На кончиках пальцев

В шелесте листвы, едва колышимой ветром, если прислушаться, можно уловить шёпот. В детстве Яо верил, что это бог ветра шепчет земле колыбельную. В юности — что это злые языки за его спиной в очередной раз поносят сына падшей женщины. В этом ни тогда, ни теперь не было ничего удивительного, если удивляться поразительной человеческой жестокости ты разучился. Но вот в его жизнь влился ветер, пахнущий сандалом и магнолией, и старающийся не верить людям подросток узнал, что не каждый на его пути окажется жесток. Сейчас закономерно Яо не верит в божественное провидение. Ни во что и ни в кого он не верит, кроме Лань Сичэня. Это единственное божество, которому он готов поклоняться. Солнце, путающееся в зелёном ажуре дерева, под которое они сбежали из общих убийственно душных общих залов, лениво греет лицо мягкими бликами, заставляя щурить глаза так, словно Яо хочется улыбнуться. Хотя почему «словно»? Яо действительно ощущает, как-то и дело что-то тянет его изогнуть губы в тихой, нежной улыбке. Этот день был с раннего утра полон тревог и забот, которые шумным валом пытались сбить Лань Сичэня с ног и с высоты его внушительного роста хорошенько побить о камень парковых дорожек, о выскобленные доски пола, о холодную плитку, сломать его спокойствие и благодушное дружелюбие. Но Лань Сичэнь, разумеется, не поддавался. Он улыбался и улыбался, тогда, когда кто-то попытался бы кричать, когда кто-то попытался бы грубить, когда… когда кто-то не был бы Цзеу-Цзюнем. Яо рядом с ним — всего лишь тень, жадно впитывающая чужую благостность и неумолимое терпение, но эта тень замечает многое. Быть закутанным с ног до головы в ткани несколько душно и материя жадно липнет к потеющему под солнечными лучами телу, а кора дерева впивается в спину, но Яо не смеет шевельнуться, ощущая приятную тяжесть привалившегося к его плечу человека. Лань Сичэнь, божественный и невероятный, всё ещё осязаем, всё ещё не вознёсся к Небожителям с этой своей согревающей улыбкой и взглядом, от которого по сердцу словно кошка гладит пушистой лапой. Всё ещё здесь, с ним. Лань Сичэнь материален, утомлён заботами и разморен свежестью весеннего дня, жарко и беззащитно прижимаясь к чужому плечу. Свитки, разложенные на их коленях, изредко шуршат, поддерживаемые отяжелевшей от расслабленности сонного марева рукой Цзеу-Цзюня. Цзинь Гуанъяо честно наплевать хотел на эти свитки, ведь куда больше его внимания отвлекает тихое мерное дыхание человека рядом, но он краем глаза честно следит за тем, чтобы их будущие планы не ускользнули со случайным порывом ветра. Пускай Яо и не видит, он знает: даже сейчас Лань Сичэнь улыбается. Улыбка его, едва уловимая в уголках бледных губ, может обезоружить вас тем ошеломляющим светом, которым она наполнена. Цзеу-Цзюнь вообще весь какое-то сосредоточие ошеломляющей мягкости и сияния, невольно привлекающего летящих к нему бабочек чужих душ. И Мэн Яо честно признаёт — он далеко не единственная бабочка, очарованная этим греющим светом. Но он один из немногих, кто может видеть то, что чужим глазам никогда не станет доступно. Он видит, как от усталости лицо одного из красивейших заклинателей своего поколения застывает скорбной маской. Как тонко дрожат от беспрерывной писанины цепкие пальцы. Как на приветливом лице приветливо изогнуты одни лишь губы, оставляя в глазах усталый сумрак. Как мягко скользит шёлк волос по плечу самого Яо, когда на это плечо сползает чужая голова. Как нет в Цзеу-Цзюне никакой явной хрупкости физической, а хрупкость душевная — хрупкость скалы, которая может лишь устать быть сильной. Он видит искренность, которой в Лань Сичэне одновременно невероятно много и невероятно мало. Он видит, как едва уловимо становится ещё теплее каждая обращённая именно к нему улыбка. Мэн Яо видит и хочет смотреть на всё это до самой своей смерти. До того самого, последнего его мига, когда глаза, подёрнутые предсмертной дымкой, уже не смогут различить высокой фигуры в белом, когда деликатное прикосновение чужих пальцев уже не сможет послать дрожи по его телу, а певучий голос не будет услышан. — Неужели А-Яо тоже уснул? Едва заметная лукавость в певучем голосе заставляет задержать дыхание на пару секунд и пообещать себе: хотя бы в его памяти, исключительно в его памяти, но этот миг будет длиться вечно. — Я всего лишь сторожил сон моего дорогого названного брата. Лёгкий и искренний смешок сам срывается с губ, стоит отстранившемуся плавным жестом Сичэню обернуться к Цзинь Гуанъяо с пока ещё сонной улыбкой не на лице, а в глазах, полных какого-то искристого тумана. — Тогда мне стоит быть благодарным благородному А-Яо. — кивает Сичэнь, разглядывая украшенное практически такой же мягко лукавой улыбкой лицо собеседника. И, коротко склонившись ближе, обдаёт едва уловимым ароматом сандала и магнолии, которым Мэн Яо за время чужого короткого сна уже надышался всласть. Склоняется Сичэнь, чтобы запечатлеть на чужом виске благодарный и практически невесомый поцелуй, забирая заодно и часть свитков. В этом поцелуе нет нежности влюблённого или страсти любящего. Есть только искренняя признательность. Но ведь и это дорогого стоит, верно? Цзинь Гуанъяо умеет ценить мелочи, так что встаёт следом без сожаления, подхватывая оставшийся ворох бумаги. И всё-таки, пока на душе так легко, пока в голове журчит флейта, пускай этот миг никогда не прервётся? Возможно, это иллюзия. Возможно, прямо сейчас он умирает, а всё это — агония сожалеющего о своей кончине разума, но… Он счастлив.