Пой, вагант, пой

      Остаток ночи и начало нового дня пролетели для вернувшегося от двери Алегрета де Марейля в бурном творчестве, подогретом продолжавшими бушевать гневом и отвращением, а также немалой толикой зависти. Ведь хорош же, ублюдок! Взял темой своего творения деяния короля Артура. Тут тебе и подвиги, и любовь — лучше ведь не придумаешь! И как это он сам до этого не додумался?..       И воплотил же неплохо! Сюжет вроде и простой, но интригует. Нашлось место и для томных воздыханий героев, и для благочестивых наставлений, и для битвы, и для поиска Грааля... Владеет словом, сволочь, тварь, еще как владеет!       Вот на его-то сладких речах они все чуть и не погорели!..       Менестрель отложил перо, чувствуя, как спадает лихорадочное вдохновение, заставлявшее его вот уже невесть сколько времени бешено черкать по пергаменту, дописывая на подслушанные у Алегрета слова музыку. Так и красивее будет, и нельзя будет сказать, что он попросту украл произведение. Добавил вот, тут улучшил, там поправил... Стихи на музыку положить — дорогого стоит! Хорошо, что хотя бы в этом он все же не так безнадежен, как в сочинительстве виршей! Алегретову мелодию также использовал, но развил, вычистил очевидные для музыканта ляпы, украсил... Пусть спасибо еще скажет, мразь!       Впрочем, не нужно ему его «спасибо». Да и в пыточных Корнона ваганту явно будет не до благодарностей. Уже совсем скоро.       Солнце стояло в небе уже довольно высоко, когда де Марейль отложил, наконец, перо и в последний раз невесомо пробежал кончиками пальцев по струнам лютни, отрабатывая готовую мелодию. Что же, все, что он мог сделать, он, пожалуй, сделал. Не покидали, правда, мысли о том, чтобы рассказать об услышанном барону, но по долгим раздумьям де Марейль предпочел все же этого не делать. Господин и его рыцари и так всегда во всеоружии, когда приезжает де Периньяк. К военной стороне дела они готовы. Разбить же ему сердце разговором об измене госпожи... Вряд ли у него, де Марейля, достанет на это сил. Да и что она? Слабая женщина, еще со времен Адама поддавшаяся искушению запретным плодом... Одумается еще, когда тело мерзкого совратителя выкинут гнить в замковый ров.       О-о, а вот и он сам. Помяни черта...       Менестрель, прогуливавшийся после трудов если не праведных, то хотя бы упорных, в приятной тени замковой стены, постарался придать своему лицу как можно более спокойное выражение: спугнуть приближающегося предателя не хотелось.       — Доброго утра, эн де Марейль! Как успехи?       Безмятежный взгляд, легкая всегдашняя усмешка, в последнее время, кажется, ставшая даже чуть менее колкой... Как можно быть настолько двоедушным?! Как можно променять сердце на гнилое змеиное гнездо — но сохранить такую приятную, располагающую к себе наружность?!       Омерзительно.       И больно.       Потому, что знаешь, что это — лишь игра, скрывающая мерзкую суть. И поневоле жалеешь, что Алегрет не смог в самом деле стать тем честным, славным, и, несомненно, талантливым парнем, каким мог бы быть...       — Вашими молитвами, эн Джауфре. А ваши?       — Я готов, как никогда. Смею думать, что вы оцените мои старания. Чем бы все ни закончилось.       Де Марейль открыл было рот, чтобы ответить, но тут из двери дозорной башни, у которой они находились, спешно вышел барон де Корнон.       — Тесть со своим отрядом показался на главной дороге, — сообщил он. — Хвала небесам, день ясный, они видны издали. Им еще миль пять пути, время есть. И, судя по всему, он не тащит с собой всю свою шайку, за что опять же да будет Господь благословен... — Он помолчал, окинул стоявших перед ним музыкантов быстрым взглядом, затем, словно это зрелище о чем-то ему напомнило, кивнул:       — Эн Гильем, идем со мной, разговор есть. Эн Джауфре, до скорой встречи!       Тот почтительно поклонился, чем вызывал у де Марейля новый приступ зубовного скрежета, и пошел вглубь двора, а барон довольно улыбнулся.       — Я еще не поговорил с тобой о том вечере, когда ты выступал, эн Гильем.       Менестрель покаянно поджал губы: все же слабости он действительно поддался не к месту и не ко времени, и если бы не Алегрет... Вот дьявол! Еще и теперь он не может избавиться от глупого чувства благодарности к этому пройдохе!       — Простите меня, мессир, я...       — За что ты просишь прощения, друг? Ведь это я должен это сделать. Я и правда повел себя трусливо и жестоко, недостойно рыцаря. Я знаю, как дорог тебе Корнон и все мы. Знаю также и то, что лютня Арнаута — что-то вроде святыни для тебя, средоточие памяти о нем. Приказать тебе заставить ее замолчать — это было низко. Хвала Господу за мою достойную супругу, что не оставила меня в моем неразумии и слабости. — Де Марейль почувствовал, как сердце его болезненно сжалось при этих словах. — Она, после Господа и веры в Него — самое дорогое, что у меня есть, эн Гильем. И как ни удивительно, после стольких лет жестоких испытаний, я для нее тоже, — тише продолжал барон. — Впрочем, я не о ней хочу поговорить, а об эн Джауфре.       — Что о нем, мессир? — насторожился де Марейль.       Барон заговорщицки хлопнул его по плечу.       — Блестящий ход, друг, блестящий!       — Прошу прощения, мой господин?..       В памяти де Марейля за последний месяц решительно не находилось ничего, что потянуло бы на определение «блестящий ход». Да и раньше он подобными действиями не блистал.       — Да я все о том же! О вечере твоего выступления! Тонко, эн Гильем, тонко! Ты вроде бы как запнулся и не смог продолжать, эн Джауфре пришел тебе на помощь!.. Ровно то, что было нужно! Так и знал, что вы прекрасно уживетесь вместе!       — Что?!       — Если ты про крокодиловы слезы моего тестя насчет того, что он-де скучает без пения своего менестреля, то это мы, с Божией помощью, решим сегодня раз и навсегда. Но ты ведь тоже пришел к выводу, что надо оставить Алегрета у нас? Он ведь неплох. Может, выучки не хватает, но ты-то сможешь это поправить! Вон как здорово у вас вышло петь вместе! Все были в восторге, жаль, что ты так быстро ушел после выступления. Словом, план прекрасен, верно?       — Нет!       Слово вырвалось прежде, чем менестрель успел обдумать его последствия, и теперь он обреченно наблюдал, как темнеет только что сиявшее лицо его сюзерена.       — Нет? Что значит «нет», де Марейль? — уже совсем другим тоном спросил он.       — Господин мой, прошу... Алегрет, он... Заклинаю не доверяйте ему. Он... Он ставленник вашего врага, мессир, нельзя забывать об этом. Кто знает... Кто знает, что у него на уме?       — Хочется верить, что в тебе говорит забота о Корноне, де Марейль, а не приближающаяся старость, не позволяющая дружески принять более молодого соратника, — холодно произнес барон. — В любом случае, ты пугаешь нас тенью от погасшей свечи. Кто такой Алегрет, мы знали с самого начала. Не ты ли называл его разменной монетой?       — Он не...       — Ты смеешь перебивать своего лорда?       — Простите, господин. Но окажите милость вашему покорному вассалу, заклинаю. Прислушайтесь к моим словам. Не доверяйте Алегрету и... Никому вокруг. Даже самым близким. Особенно самым близким.       Де Корнон пристально взглянул ему в глаза.       — Ты знаешь что-то, чего не знаю я, эн Гильем? — наконец спросил он. — Если так — говори.       — Я... Господин, я только...       Менестрель почувствовал, как по спине его потек холодный пот.       — Что «я только»? — продолжал настаивать барон. — Я не узнаю тебя, эн Гильем. Что за глупые увертки? С каких пор ты утаиваешь что-то от своего сюзерена? Ты знаешь что-то? Да или нет?       — Да, мессир, знаю.       Что ж, он сделал что мог. Вот и все сомнения насчет рассказать барону или нет, остались в прошлом. Теперь выбора у него не было.       — Я видел кое-что, господин. Видел и слышал. Алегрет готовит заговор против вас. Возможно, вместе с вашим тестем, а возможно, и за его спиной тоже. В любом случае, он хочет стать властителем этого замка, свергнув вас и убив.       — Нищий вагант с большой дороги хочет захватить Корнон, убив меня? Де Марейль, ты что, белены объелся? Ты что несешь? — лицо барона выражало сложную смесь изумления, насмешки и брезгливой жалости, с какой обычно глядят на юродивых. — Еще от моего клятого родственничка я могу такого ожидать и даже ожидаю, — но чтобы всем крутил этот мальчишка?! Это даже на плохую шутку не тянет.       — Это не шутка, мессир. Алегрет... Он действует не один.       Больше всего на свете де Марейль желал ровно в этот момент провалиться в ад. Можно даже заживо.       Чуда, однако же, предсказуемо не случилось.       — Не один? — тяжело уронил барон. — Хочешь сказать, в замке появился предатель? Кто-то из моих рыцарей? Но кто из них и как мог бы помочь ему занять мое место?.. Или ты хочешь сказать...       Де Марейль опустил глаза, чтобы не видеть, как меняется лицо барона от страшной догадки.       — Ты что, обвиняешь ее?..       — Мессир, госпожа супруга ваша, несомненно, не сознавала, что делает. Алегрет наверняка промышляет колдовством, он обманул ее, заставив действовать с ним заодно.       — Докажи свои слова, де Марейль, — глухо произнес барон. — Докажи, ибо Богом клянусь, любому другому, кто осмелился бы произнести подобное, немедля вырвали бы язык. Для начала.       — Я слышал их разговор с Алегретом, мессир, в котором он прямо сказал, что вскоре Корнон будет принадлежать только им двоим.       — Ты упомянул, что и видел что-то. Что?       — Я видел госпожу баронессу во время этого разговора.       — А ее собеседника?       — Его нет, господин, он стоял под садовой галерей, было темно, я не мог его видеть.       — Под садовой галереей? Когда же именно ты слышал этот разговор, и что было сказано?       Менестрель не мог разобрать, что именно скрывали странные интонации его сюзерена, но то, что ничего хорошего — сомневаться не приходилось.       — Этой ночью, милорд. Речь шла о сегодняшнем дне. Алегрет сказал, что нужно лишь его дождаться. Наверное, он имел в виду приезд барона де Периньяк и поединок.       Де Корнон недобро прищурился, в глазах его полыхал жутковатый, бесовский огонь.       — Ты сказал, что не видел эн Джауфре. Почему ты думаешь, что это был он? Ты узнал его голос?       — Нет, господин. Он говорил шепотом, это скрадывает тембр... Но... Простите, мессир, но он называл госпожу супругу вашу так, как мог называть только он.       — Как именно? — лицо барона окаменело окончательно.       — «Роза души моей», «госпожа моего сердца», «моя донна»...       Едва договорив это, он почувствовал, как стальная рука де Корнона молниеносно перехватила его за горло, с размаху швырнув спиной и затылком о замковую стену. В голове зашумело от удара.       — Мерзкий клеветник! — раздавшееся над ухом шипение скорее подходило раъяренной гадюке, чем человеку. — Да знаешь ли ты, что и о ком болтает твой гнусный язык?! Я был тем, кто говорил с госпожой этой ночью! Я поведал ей свой план того, как раз и навсегда избавиться от Периньяка и сделать Корнон снова нашим, только нашим! Ты ведь это слышал, предатель, опорочивший честь своей госпожи, это?!       Менестрель лишь безвольно кивнул. Горло мучительно болело, грудь от недостатка воздуха горела огнем.       — Вы никогда... не... называли... госпожу...       — Не называл ее моей донной и цветком моей души? Что ж, это было мое упущение. За эти черные годы я забыл, что значит видеть в ней прекрасную и желанную женщину. Эн Джауфре сделал все для того, чтобы между мной и дражайшей супругой моей вспыхнул былой огонь. Он сделал то, что должен быть сделать ты, де Марейль! Он напомнил, кем мы с госпожой были друг для друга когда-то и кем остаемся еще и сейчас! Он вернул любовь и радость в Корнон вместо того, чтобы вечно хоронить нас заживо! А ты пытался очернить его, и, что хуже, милостивую госпожу твою в моих глазах!       Он резко оторвал менестреля от стены, с силой оттолкнул его от себя, так, что полуживой де Марейль не удержался на ногах, тяжело, неуклюже рухнул на землю. Щеку обожгло болью от удара о камень стены.       — Это не он, а ты предал нас. В другое время ты был бы уже в кандалах, — словно издалека раздался голос барона. — Но сейчас ты все же нужен мне для этого фарса с поединком. Твою судьбу я решу после него. Я и госпожа баронесса. И знай: я милостиво желал победы вам обоим. Но теперь желаю ее лишь твоему сопернику. Прощай, де Марейль.