Разо пятое
11 мая 2019 г., 15:51
— Похоже, мой дорогой тесть устал ждать свары и торопит события, — бледное лицо барона де Корнон выражало гнев, усталость и плохо скрываемую брезгливость, с которой он поглядывал на лежащий перед ним свиток пергамента. — Он требует поединка между вами — если, конечно, мы добровольно не признаем поражения эн Гильема.
— Как можно?! — сидящая рядом с супругом баронесса была полна праведного гнева.
— Он пишет, что я тяну время, лишая его искусства эн Джауфре, по которому он, якобы, соскучился...
— Так эн Джауфре покинет нас после поединка?!
Менестрель бросил изумленный взгляд на госпожу: женщине, пусть даже супруге, в присутствии мужчины вообще лучше бы хранить благопристойное молчание, а уж перебивать... Впрочем, госпожа слишком долго единолично управляла замком и всеми прилегающими землями. Видимо, все никак не может привыкнуть, что теперь все возвращается на круги своя. Впрочем, это не объясняет ее горячность в отношении будущего Алегрета...
— Тесть требует, — выразительно глянув на нее, продолжил барон, — чтобы поединок проходил в его присутствии. Для чего и прибывает к нам завтра к полудню.
— Стало быть, нужно назначить условия, господин мой, — подал голос де Марейль, решивший сделать вид, что не обратил внимания на эту сцену. — Соблаговолите обозначить задание, которое я и эн Джауфре должны будем выполнить к этому сроку, и мы примемся за работу.
— Тесть и об этом написал, — барон зло скомкал пергамент в руке. — Делает вид, что боится, будто я выберу задание, более легкое для эн Гильема. Будто то же самое не может сделать он в отношении эн Джауфре!
— Супруг мой, — снова мягко заговорила баронесса. — Если поделать ничего нельзя и мы вынуждены играть по правилам отца, — не благоразумнее ли озвучить для участников квестию, чтобы они могли как можно больше времени посвятить работе над ней?
— Благоразумнее — проломить вашему батюшке череп секирой, — буркнул барон. Затем, обращаясь к де Марейлю и Алегрету, продолжил: — Он требует, чтобы каждый из вас написал и исполнил песнь. Хочет, чтобы каждый выбрал тему, наиболее любимую соперником: стало быть, жеста для эн Джауфре и любовные вирши для эн Гильема. Но это я в силах изменить, и дозволяю каждому из вас самому выбрать, о чем пойдет речь в ваших творениях. Да будет так.
Краем глаза де Марейль заметил легкое протестующее движение со стороны Алегрета, и, выйдя из покоев барона, не преминул поинтересоваться:
— Вам чем-то не подходят условия, эн Джауфре?
Тот замялся.
— Вы сами сказали, что ваши способности к сочинительству...
— В любом поединке кто-то из участников сильнее, а кто-то слабее, эн Алегрет. И непременно кто-то выигрывает, а кто-то — сдается. Вы разве этого не знали? — он слегка улыбнулся ваганту. — Решайте свою задачу, а я решу свою. И поверьте, я не пожалею усилий, чтобы выбить вас из седла. Удачи вам.
— И вам. И, эн де Марейль... Я рад знакомству с вами.
— Взаимно. Хоть и несколько неожиданно для меня самого.
Де Марейль кивнул своему будущему сопернику и направился в свои покои.
***
День проходил для де Марейля под знаком мук творчества. Рассказывая Алегрету о своих способностях к сочинительству, он отнюдь их не преуменьшил. Впрочем, с собственной неспособностью писать вирши он смирился уже очень давно и долгие десятилетия прожил в этом отношении вполне спокойно, довольствуясь совершенствованием в искусстве исполнителя. И вот теперь, на старости лет... Менестрель скомкал очередной исчерканный лист пергамента и швырнул его в угол. Надо будет проследить, чтобы потом все эти художества непременно сгорели в одном из замковых каминов: судя по ним, он тут не к поединку готовился, а то ли руку для письма разрабатывал, то ли попросту чернила по листам размазывал. Достойная же идея будущего творения появляться решительно отказывалась. Собственно, он даже с темой до конца не определился. Может, действительно взяться за любовные пасторали? Это сложнее всего, но если он тут преуспеет, это будет самая чистая, самая безоговорочная победа. Показать, что владеешь оружием противника лучше него самого — что может быть удачнее? Вот только, — и де Марейль это прекрасно понимал, — он не владеет этим оружием лучше. Алегрет собаку съел на пастушках и доннах, которые нахальной толпой наводняли голову менестреля, едва только он начинал думать в этом направлении. Несколько листов снова полетели в угол, сопровождаемые злобным рычанием, когда в нескольких удачно, казалось бы, сложенных строках он раз за разом узнавал вирши своего юного соперника. А ведь он еще даже за музыку не брался! Кто вообще дает такое задание на один день?! Что приличного можно сочинить за это время?! «Что-то короткое, — убеждал он самого себя. — Думай, де Марейль! Одна — короткая — простая — изящная история! Без изысков — но чтобы била в самое сердце! Одна — чертова — история, и не говори, что на старости лет ты совсем разумом ослаб! Если мальчишка может — то и ты не хуже!» О том, что «мальчишка», судя по всему, последние несколько лет только тем и занимался, что выдавал всякие виршики и песенки многомильными свитками, он старался не задумываться. А время неумолимо шло вперед, и к вечеру де Марейль готов был биться головой о стену от осознания собственного бессилия. Ему было знакомо это состояние по тренировкам в игре на лютне или в разработке голоса. Иногда приходишь к некоему порогу, который все не можешь преодолеть, и доводишь себя тем самым до полного истощения и изнеможения. И лучшее, что в этой ситуации можно сделать, — это отступить и дать себе время остыть и успокоиться. Тогда и решение, как правило, находилось легко и безболезненно, и оказывалось, что оно все время было под носом — только ты, в угаре, как понесший конь, его не замечал. Все это верно, но как раз самого главного: времени — у него и не было. Глядя, как сгущается тьма за окном, менестрель уже даже не пытался сделать вид, что мыслит здраво. В отяжелевшей голове мельтишили бессвязные и бессмысленные обрывки строк, музыкальные фрагменты, какие-то слова, — но более всего они уже походили на порождение разума человека, измученного горячкой. Нет, так он проиграет еще до того, как войдет в залу, где будет происходить поединок. Это испытание. На ясность мысли, на умение творить всегда и везде. Он справится, он отдал искусству всю свою жизнь. Оно не может подвести его теперь, когда всего лишь раз он решил выйти за грань привычного. «Интересно, как там дела у Алегрета?..» Новая мысль, появившись, странным образом очистила его разум от творившегося в нем хаоса, однако принесла новые сомнения. Правила, озвученные бароном, ничего не говорили о том, что соперникам нельзя видеться или говорить друг с другом перед испытанием. Казалось бы, конечно, что это им и не понадобится, каждый ведь по уши погружен в работу... Но если запрета нет... Зайти, невзначай поинтересоваться, как оно?.. Что такого? Заодно отвлечется... «И соперника отвлечешь». Мыслишка показалась де Марейлю такой подлой, что вызвала едва ли не физическое чувство гадливости. Как он вообще мог до такого додуматься?! Нет, к Алегрету идти не стоит, пусть работает, если есть над чем... А что, если... Менестрель мучительно покраснел, сжал ладонями виски, словно намереваясь выдавить оттуда еще одну мысль. А если не отвлекать? Потихоньку, чтобы он не узнал... И никто не узнал... Ведь не идет же речь о том, чтобы, упаси Боже, украсть его идею! Просто... Поймать толику вдохновения. Алегрет наверняка и сам не отказался бы поделиться, он вроде славный парень... «Славный парень, которого ты решил обокрасть». Голос ангела за его правым плечом прозвучал почти наяву, и де Марейль снова едва не зарычал от отчаяния и отвращения к себе. Нет, не будет он ничего красть! Во всяком случае, не для себя, и не ради себя. На его плечах в этом споре — благополучие Корнона и честь господина! Разве не обещал он защищать ее до последнего? Разве не клялся, что ничего превыше замка для него нет?.. Нет, так нельзя! Менестрель решительно направился к двери, распахнул ее, вышел в коридор. Ему определенно нужно прогуляться, помолиться, прийти в себя и разогнать всех этих бесов-искусителей. Иначе это добром не закончится. И местом своей прогулки он, назло демонам, изберет самое дальнее от покоев Алегрета место! Например, галерею над старым садом! Именно так! Чем дальше, тем лучше!***
Галерея встретила его прохладным вечерним воздухом и тишиной, нарушаемой лишь мерными шагами часовых, совершающих обход. Пара их прошла мимо него, но, очевидно зная о готовящемся поединке, заговаривать не стали, лишь молча поклонились. Вот и к лучшему! Менестрель оперся на массивные деревянные перила, постарался расслабиться и упорядочить мысли. Достойного выхода из ситуации все не находилось, но теперь он старался сосредоточиться на том, чтобы прийти в себя. Пока его мысли мечутся, словно раненый зверь, ничего хорошего из-под его пера точно не выйдет. Может, спуститься в кухню, перехватить чего-нибудь? Закуски ему подали в комнату еще днем, и тогда же он с ними разделался. А напряженная работа мысли пробуждала, несмотря на драматичность момента, зверский аппетит. Да, определенно, идея хороша! Он уже собирался выйти с галереи и приступить к исполнению своего плана, как вдруг внимание его привлекла мелькнувшая почти под самой галереей тень. Человек в саду? В такое время?! И судя по всему... Менестрель сильнее склонился над перилами, вытянул шею, стараясь убедиться в том, что глаза его не подвели. Женщина?!. И, Господь Всеблагий, он знает, кто именно! Менестрель отстранился, стараясь ступать как можно тише, сделал пару неуверенных шагов к выходу из галереи. Если госпожа пришла сюда — стало быть, так нужно. У нее есть веские причины, чтобы тут быть, и, несомненно, самые чистые намерения... Приглушенные звуки голосов, коснувшись его слуха, заставили менестреля, хоть и проклиная себя, беззучно вернуться к перилам и вновь осторожно перегнуться за них. Баронесса стояла почти под самой галереей, и не могла его увидеть, не задрав голову. Полная луна, однако, ярко освещала ее фигуру. Ошибки быть не могло. Что касается ее собеседника, то он стоял под настилом галереи, невидимый для де Марейля. Говорил негромким шепотом, не дававшим ухватить тембр голоса — но не помешавшим расслышать слова. — Моя любовь к тебе вечна, как то, что солнце встает на востоке, моя донна. Разве могла ты усомниться в этом, роза души моей? Менестрель отпрянул, в ярости заскрежетав зубами, стиснув кулаки. Мерзкий велеречивый гаденыш! Волк в овечьей шкуре, втершийся в доверие! Особые отношения пиита с музой, говоришь?! Будут тебе особые отношения с дыбой в замковых подвалах! Он набрал было воздуха, чтобы позвать стражу, но замер на полувздохе. Госпожа не заслужила такого позора. Может, она уступила сладким речам, а то и вовсе была околдована. Да, наверняка тут не без черной магии! Но это не ее вина. Или хотя бы лишь отчасти ее. Должен быть выход, который защитил бы ее... — Завтра, душа моя. — Говорил снова мужчина, и де Марейль вернулся на свой наблюдательный пост. — Завтра мы покончим с этим, моя донна. Довольно нам прятаться. Завтра Корнон станет нашим, безраздельно нашим. И тогда, клянусь, наша любовь засияет подобно солнцу, и мы будем счастливы, так, как никто еще не был... Я сделаю тебя счастливой, и все плохое останется в прошлом. Моя любовь к тебе глубже всех океанов мира и выше небес... Нужно дождаться завтра, моя донна... — Я жду завтра больше всего на свете, возлюбленный мой... Хоть сомнения и не перестают терзать мою душу... — Доверься мне, душа моя... Больше де Марейль выносить этого не мог. В пару широких шагов покинул галерею, даже не потрудившись более скрывать свое присутствие, пронесся по коридору и ворвался к себе так, словно все демоны ада преследовали его. Да, собственно, примерно так оно и было. — Мерзавец, сволочь, змея подколодная... — машинально повторял он, пока внезапно не понял, что выговаривает одни и те же ругательства лишь для того, чтобы не допустить в разум простого факта: речь шла не просто о любовной интриге. О предательстве Корнона. В голове проносились обрывки разговоров с Алегретом, которые раньше просто вызвали удивление или и вовсе проскользнули незамеченными, но теперь обретали новый, зловещий смысл. «Мне не нужно ваше место, эн де Марейль. Мне нужно мое». Конечно! Зачем быть придворным менестрелем, если можешь, околдовав госпожу замка и склонив ее к заговору, стать его властителем... «Я никогда не бываю разменной монетой...» Вот уж точно!.. «Я никогда не делаю того, что от меня ожидают». Да-а, такого удара в спину и правда никто не ожидал... Впрочем, что другое мог измыслить нищий, выкинутый в жизнь мальчишкой мужлан? Наверняка привык вырывать у жизни куски когтями и зубами! Это еще если вся эта жалостливая история о его юности — правда! Мог ведь наврать в три короба! А он-то, он сам, де Марейль! Повелся, старый дурень, искренне сочувствовал, сказал, что рад знакомству с ним!.. Поддавшись порыву, пытался его обучить, помочь! Каким искренне благодарным и удивленным он тогда казался!.. И все это время знал, что предаст! Сволочь, какая же подлая, мерзкая мразь!.. А госпожа?.. Нет, нет, она не виновата во всем этом! Он обманул ее, заставил, совратил, опоил! Она годами несла на себе крест Корнона, крест вдовы при живом муже... «Разве вы не видите, что она несчастна?..» Умный хитрый дьявол! Ведь он был прав! Тысячу раз в этом прав! И этим же воспользовался, ударил в самое слабое, уязвимое место!.. Обвел вокруг пальца не только их, но, возможно, и де Периньяка! И теперь... А что, собственно, теперь? Ведь он так и не узнал ничего о планах этой мрази! Идиот, поддался ненависти и омерзению, как последний школяр! Надо было слушать дальше! А теперь на подходе сосед, все это заваривший, со своими людьми, котел измены почти закипел, а он, де Марейль, понятия не имеет, ни что именно затевается, ни что с этим делать! Сказать милорду? Вот так, ворваться к нему среди ночи? Или позволить всему идти своим чередом? А может... Менестрель присел на край кровати, осененный внезапной догадкой. Де Периньяк знал о его, де Марейля, неспособности сочинять вирши. Мог знать об этом и Алегрет. Стало быть, он, со своим талантом, надеется, что поединок он выиграет. В чем бы ни заключался дальнейший план этой твари — его победа во всем этом — краеугольный камень! Убрать его — рухнет все дьявольское строение! Осталось только найти способ его одолеть. И это именно то, над чем он безуспешно бьется целый день. Или не совсем безуспешно? Глаза менестреля опасно сузились. Подло? Да. Но не более, чем то, что замыслил этот мерзавец. По традиции всех поединков первым выступает старейший участник. Переплюнуть сходу собственное творение гаденыш не сможет. А начнет кричать об обмане — у мессира барона появится повод счесть себя оскорбленным, обвинить в этом всех, кого надо, и, как он того и желал, проломить наглому родственничку голову секирой. А там уж и за ставленничка его приняться можно будет... Уж этот-то быстрой смерти не получит. Он, де Марейль, хоть и не кровожаден, но лично за этим проследит. Гобелен, свисающий до самого пола, действительно стал де Марейлю прекрасным укрытием, да и не совсем плотно прикрытая дверь, — благослови Господь нерадивых слуг! — пришлась очень кстати. Что ж, теперь он действительно не ради себя. А чувство удовлетворенной профессиональной гордости, пусть и мнимое, он примет как плату за душевные терзания.
