать не мог, что Эд окажется настолько внимательным. В воздухе поплыл странный сладковатый аромат. Шаст открыл глаза и сначала себе не поверил — Арсений действительно достал откуда-то, точно это он фокусник, а не Воля, флакон розового масла и теперь, налив немного на руку, ласкал член Эда. Тот, выгнувшись, тихонько хныкал от удовольствия, чуть подавшись назад. Когда эти двое успели так сойтись, думать не хотелось. Антон почувствовал себя лишним, привстал, собираясь слезть с кровати и уйти, когда Эд, пьяный совершенно, перехватил его за бедро, потянул к себе и тут же ткнулся лицом в пах, взял член в рот сразу, до основания. Подавился, закашлялся, но не отпрянул, напротив, стал сосать с какой-то странной жадностью. Антон, стоя на кровати на коленях, погладил его по короткому ёжику волос, облизнулся и перевёл взгляд на Арса. Граф улыбался. Светло, нежно, как делал каждое чёртово утро. И от этой улыбки, годами сводящей с ума, стало так хорошо. Сейчас он точно улыбался Антону и никому больше. Сейчас он точно смотрел на Антона и ни на кого больше. Эд завозился, выпустил член изо рта и, приподнявшись, налил немного масла на ладонь, завёл руку себе за спину, замер на несколько секунд с таким сосредоточенным выражением на лице, какого от него невозможно было ожидать, и медленно сел обратно. Сдавленно зашипел, стиснул зубы, словно от боли. Дошло не сразу — он буквально оседлал Арса, насадился на его член без растяжки и хоть какой-то подготовки. Антон мог только предположить, насколько это больно. Факир, так и не выпустив бедро Антона из хватки, привставал немного и снова опускался на член. Его собственный, твёрдый и блестящий от масла, был в руке у Попова. Тёмная головка то появлялась, то исчезала в кулаке по мере движения тощих бёдер. Антон смотрел и не мог отвести взгляда. Он с удивлением понял, что сейчас даже не хотел бы к ним присоединиться, настолько органично смотрелись Арс и Эд вместе. Но Попов, словно уловив эту мысль, протянул руку, погладил вмиг поджавшиеся яички, мягко потянул за них, приглашая к себе ближе. — Иди ко мне, садись, — жестом он указал себе на грудь, но у Шастуна как-то не укладывалось в голове, что ему нужно делать. Поэтому вместо того, чтобы оседлать Арса ещё и так, он тупо пялился на него, рискуя умереть — дышать, когда Попов мягко поглаживал яйца, казалось невозможным. ~ Зад пекло, было больно, и на глазах выступили слёзы, но Эда это никогда не останавливало. Он ритмично двигался, наслаждаясь тем, как Арсений тихо стонет, чуть задрав подбородок. Любовь, по мнению Выграновского, неразрывно была связана с нежностью и болью. Нежность он дарил сам, а боль брал на себя. Они уже говорили об этом с Поповым. Граф был против поначалу, а потом как будто смирился, принял его таким, неправильным, сломанным, и в такие моменты, когда было мучительно, было слаще всего. Эд опустился до конца, замер, наслаждаясь тем, как растянулся его зад вокруг члена Арса, как глубоко он был внутри сейчас. У Попова член был крупнее, чем у самого факира, он распирал, давил внутри, и от этого было так хорошо, что не высказать. — Сука, — прошептал Эд и погладил растянутые края ануса. Попытался добавить ещё и палец, чтобы было теснее, но Арсений убрал его руку, сжал запястье и сам толкнулся бёдрами вверх, намекая на то, что не мешало бы продолжить ласку, а не сидеть. Антон стоял рядом на коленях с совершенно охуевшим выражением лица. Простыни сбились под ногами и теперь были почти бесполезны. Ещё и в масле все перемажутся. Ну да хуй с ними. Выграновский потянулся, привставая, обхватил затылок Антона рукой и, притянув его ближе, мокро поцеловал в губы, куснул чуть, пытаясь привести его в чувство. Заглянул в светлые глаза и улыбнулся. Внутри всё скрутило, стало тяжело дышать, и, оторвавшись от него, Эд сжал кулак Арса, ласкающий его член, пару раз толкнулся в него, дурея от ощущения члена в заднице и от того, как туго он сам толкался в скользкую от масла руку, и кончил, хрипло рыкнув. Семя брызнуло на грудь Арсению. Но его член был ещё твердым, и на нём было так приятно сидеть, слезать не хотелось вообще. Опьянённый удовольствием, факир посмотрел на акробата и всё-таки поднялся, сел рядом, позволяя ему пойти к Антону. Однако вместо этого Арсений приподнялся, поцеловал его в бедро и, улыбаясь, уложил на кровать, заставил задрать тощие ноги себе на плечи и, подхватив их под коленями, погладил скользкой рукой вход, вошёл в уже растянутый зад. Звучно хлюпнуло — масла Арсений не жалел. ~ — Хочешь меня? — Попов обернулся к Антону, глядя, как он надеялся, игриво. Сейчас, когда удовольствие владело им безраздельно, тело стало немного непослушным, но и оставлять Антона совсем скучать не хотелось. Так что, кивнув на флакон с маслом, он согнулся пополам, целуя Эда. Антон никогда не был ни тупым, ни излишне скромным — догадается что с этим делать. И Шастун не разочаровал. Через несколько секунд Арсений почувствовал прикосновение скользких пальцев к своему входу. Он улыбнулся в поцелуй и стал двигаться не так активно, давая Антону возможность ласкать его. ~ Несколько охуевший от всего, что происходило, Шаст гладил Арсения, расслабляя, чуть надавливая на сжатые мышцы, не решаясь протолкнуть палец глубже. Он слышал, как хлюпает в заднице Эда, слышал, как он тяжело дышит, и собственное возбуждение понемногу становилось болезненным. Член приходилось пережимать у основания, чтобы не кончить от одной мысли о том, что он с Арсением в одной постели, что они голые, что Арс откровенно подставляется. Шаст скользнул внутрь, погладил Попова, на пробу вставил второй палец. Войти удалось, но уже туго, не так легко, как одним, и он стал чуть растягивать Арса, только сейчас догадавшись встать позади него, а не сбоку. Было не особо удобно, но другого варианта сейчас у них просто не было. Так что, обхватив шею Попова рукой, Антон прижался сзади, подстроился под ритм его движений, трахая пальцами в такт с тем, как Арсений трахал Эда, а сам стал целовать его шею, усыпанную родинками спину, плечи. В происходящее не верилось, но горячий, тугой Арсений насаживался на пальцы и был так же реален, как какая-то херня, впившаяся в стопу. Антон нехотя оторвался от любовника, налил ещё масла на пальцы и, хорошенько размазав по члену, взял Арса за бедро. Граф замер, не то поняв, что сейчас будет, не то просто от усталости, став похожим на скульптуру ангела. Острые лопатки крыльями выпирали из спины. Антон направил член к его входу, надавил. Мышцы не поддались. Он облизнулся, ощущая солоноватый вкус пота, и подался вперёд сильнее, буквально вдавил себя в Арса. Головка вошла, дальше стало легче. Попов в его руках стоял смирно, не двигался, не пытался ни уйти от контакта, ни усилить его, просто ожидая. Антон, всё так же придерживая член, аккуратно вошёл до конца, замер на секунду, пытаясь прийти в себя, а после толкнулся бёдрами вперёд, как будто хотел войти ещё глубже. На кровати хрипло застонал Эд. Это рассмешило Антона и вывело из того состояния оцепенения, в котором он был всё это время. Шаст толкнулся снова, вышел чуть и стал двигаться уже куда увереннее. Арсений, чуть отставив зад, завис над Эдом, теперь двигался только Антон, задавая общий темп. Это было одновременно и странно, и приятно. Он обхватил бёдра Арса, чтобы было удобнее, расставил ноги шире, стараясь компенсировать разницу в росте, стал двигаться резче, быстрее. Внутри всё скручивало от удовольствия, а голову туманило. Стоны Эда и Арса и его собственные какие-то невнятные причитания слились в один странный звук. Выграновский уже откровенно хныкал под ними, не зная, куда себя деть. Шастун наклонился, согнулся почти пополам, поцеловал Арсения в спину, в выступающий позвонок на шее, прикрыл глаза, утопая в его запахе, в звуках, которые они издавали, во всём, что происходило. Хотелось раствориться в моменте, остаться так навсегда не просто с Арсением, а втроём. Он посмотрел в светлые глаза Эда, наполненные слезами, и остро пожалел, что не сможет дотянуться и поцеловать его. Толкнулся глубже и не смог сдержать улыбки, когда Выграновский от этого движения, от того, как его передал Арс, прикрыл глаза, закусил губу. Оргазм накрыл неожиданно. Антон вскрикнул на выдохе, сжал Арса ещё сильнее, прижался лбом ему между лопаток и замер, стараясь войти как можно глубже, остаться внутри него как можно дольше. Член пульсировал, сердце колотилось как бешеное, а перед глазами чуть плыло. Когда Арсений завозился, пытаясь вылезти из-под них, Антон отошёл, давая ему такую возможность, а сам свалился на кровать рядом с затраханным факиром. Эд выглядел неприлично довольным. Арсений, улыбаясь, тоже влез на кровать, повалился на них, обнял обоих и затих. Он устал и хотел отдохнуть. Антон потянулся, мягко прижался губами к губам Эда. Переплёл пальцы с Поповым и прикрыл глаза. Они лежали рядом, буквально дыша одним воздухом.