Под куполом цирка

Перед глазами маячил русый затылок. Она не издавала ни звука, если не считать шумного дыхания. Отзываясь всем телом на ритмичные толчки, Ира всегда была безмолвна. То ли мстила за нежелание целовать её, то ли просто считала стоны чем-то гораздо более постыдным, чем секс с циркачом. Антон не вдавался в подробности, подаваясь вперёд бёдрами снова и снова. Кровать скрипела под ними, чёртовы пружины неприятно впивались в колени, но просить Иру изменить позу не хотелось. Антону нравилось заниматься этим с открытыми глазами, нравилось видеть человека перед собой, но решительно не нравилась борода Кузнецовой. Какой бы хорошей девушкой она ни была, это не отменяло факта уродства. Он склонился ниже, перехватил девушку под плоским животом, погладил бархатную кожу, откровенно наслаждаясь ощущениями и тем, как она непроизвольно втянула живот, напрягая тугие мышцы, становясь ещё тоньше. Он прикрыл глаза, склонился ниже, упёрся мокрым лбом в её затылок. Мягкие волосы щекотали нос, и он невольно улыбнулся. Это было приятно. В животе появилось то самое ощущение. Антон резко подался назад, ухватился рукой за основание члена и, направив его чуть в сторону, кончил. Прикрыл глаза, чувствуя, как струями из него уходит тёплая, кипучая жизнь. Сел на собственные пятки. Рубаха прилипла к спине и ветерок, залетевший из приоткрытого окна, принёс с собой блаженную прохладу и терпкий запах сигаретного дыма. Шастун нехотя поднялся, босиком прошёл по полу и взял из руки Макара самокрутку. Кивнул на койку, а сам уставился в окно. Смотреть, как Илья будет сношаться с Ирой, давно перестало быть интересным. Но и уйти было нельзя — домой они поедут вместе, на одном экипаже. Так меньше трат и меньше вопросов. Он от души затянулся. За спиной скрипнули пружины, а Кузнецова сдавленно вскрикнула. Не то от боли, не то от неожиданности. Уточнять показалось совсем уж глупым. Он пошевелил пальцами на ногах, посмотрел вниз, на свои бледные длинные стопы, и снова затянулся. Паша, бывавший ранее во Франции несколько раз, как-то во время попойки рассказал, что парижане называли это «маленькая смерть». Шастун и Макаров совершали парный суицид раз в пару недель при непосредственном содействии мадемуазель Кузнецовой, и сама идея смерти Антона страшила не так сильно, как в начале их странных отношений. Он облизнул губы и прикрыл глаза, слушая тяжёлое дыхание Ильи и ритмичные шлепки тела о тело, звуки соприкосновения кожи. Завораживало. Макаров мог заниматься этим очень долго. Обладая слишком (по скромному мнению Шастуна) большим достоинством, он тяжело достигал пика, и Ире порой приходилось помогать ему руками. Антон попытался отогнать от себя эти мысли и посмотрел в окно. По узкой улочке сочился вялый ручеёк сточных вод, собирая по пути весь мусор, какой только удавалось затащить в канавку, и тащился с этим богатством дальше, к большой воде. За спиной Ира вскрикнула снова, на этот раз как-то удивлённо. Антон подавил желание обернуться, разберутся сами. Скрипнула кровать, послышались тяжёлые шаги, фырканье. Макар всегда вёл себя как конь после выездки — издавал совершенно лишние звуки и был горячим, как печка. «Так быстро?» — пронеслось в голове, но, опять же, уточнять он ничего не стал. Вместо этого подошёл к стулу, взял с него свои брюки и принялся их натягивать, не глядя на компаньонов. Поднял подтяжки, поправил их и повязал на шею платок. Антон стал его носить недавно, когда заметил, с каким любопытством Попов рассматривал господина в жилете, с платком на шее и карманными часами. Хлопковый жилет Антон уже заказал у портного, светло-коричневый, в цвет брюк, а вот с часами было сложнее — позволить себе золотые или даже серебряные он не мог, а других нигде не видел. В моду сейчас вошли наручные, и вот они бывали самые разные: от простых до весьма дорогих и элегантных моделей, с кожаными ремнями самых разнообразных фасонов. И, несмотря на то, что Шастуну нравились такого толка украшения, он искал себе карманные, чтобы при случае продемонстрировать их, достав из кармашка жилета. Он такой и заказал, с кармашком. Илья хлопнул его по плечу, уже одетый и свежий, довольный. — Пойду поймаю нам извозчика, а ты пока помоги Иришке. Как закончите, спускайтесь, буду вас ждать. Антон кивнул и перевёл взгляд на Кузнецову. Та, какая-то хмурая, молча застёгивала мелкие пуговки своего лифа. В белоснежном белье она была прекрасна. Словно мученица, спустившаяся с небес. Нижние юбки, украшенные кружевом, позволяли увидеть ладные колени, а на лифе виднелась гладкая вышивка. Она экономила на ткани платьев, но не на белье. Антон подошёл ближе и стал помогать. — Хочешь, сделаю кое-что? Слыхала, что это приятно бывает, — Ира сверкнула своими невозможными глазами и улыбнулась. Она подровняла бороду, сделав её аккуратной и преступно короткой. Наверняка уже выслушала от Шеминова всё, что он только имел ей сказать. — Что же ты слышала и от кого? — решил уточнить Антон. Сюрпризы ему были не слишком интересны. — Дак как же я тебе расскажу от кого? Это ж тайна. А слыхала я, что вот его можно, значит, в рот взять и, как петушка на палочке, значит, обсасывать. Антон тоже слышал об этом. Во Франции, кажется, и изобрели этот тип ласки, он не был уверен. Но минет предлагали ему девушки из квартала Красных фонарей и просто девки на улице. И он даже пробовал, но не впечатлился особенно этим, поскольку мамзель кусалась. Шастун только покачал головой. Смотреть, как Ира будет делать такое, желания не возникало. Подумалось ни к месту совершенно, что Арсений всегда гладко выбрит, не то что она. Антон помог Ирине с платьем и, не желая возвращаться к обсуждению их совместного досуга, первым вышел из комнаты. Дождался, когда мимо проскользнёт Кузнецова, запер дверь и побежал по лестнице вниз, чтобы сдать ключ коменданту. Ира, опустив вуаль на лицо и теперь походя на настоящую парижанку, медленно соскользнула по лестнице, прошелестев юбкой, расширяющейся книзу, но сверху слишком узкой, по мнению Антона, вышла на воздух. Мужчина в засаленном жилете, с цепочкой от карманных часов посмотрел ей вслед и хмыкнул в жидкие усы. Наверняка решил, что всё про них знает. Внутри неприятно запекло от этого, но Шастун не стал нарываться. Вместо этого он расплатился за комнату и тоже вышел. Илья обнаружился тут же. Стоял у экипажа рядом с кучером, курил и на неплохом английском болтал с ним о лошадях. Предметы обсуждения стояли рядом, прядая ушами и переступая с ноги на ногу, — дым их беспокоил. Обе кобылки были серые в яблоках и какие-то маленькие, неказистые. Антон, решив поручить весь труд по доставке их домой Илье, открыл дверцу экипажа и помог Ирине сесть, а после и сам влез. Внутри пахло чьим-то парфюмом, на вкус Антона, слишком сладким. Ему был ближе тонкий можжевеловый аромат, какой можно было иногда обнаружить на соседней подушке поутру. Дверь открылась повторно, экипаж просел под медвежьим весом Макарова. Как только он устроился против Ирины, рядом с Антоном, они тронулись. До самой пристани все трое не проронили ни слова. Да и, признаться, не хотелось ни о чём говорить. Беседовать с любовниками, с которыми он был лишь по прихоти тела, Антон не видел смысла. Им было хорошо втроём, и порой они устраивали совместные вечера, отличные от нынешнего, однако это не делало их сильно ближе. Тем более, раз занявшись этим с Макаровым, Шастун отказался от затеи и теперь, если и выступал в роли третьего, то исключительно помогая Ирине. Экипаж качнулся и остановился. Илья выскочил первым. Помог Ире сойти и тут же отошёл, позволяя Антону шагнуть на мостовую. Время давно перевалило за полночь, и на улице было удивительно тихо. Фонари освещали пристань, позволяя рассмотреть лодочки, покачивающиеся на поверхности воды. Антон махнул своим компаньонам, чтобы не ждали, и отошёл к парапету набережной — спать пока не хотелось. Во всём теле ощущалась приятная ленивая усталость, близкая к сытости, но чуть более утомительная. Это состояние ему нравилось, даже невзирая на способ достижения. Шастун достал из кармана своего пиджака портсигар, сунул в рот самокрутку и прикурил. — Угостишь? — хриплый голос не узнать было невозможно. Стараясь не морщиться совсем уж очевидно, он раскрыл портсигар и протянул его Выграновскому. — Приятный вечер, — не унимался факир. — Был, — уронил Антон. О пристань мягко ударилась волна, и ему на секунду показалось, что это слово упало в воду. Но плеснулось ещё раз, и мираж растаял густым туманом. — Рад знать, что Ирина всё так же пленительна, — хмыкнул Эд и затянулся. Он пристроил свой тощий зад рядом с Антоновым. Задрав голову, уставился в тёмное, усыпанное жемчугом небо. Ни к месту подумалось, что один удар ребром ладони может навсегда лишить татуированного не только желания болтать о том, о чём не следует, но и жизни в целом. Ветер, налетевший с воды, чуть остудил горячую голову, отогнал наваждение. — Не спится? — решил всё-таки уточнить Шастун. Общество Выграновского никогда его не пленяло, и теперь ничего не изменилось. — Да, Арсений ушёл прогуляться, одному дьяволу известно куда и зачем, а я слишком поздно спохватился, — судя по реакции, Эд и сейчас сплоховал и сболтнул то, что говорить вовсе не собирался. Антон медленно повернулся, не сводя взгляда с напряжённого лица циркача. — Ты собрался следить за ним? Или что? Тебе-то какая разница, куда Его Сиятельство уйти изволили? — Не твоё дело, слышь? — огрызнулся Эд, и в его голосе явно послышалась угроза. Несмотря на то, что он был ниже на голову, отступать факир явно не собирался. Стоя в одной рубашке на продуваемой всеми ветрами пристани, он выглядел до странного злым. Как будто вот-вот ввяжется в драку, схватит Антона за ворот рубахи и потащит за собой. Шастун нахмурился и на всякий случай поднял руки в примирительном жесте — за синяки Стас их не похвалит. И если для Эда это было не так критично из-за рисунков, щедро украшавших всё тело, то для Антона могло стать серьёзной проблемой. Рассудив, что Выграновский остынет без посторонней помощи, он шагнул под купол цирка. Одно неприятно царапало внутри — зачем-то татуированному потребовался граф. Хочет прирезать его втихую из-за классовой ненависти? Такой исход не был ожидаемым, но в целом вполне мог развернуться — у Эда тут не было друзей, он даже не разговаривал ни с кем, кроме больших кошек и кролика, и по какой-то немыслимой причине препирался с капуцином, будто уверенный, что мелкий грызун его понимает. На деле тот понимал только Стаса и язык поощрений. Шаст давно научился уживаться буквально со всеми обитателями цирка, не вступая в споры и гася вражду, чего совсем нельзя было сказать об Эде. Тот, напротив, вспыхивал от чего угодно, бранился со всеми, кто только подворачивался под руку, и однажды чуть не подрался с Ирой. Что уж они там не поделили, никто не стал уточнять, разняли да развели по сторонам, с тех пор эти двое избегали друг друга. Насколько позволяла окружность арены цирка и необходимость выступать в одном шоу, как любил говорить Паша. Шоу, блять. Ну и словечко. Попову наверняка бы понравилось. С улицы послышалась какая-то возня, а после тихий, на грани шёпота, разговор. Антон напряг слух, пытаясь уловить хоть слово, но всё было напрасно — ветер, яростно завывая, трепал полу купола, добавляя шума в и без того едва ли спокойную ночь. Подгоняемый любопытством, Антон подошёл ко входу и выглянул на улицу — у парапета стояли Эд и Арсений. Граф был одет как обычный оборванец и смотрел на Эда чуть улыбаясь. Он наклонился ближе, что-то сказал факиру, и тот улыбнулся тоже. Счастливо, широко. Шастун проклял чёртов ветер, сраный прилив и в целом ебучую Америку с её говняным климатом. Было совершенно не понятно, о чём эти двое могут болтать, да ещё так запросто, будто не только давно знакомы, но и к тому же закадычные друзья, в чём обвинить их было решительно невозможно. Внутри всё обожгло, будто с маху выпил полстакана водки и не закусил ничем. Во рту появилась неприятная горечь, а в глазах потемнело на секунду. Антон вышел из своего укрытия, с удовольствием заметил, как повернулся Эд и улыбка с его лица сползла, будто была нарисована и на неё плеснули воды. — Не помешаю? — нарочито громко уточнил Антон. — Вовсе нет, — Арсений кивнул в знак приветствия. Последний раз они виделись ещё днём, когда граф разливался соловьём о каком-то романе, который удалось урвать в книжной лавке. Получив разрешение присоединиться, Антон вклинился ровно между ними и тут же прикурил, отпугнув Попова ещё дальше. — Ой, Тош, ну что ты. Не выношу я дыма. — Прости, — Антон взглянул на Эда, старательно сдерживая триумф в глазах — граф не так часто использовал эту форму имени, и сейчас это оказалось как нельзя кстати, — я быстро покурю и брошу. — Да не торопись, я всё равно спать шёл. — Я тоже, — бросил Эд и первым направился к шатру. — Доброй ночи. — Доброй. Антон докуривал в гордом одиночестве. Хотелось бросить всё и помчаться следом, но нежелание выставить себя идиотом пересилило, и он стоял, давясь дымом, смотрел на тёмную воду, неспокойную сейчас, рябящую волнами. И думал. Несмотря на то, что Выграновский выглядел взволнованным, он явно не пытался причинить вред Попову. Значит, у волнения была иная причина, какая-то тайная, непонятная и от этого ещё более неприятная. Нет, Антон не считал Арсения своим и не ревновал его ни к кому, но вот сейчас дело начинало мощно пахнуть керосином, и запашок этот Шастуну не нравился. Раньше Его Сиятельство так улыбался только ему, Шастуну, да Оксане. А теперь появился этот татуированный выскочка, тощий, как скелет, и страшный, как холера, и всё изменилось. Он затушил самокрутку, кинул её себе под ноги и шагнул под купол. Внутри было тихо, как-то сонно. Звери в своих клетках, накрытые тканью, дремали, чуть посапывая. Антон аккуратно обошёл трибуны зрителей и нырнул в проход, ведущий к общей спальне, пробрался, стараясь не шуметь — не хотелось никого разбудить. И замер. Ноги словно приросли к земле, а сердце перестало слушаться головы и биться тоже перестало. В проходе, прижав Попова к ящикам, Эд целовал его, держа за ворот рубашки. Арсений не вырывался, не пытался уйти от прикосновений и вообще не выражал, казалось, никаких эмоций. Он спокойно смотрел перед собой, позволяя Выграновскому выделывать всё, что только заблагорассудится. Тот же целовал яростно, со всем пылом явно нового для него чувства. Прижимался бёдрами, привстав на мыски — Арсений был выше на полголовы. Антон смотрел, не в силах отвести взгляд. И то ли смутившись отсутствия хоть какой-то реакции, то ли ещё что, Эд отодвинулся, разжал кулаки, до этого, наверняка, словно сведённые судорогой, и уставился на своего любовника. — Арс? — М? — Ты чего? — А ты? — спокойно уточнил Попов, не пытаясь даже уйти или сделать что-то ещё, столь же логичное в такой ситуации. — Я… ну… это… — судя по голосу, ставшему на пару октав выше, Эд заметно волновался, что делало ситуацию ещё абсурднее. — Я люблю тебя. Арсений моргнул удивлённо и, улыбнувшись, протянул руку, погладил Эда по щеке, будто успокаивая. Будто перед ним был дикий зверь, что, по мнению Антона, не слишком отличалось от истины. — Спасибо, — тихо произнёс граф и, развернувшись, проскользнул дальше. Антон напрягся, не зная чего ожидать. То ли остаться тут, не показывая, что стал свидетелем позора, то ли выйти, дав понять, что он всё знает. Но, пока он раздумывал, факир хмыкнул и, повернувшись, уточнил: — Давно стоишь? — Не слишком. — Мама не учила, что подслушивать — это хуёво? — А тебя не учила, что матюгаться — это тоже не сахар? — Нарываешься, — Эд расплылся в широкой улыбке. И как только все зубы сохранил, раз такой норовистый. — Ничуть. Пропусти. И, против ожиданий, Выграновский отошёл в сторону, позволив пройти. А потом и вовсе вышел. Антон шагнул в спальню и невольно улыбнулся — в мягкой темноте легко угадывался силуэт Попова. Бледная кожа почти светилась в сумерках. Тонкие, увитые мышцами руки, выглядели изящно и трогательно. Он успел раздеться и теперь стоял в одном исподнем, разглядывая спящих и, вероятно, думая, куда бы прилечь. Шаст кивнул ему на свободное место с краю. — Ложись, Арс, я тебя согрею. — Спасибо, — граф улыбнулся и лёг рядом с Серёгой. Тот что-то пробубнил во сне, но не проснулся. Уткнулся лицом в подушку и толкнул Попова, будто пытаясь отогнать его. Антон, как мог быстро, разделся, улёгся на матрас, отсекая Эду любую попытку приткнуться к Арсу, прижался к нему сзади. Кожа оказалось до странного холодной, будто он несколько часов провёл на улице. Впрочем, может, так оно и было. Антон погладил плечо, согревая, скользнул по животу, чтобы было удобнее, и замер, ощутив, что Арсений повторил его жест: обнял сам себя рукой Антона, зевнул тихонько и, вжавшись в него сильнее, замер. Шастун лежал не дыша почти. Он смотрел на выступающий шейный позвонок Арса и никак не мог заставить себя закрыть глаза. Заснуть означало завершить вечер, перечеркнуть всё, что было, оставив это позади, и двигаться дальше. Это казалось равносильным самоубийству. Перед глазами был темноволосый затылок. Мир чуть поплыл, делая всё нереальным, размазанным. На грани сна ему показалось, что плечи графа влажно блестят от пота, что он подаётся бёдрами навстречу, что он тихо стонет. Антон потянулся, поцеловал его в шею, прижался к прохладной, солоноватой коже губами… И заснул, крепко обнимая Арсения. Сзади кто-то завозился, толкнул острым локтем, вырвав из сладостной дрёмы. Вероятнее всего, уже следовало подняться, но миг истомы хотелось продлить. Антон приоткрыл глаза, заставляя себя быть взрослым человеком, готовым к испытанию пробуждением, и недовольно выдохнул — Арсения не было. Он повернулся — толкался Выграновский. В этом не было ничего удивительного, ложились-то почти вместе. Оставаться в постели решительно расхотелось. Сегодня вечером они давали последнее представление, последнее шоу здесь, а дальше их ждала дорога. Снова повозки, лошади и шум, а потом поезд. Антон ездил в поезде всего дважды, но воспоминания были очень живыми и яркими. Запах угля, пар, шум и скрежет, а после — мирное течение жизни за окном. Он тогда рассматривал пёстрые бока тучных коров и мечтал о свободе. И получил то, что хотел. Отчим больше не мог бить его, а мать не бранилась. Наверное, бросить всё вот так было не самым правильным поступком, но жизнь у него всего одна, и провести её в Воронеже, работая в поле или на заводе, не хотелось. Антон жаждал приключений. Он оделся, ещё раз осмотрел спящих и вышел. За штанину тут же зацепился Вассерман и, зажав в зубках кусок яблока, наверняка украденный, ловко забрался на плечо. Ухватил Антона за ворот рубашки одной лапой и принялся трапезничать, придерживая лакомство второй. — Я тебе не жёрдочка, смею напомнить, — беззлобно фыркнул Шаст. Он всякий раз, когда подворачивалась возможность, упражнялся в изящном слоге, чтобы не ударить фейсом об тейбл во время разговора с Арсением. Шаст почесал отвратительную макаку за ухом. Животное довольно прищёлкнуло языком и вернулось к еде. — Вот он где. — Ляся подошла ближе и, улыбнувшись Антону, протянула руку, но капуцин не повёлся на это. Он только крепче вцепился в ткань рубашки и пронзительно взвизгнул. — Доброе утро, Ляйсан. Я принесу его чуть позже, как наиграется. Ты тигров кормишь? — Да, пытаюсь. Но, как видишь, Вася не даёт мне заняться этим нормально. Он улыбнулся, погладил обезьяну и ушёл умыться. В небольшом закутке была организована умывальная: рукомойник повесили на ящики, в которых хранили обычно всё подряд, от покрытия арены до досок, из которых собирали сиденья, а ниже стоял таз, воду из которого после выливали прямо на улицу — жили просто и без изысков. Василий беспокойно потоптался на плечах и, взвизгнув, скатился вниз. Антон не возражал — он, как и большинство циркачей, не питал к мартышке тёплых чувств.

***

Выступление было просто невероятное. Прощальный вечер Стас сделал максимально зрелищным. По его прогнозам, само шоу стало на сорок минут дольше из-за того, что на арену выходили буквально все. Каждый артист сегодня был задействован. Пока Илья сгибал подковы в бараний рог и сворачивал кольцом железные прутья, Шастун неторопливо влез на ходули, делающие его ещё на полметра выше, поправил длиннющие штанины и, подхватив с ящика пять цветастых мячиков, подошёл к кулисам. — Волнуешься? — Арсений оказался рядом, подобравшись тихо, словно кот. У них обоих, этих чёртовых акробатов, была такая дурацкая привычка — ходить с носка на пятку, как по натянутому канату, натягивая всем вокруг нервы. — Не слишком. У меня в номере ничего нового нет, ты же знаешь. А сам как? Попов ухмыльнулся. Было в этой улыбке что-то не то усталое, не то горькое, Антон до конца так и не понял. — Ни капли. Нам запретили выполнять новый трюк, так что будем со старым, а его я могу исполнить… и с закрытыми глазами… — последнее он произнёс чуть ли не по слогам, и у Шастуна нехорошо похолодело в груди. Зрители громко зааплодировали, кто-то начал выкрикивать, послышался девичий визг — Макар явно развлекался. Порой великан позволял себе невинные шалости, вроде того чтобы взять по девушке в каждую руку и качать их, как на качели, или крутить, пока они визжали, впиваясь тонкими пальчиками в его локти. Антон посмотрел вниз, туда, где до этого был Арсений, но граф словно растворился в воздухе. Тяжело вздохнув, Шастун шагнул на красную арену цирка. Он поднял высоко руки и вальяжно прошёл вдоль рядов по кругу, позволяя всем и каждому разглядеть его бутафорские ноги, слишком длинные, но кому какое дело? А после, встав точно по центру и широко расставив ходули, он посмотрел в толпу. — Мне нужны добровольцы, желательно дети. Два человека, — его английский сложно было назвать идеальным, но акцент был скорее терпимым, чем ужасным. Толпа зашумела, и на ограду поставили девчушку лет пяти, а рядом с ней влез пацан чуть старше. — Отлично, — продолжил он, — считать до пяти умеете? — дети заулыбались и довольно покивали — Я покажу небольшой фокус. Давай ты, — он показал на малышку, — назови любое число от одного до пяти. Девочка, чуть краснея щеками, довольно выкрикнула: — Пять! Циркач, повинуясь её воле, подбросил в воздух пять мячей один за другим и стал жонглировать ими, ловко перебрасывая из ладони в ладонь. — Теперь ты, — он указал подбородком на мальчишку, не переставая играть с мячами. — Один, — довольно улыбнулся ребёнок. Антон по очереди поймал четыре мяча и стал перебрасывать пятый из руки в руку. — Ещё. — Четыре! В воздух вслед за первым взмыли ещё три снаряда. И в этот момент на сцену вышел Полтина. Он ехал верхом на небольшом пони, размахивая бутафорской саблей на манер крошечного, почти игрушечного, полководца. Сделав круг почёта вдоль арены, он спешился и пробежал у Антона между ног так легко, словно это были вовсе не ноги, а два столба. Толпа захохотала. На карлика стали показывать пальцами и смеяться куда сильнее, чем прежде. Действительно, и без того небольшой Полтина рядом с Антоном выглядел до комичного кукольным. Завершив выступление тем, что карлик вскарабкался на Антона так, будто тот был деревом, — стремительно и не церемонясь, а после и вовсе уселся у него на спине, они ушли со сцены, уступив красный ковёр Ляйсан. Антон аккуратно поставил Полтину на доски пола, а сам спрыгнул с ходулей и, подхватив свой скарб, ушёл переодеться — впереди была ещё немалая часть представления, и Антон хотел её посмотреть. Он стянул костюм, подхватил полотенце и помчался к умывальнику — незачем натягивать на мокрое тело новые вещи. Наскоро обтеревшись влажной тканью, он надел свою лучшую рубашку, сшитую на модный манер, новый жилет и повязал на шею шарф. Посмотреть на себя в зеркало возможности не было и, пару раз пригладив ткань руками, он шагнул ближе к кулисам, отодвинув полог, посмотрел на арену. Ляйсан, одетая в блестящий костюм, открывающий бесконечные ноги, сидела верхом на тигре, заставляя животное бежать по кругу. Кот перебирал мощными лапами и скалился, недовольный весом на своей спине. «Хорошо, что коней в программе нет», — как-то отстранённо подумал Шаст. Ему было до странного некомфортно с новыми предметами гардероба, но он уже твёрдо решил, что поздравит Попова с успешным завершением гастролей, одетый подобающим образом. Он и подарок небольшой купил — пришлось поступиться на время мечтой о карманных часах. Он повертел безделицу в руках и сунул обратно в карман. Выступление дрессировщицы завершилось, и зрители утопили её в овациях. Звери, подгоняемые Пашей, недовольно ушли со сцены, а следом убежала и их прекрасная хозяйка. В минуты сильной грусти и такого же сильного помутнения рассудка Антон завидовал Воле — его жена была просто невероятной. Но зависть эта быстро проходила, потому что они оба были будто созданы друг для друга. Как бы сопливо это ни звучало. Он улыбнулся своим мыслям и посмотрел наверх, туда, где были трапеции. — А сейчас, дамы и господа, вы увидите захватывающее зрелище, лучшие акробаты России от Сибири до Москвы — Оксана и Арсений Поповы! — Стас поднял руку вверх, чёрт знает зачем, вероятно, полагал, что так будет эффектнее. Вася на плече у него завозился, но не сбежал, как бывало. Сегодня капуцин вообще вёл себя на редкость смирно, словно сознавая возложенную на них всех ответственность. Антон в это не верил, конечно. Гораздо легче было представить, что чёрный зад Стас просто смазал клеем и держал неугомонного зверя, пока не схватилось. Иррациональная тяга Шеминова представлять их всех как одну большую русскую семью казалась Шастуну тем более странной, что они были не похожи друг на друга совсем. Да и мысль о возможном восприятии их как часть русской мафии тоже не согревала зимними вечерами. Но Стас стоял на своём, и у Попова на время появлялась сестра. Фамилию графа использовали исключительно из-за мелодичного чередования согласных и гласных звуков, а также потому, что о его батюшке слышали далеко за пределами России, и это добавляло определённой популярности их труппе. На сцену вышли акробаты. Одетые во всё белое, они были похожи на пару серафимов, зачем-то шагнувших на землю. И Оксана, и Арс стояли на носках, демонстрируя прекрасную физическую форму. Они поклонились залу, и Антон заметил на шее у Арсения белый шарф, которого раньше ни разу не наблюдалось. Шастун нахмурился, глядя, как они тянутся, сочетая выступление с подготовкой к номеру, как разогревают мышцы и толпу. Паша, наблюдая за акробатами, как-то сказал, что из этого тоже можно сделать представление, и Стас сделал. Он бы и из Паши сделал звезду, если бы мог. Но Воля, будучи финансово независимым и достаточно своевольным, выступал только по желанию и только с женой, а это сразу означало отмену номера со зверями. Паша любил повторять, что у фокусника может быть только одна настоящая любовь, кроме магии, и это непременно должна быть его ассистентка. Антон так задумался, что упустил момент, когда Арс и Оксана поднялись наверх. Он задрал голову, различил два белых силуэта под куполом и улыбнулся. Выступление началось как обычно: Арсений пустил Оксану вперёд, позволил ей выполнить пару сольных трюков, а после присоединился. Как он и говорил, выступление было заучено настолько, что хоть глаза завязывай. Зрители, затаив дыхание, следили за белыми фигурами, отлично различимыми на тёмной ткани шатра — ночь делала своё дело, превращая полосатую ткань в чёрный купол. Завораживая, накрывая мир сонной пеленой, в которой обыденное кажется невероятным и магическим. Арсений вернулся на площадку, поклонился толпе, но не стал спускаться, как делал это обычно после выполнения трюков. Увидев тот самый белый шарф в руках Арсения, Шаст как-то разом растерял всю свою весёлость. Он нахмурился, ещё не понимая, но уже ощущая неладное. Сразу вспомнился их недавний разговор, предчувствие беды ледяным комом прокатилось вдоль спины. Акробат повязал шарф себе на глаза и под удивлённые вздохи толпы на ощупь нашёл трапецию. Потянул её к себе, присел и прыгнул. Даже Антону, смотрящему на всё своими глазами, казалось, что это прыжок в пустоту, буквально в могилу. Оксана, схватившись руками за дерево перекладины, рванула следом. Обвила стройными ногами единственную опору, вытянула руки, готовая поймать партнёра, замерла на секунду в воздухе, на излёте. Их руки оказались очень близко. Арсений потянулся, но слишком рано. Его качнуло на трапеции, и время, застывшее, словно капля сахарного сиропа, вяло текущее, вдруг сорвалось в бездну. Попов отпустил перекладину, схватился пальцами за руки Оксаны, и вместе они полетели вниз. Трапеция выдержала парный вес, они качнулись, Оксана поставила его на площадку, а сама, отпустив, по инерции полетела назад. Перехватила другую трапецию, ухватилась, ловкая, как обезьянка, и встала на другой стороне арены. Подняла руки так же, как это сделал сейчас Попов, держа в них чёртову повязку. Антон видел, что у Фроловой дрожат руки, и был уверен, что это не от усталости — Оксана едва поймала Арсения. В ушах шумела кровь, а во рту стало так сухо, что язык прилип к нёбу и не слушался. Овации гремели. Народ, запертый под куполом цирка, бесновался. Впервые в жизни Антону захотелось ударить Его Сиятельство. Стас торопливо выбежал на сцену, оттолкнув кого-то за кулисы, и раскланялся. Он попрощался со зрителями, поблагодарил их за тёплый приём и сообщил, что цирк уезжает в турне по стране.

*

Звук пощёчины слышали, кажется, все. Даже псы на улице, и те наверняка встрепенулись. О том, что она может быть настолько звонкой, Антон даже не подозревал. Он и Эд вместе вздрогнули, вероятно, представив, что сейчас испытывал граф. После выступления Стас, Оксана и Паша закрылись в комнатах Шеминова (если огороженную часть шатра вообще можно считать комнатами) и, скорее всего, решали, как именно будут убивать виновника торжества. Шастун хотел с ним поговорить, но не успел. Таким злым Стаса он не видел ещё ни разу и, честно говоря, не пылал желанием увидеть снова. Из-за плотной ткани долетали обрывки фраз, какие-то неясные части тирад, слышался звонкий девичий голос, а Попова, говорящего, как всегда, тихо и с достоинством, слышно не было вовсе. Антон потёр лицо трясущимися руками и, глянув на бледного как полотно Эда, тронул его за плечо. — Давай выйдем. А то так свихнёмся оба. Выграновский нахмурился сначала, явно собираясь спорить, но тут Окс снова сорвалась на крик и, как знать, на рукоприкладство, и кивнул. Вмешиваться в дела акробатов не было никакого смысла — именно она, хрупкая девчонка, поднималась вверх, она парила на трапециях, обхватив их ногами, и именно она не дала ангелу взлететь. Да только не вверх, а вниз. Вода пахла совсем не так, как в родном городе. Там была речка, а тут море — солёное и непонятное. Юдоль огромных, пугающе мощных кораблей, древняя колыбель жизни. Антон прикурил и бросил спичку вниз, проследил взглядом её полёт и, увидев, как почерневшая, она сгинула в волнах, повернулся к Эду. Тот с мрачной рожей курил, прислонясь тощим остовом того, что у других принято называть задницей, к парапету. — Ты любишь его? Выграновский подавился дымом. Пожалуй, Шастун был несколько бестактен, но после увиденного несколько дней назад предполагать что-то иное было абсурдно, а горящий под кожей адреналин просто не позволял никаких промедлений. — Твоё какое дело? — уточнил Эд, вытирая глаза. Видимо, не в то горло пошёл дым, и они теперь слезились. Было в этом что-то очаровательное. — Очень прямое. Я не столь прямолинеен, как ты, но тоже питаю к Арсению определённые чувства и думаю, мы будем соперниками. — Давно? — Эдуард охрип ещё сильнее, чем обычно. Он выпятил бёдра и смотрел перед собой. Но было что-то в его позе, что выдавало напряжение. Каждая мышца в кажущемся расслабленным теле была натянута как струна — тронь — запоёт. — Давно. Тебя тут ещё не было, — спокойно проговорил Антон. Выграновский и правда был самым последним присоединившимся к труппе актёром, не считая Грабо. Но беднягу негра вообще часто не считали. Наверняка он уже перестал обижаться. — Думаешь, я отступлю? Увижу что-то сакральное, нахуй, в том, что ты познакомился с ним раньше, и, сикнув в штанишки, уползу? Нихуя, Шастун. Я люблю его. — Я тоже его люблю, — спокойно продолжил Антон. Его не особенно задевали слова Эда, а то, что он собирался предложить, казалось просто невероятным, и сердце от волнения колотилось так, что его, казалось, всего чуть подбрасывает. — Не хочу заставлять его выбирать. Выграновский повернулся, взглянул хмуро и медленно открыл рот. Папироса прилипла к губе, делая его комичнее, чем следовало бы в такой ситуации, так что Шаст, усмехнувшись, вытащил её из безвольного рта Эда и затянулся. — Что скажешь? — Что ты ёбнутый. Да и он тоже. — Значит, договорились, — проронил Антон, выбросил папиросы в воду и ушёл под купол шатра — уже можно было вмешаться.