После огня идёт снег

Выйдя из своей спальни в общие покои, Фили зевнул и смахнул с лица спутанные после сна волосы. Дверь в комнату Кили была приоткрыта, но за ней никого не было. Неужели он всё-таки сделал это? Неужели ушёл? Зайдя в спальню брата, блондин обнаружил застеленную постель, но Кили всегда был в этом аккуратен; он утверждал, что одеяла были не такими удобными, если целый день валялись, сбитые в кучу. Столик у кровати был пуст, но это тоже ни о чём не говорило; в Эреборе у Кили было не так много личных вещей, а те, что были — трубка, кремень, меч и нож — он обычно носил с собой. Однако дверца гардероба была открыта и, заглянув внутрь, он нашёл ответ: тяжёлое пальто брата исчезло так же, как и его заплечный мешок. Фили стоял, уставившись в пустой шкаф. И о чём только братец думал? Он уходил из дома, за который сражался, за который чуть не отдал свою жизнь. И не один раз. Ради женщины, которая хоть и не была им врагом, но и настоящим союзником для их народа тоже считаться не могла. Сейчас он был зол на Тауриэль за то, что она забрала брата оттуда, где было его законное место. С чего она взяла, что имеет на Кили больше прав, чем его собственная семья? Она была чужачкой и не заслужила от него такой преданности. От этих мыслей он вдруг почувствовал отвращение к самому себе. Он знал, что у Тауриэль было доброе сердце, и что её привязанность к Кили была искренней. И если не принимать во внимание его раздражение из-за того, к чему привели брата его чувства к эльфийке, Фили был уверен, что Тауриэль была бы для него чудесной парой: её порывистость и живой ум с лихвой компенсировались рассудительностью и вдумчивыми манерами. Если бы он мог просто отвергать и ненавидеть её, всё было бы намного проще. И в этом было всё дело. Вместо этого он понимал, что Тауриэль предложила Кили нечто хорошее, настолько хорошее, что тот не колеблясь предпочёл это своему положению, оставив это бремя брату. И Фили вдруг осознал, что это последнее обстоятельство ранило его сильнее всего. Кили никогда не испытывал того давления, страха не оправдать ожиданий, которые омрачали жизнь его старшего брата. Всю свою жизнь Фили знал, что однажды он станет королём, а значит должен научиться вести себя соответственно, быть готовым к той ответственности, которая когда-нибудь ляжет на его плечи. Поэтому он вынужден был делать то, что правильно, тогда как его младший брат всегда делал то, что хотел. Не то чтобы Кили когда-нибудь хотел чего-то такого ужасного, что так уж сильно расходилось бы с его титулом принца; он обладал врождённым чувством благородства, присущим сынам Дурина. Но для Кили выбор всегда был прост: благородство было для него весьма универсальным понятием, в отличие от будущего короля он никогда не заморачивался рассуждениями о частностях, а значит его принципы никогда не вступали в противоречие с потребностями других. То, что Кили отказался идти на компромисс между любовью и верностью к тем, кто заслуживал и того, и другого, было, конечно же, правильно. Фили просто хотел, чтобы его брат однажды понял, что проблему редко можно решить, просто выбрав что-то одно. Иногда нельзя было отказаться ни от одного, ни от другого, и тогда приходилось искать третий путь. И в этот момент он подумал, что возможно, просто завидует брату, которому никогда не доводилось смотреть на вещи под таким углом. Создатель, спаси этого идиота от самого себя. Фили закрыл шкаф и пошёл к себе, чтобы одеться. По дороге в свою спальню, он на минуту остановился в общей комнате. Огонь в камине ещё не горел, и вокруг было темно. Проклятье. Неужели все эти залы теперь будут принадлежать только ему одному? Сейчас тут было слишком тихо. Раньше рядом всегда был Кили, друг и сообщник, и он был уверен, что ему никогда не придётся ничего делать одному. У Фили всегда был только один выбор: благополучие брата значило для него куда больше, чем все мгновения славы освободителя горы. Там, в Озёрном городе, он не мог оставить Кили одного перед лицом страха и смерти. И никогда прежде Фили не сомневался в том, что может рассчитывать на такую же поддержку в ответ. *********** — Да, я знал, хоть ничего и не говорил, — признался Фили за завтраком, когда они с дядей сидели за столом друг напротив друга, — Я надеялся, что до этого не дойдёт. Торин пристально посмотрел на племянника. Братья всегда были неразлучны, так что, конечно же, Фили всё знал.  — Ты всегда поддерживал брата, — заметил король. Сейчас эти слова звучали, как укор, как будто он вспоминал, сколько раз племянники выгораживали друг друга в прошлых шалостях и проказах. Но всё-таки это заявление оставалось достаточно нейтральным: Торин знал, что в недавней битве парни полагались друг на друга ради победы, доверяя друг другу собственные жизни. Он вряд ли решился бы осуждать эту связь, что была между ними, поэтому и не стал наказывать Фили за верность брату, хоть и испытывал искушение сделать это.  — Значит, он уходит? — продолжил Торин через мгновение.  — Когда я проснулся, не было ни его, ни его вещей, — вяло ответил Фили, потом отхлебнул чаю и добавил, — Ты не остановишь его? Подгорный король фыркнул.  — Если Кили хочет уйти, это его собственный выбор. Я не стану насильно удерживать своих родных в этой горе. Воспоминания об угрозах, которыми он осыпал непоколебимо верного Двалина, до сих пор жгли его огнём. Он вёл себя недостойно, удерживая силой свою собственную плоть и кровь, и не стал бы делать этого снова даже если бы по отношению к Кили такие действия и казались оправданными. И кроме того, преданность, которой он ожидал от племянника, должна была быть добровольной.  — Значит, он относится к ней так серьёзно? — спросил Торин. Поступки Кили доказывали силу его чувств, но Фили мог знать, насколько решительно его брат был настроен следовать своим желаниям.  — Полагаю, да, — блондин ответил не колеблясь, но совершенно бесцветным голосом.  — Борода Создателя! Я думал, у твоего брата есть хоть капля здравого смысла, — король так грохнул по столу кулаком, что зазвенели тарелки. Торин видел, что за время похода его младший племянник изменился; из безрассудного, хоть и не совсем безответственного юноши он постепенно превращался в благородного тана, которым, в чём дядя не сомневался, он мог бы однажды стать. От этой перемены Торин не стал любить его больше, чем раньше, но он гордился тем, кем парень мог бы стать. И теперь Кили ушёл, и пустил на ветер все свои заслуги — всё, чего он уже достиг.  — Если он выберет её, он лишится родословной и наследия, — рыкнул Дубощит. Он этого не хотел, но если младший племянник решит соединиться с эльфийкой, у него не останется выбора. Смешать кровь старейшего гномьего рода с кровью эльфа было немыслимо. Фили хмыкнул.  — Я не хочу быть королём, если его не будет рядом.  — Тогда я предлагаю тебе убедить его отказаться от неё, — увидев негодование на лице старшего сына своей сестры, Торин смягчил тон, — Меня он слушать не будет, но тебя, возможно, послушает. Кили мог предположить, что король, окружённый многочисленными советниками и воинами, не нуждается в его поддержке, но он вряд ли станет отрицать то, что брату он нужен. Неужели мальчишка так ничему и не научился? Конечно, Кили должен был знать, что мужество и верность были его величайшим достоянием, даже если он никогда не станет королём? Поэтому отказ от родства, от верности и любви был куда большим предательством, чем то, что его выбор пал на эльфа. Торин встал; хотел он того или нет, у него была работа, которая не станет ждать, когда ему будет удобно ею заняться.  — Ты сможешь справиться с восстановлением южных залов в одиночку? — после короткого раздумья спросил он, когда Фили допил свой чай. Этим проектом братья занимались вместе.  — Я должен, — с ноткой обиды в голосе ответил тот, и Торин впервые осознал, что Фили, должно быть, чувствует себя ещё более преданным, чем он сам. ********* Как Кили и обещал, он встретился с Тауриэль у потайной калитки на рассвете. Даже в неверном свете факела его лицо выглядело измождённым, как будто он почти не спал, и эльфийка почувствовала острый укол вины из-за того, что стала причиной его проблем. Прежде, чем она успела поздороваться с ним, он сказал:  — Я больше не могу быть для Торина ни родичем, ни подданным. Увидев рюкзак у него на плече, Тауриэль с горечью поняла, что Кили пришёл не за тем, чтобы с ней попрощаться. Он уходил вместе с ней.  — Кили, я… — начала было она, но умолкла, потому что не могла найти подходящих слов ни для того, чтобы утешить его, ни чтобы рассказать ему о своих сожалениях.  — Не беспокойся, — он пожал плечами, пытаясь казаться беззаботным, но она видела тот задумчивый взгляд, которым он окинул оставшиеся позади подгорные залы, перед тем, как шагнуть ей навстречу в бледный рассвет. Лежащая перед ними пустынная дорога ярдов через пятьдесят терялась в белёсом густом тумане, который окутывал долину. Тауриэль ощущала, как эта пустота давит на неё, будто отражала тяжесть её собственных мыслей. Эльфийка пошла медленнее, чтобы Кили мог за ней поспевать. По пути к Дейлу они почти не разговаривали; она чувствовала себя слишком виноватой, чтобы даже смотреть на него. Кили не уточнял, что именно произошло между ним и дядей вчерашним вечером, но из того немногого, что он сказал, Тауриэль сделала вывод, что он считал свои отношения с Торином безнадёжно испорченными. И по правде говоря, у неё не хватило бы духу расспрашивать его о подробностях. Это была её вина. Она знала, что риск того, что их отношения не одобрят, очень высок, ведь она уже столкнулась с подобной реакцией своего короля. Ей следовало быть осторожнее и не позволять Кили выражать свою привязанность к ней так открыто. Она надеялась, что Торин сможет принять её хотя бы ради Кили, а в итоге встала между ними и сама уничтожила любые шансы, и теперь для короля гномов она будет только эльфийкой, которая украла у него племянника, и никогда не станет кем-то большим. И всё же она должна была признаться себе в том, что ни о чём не жалела. И эта мысль ещё больше усугубила её чувство вины. И она уж точно не жалела о том, что целовала Кили. Этот поцелуй позволил ей осознать, что её тянет к нему и душой и телом. Этот вопрос он задавал ей с их первой встречи: сможет ли она быть счастлива с ним, таким, каков он есть, несмотря на то, что он так сильно отличался от неё во всех отношениях. Тауриэль всё ещё боялась выражать своё желание словами, но хотела ответить ему. И однако же, поступая так, она разрушила его жизнь так же, как уничтожила свою. Она не должна была ставит их счастье выше его долга. Ей следовало подождать, пока они смогут выражать свои чувства более открыто, или по крайней мере это станет безопасно. Ей следовало знать лучше. От этой мысли у неё стало тяжело на сердце, и она не осмелилась посмотреть на него, даже когда он наконец повернулся к ней и взял её за руку.  — Тауриэль, ты сердишься на меня? — спросил гном, заставив её остановиться рядом.  — Кили, как я могу! — ответила она удивлённо. Посмотрев наконец-то ему в лицо, эльфийка увидела тревожно нахмуренные брови, — Нет, — продолжила она уже мягче, — Я злюсь на саму себя. Он сжал её ладонь.  — Ты не можешь отвечать за поступки Торина!  — Нет. Но я чувствую ответственность за тебя. Кили вздохнул.  — Я знаю, — Он глянул на их сомкнутые руки и спустя минуту посмотрел на неё полными беспокойства глазами, — Я не могу пойти с тобой. Тауриэль ощутила, как медленно ослабевает тяжесть в её груди. Похоже, Кили тоже заметил перемену в её настроении, потому что его лицо немного смягчилось, стало чуть насмешливым.  — Я рада это слышать, — объяснила она, — Мы оба не можем быть изгнанниками. Его губы сложились в слабое подобие улыбки.  — Я просто… Я не могу сделать это только потому, что я злюсь, — он несколько раз глубоко вдохнул, — Я мог бы уйти, потому что выбрал тебя. Потому что Торин неправ, и потому что моё наследие значит для меня куда меньше, чем те, кого я люблю. И это было бы правильно. Но… Прямо сейчас больше всего на свете я просто… — гном пожал плечами, и ей показалось, что ему стало стыдно, — Зол. Тауриэль опустилась на колени и обняла его за плечи.  — Я боялась, что из-за меня ты потеряешь всё, — прошептала она, — Я не простила бы себя, если бы это случилось. Кили обхватил её за талию и нежно прижался к ней.  — Тауриэль, я хочу быть достойным тебя, — сказал он, — Но я чувствую, что делаю всё не так. Эльфийка отстранилась.  — Это не правда, — она убрала волосы с его глаз, — Иди домой. Помирись с дядей. Приветствуй свою мать. Мы найдём время.  — Спасибо, — выдохнул он и кивнул. Тауриэль поцеловала его.  — Я буду по тебе скучать.  — А я по тебе, — Кили зацепил пальцами прядь её волос, не давая ей отстраниться, — Не уходи пока, — он тоже поцеловал её, но легко, совсем не так, как вчера вечером, а потом медленно и неохотно отпустил её волосы.  — Подожди! — запротестовала она, и он подчинился, глядя на неё любопытными глазами. Тауриэль вытащила из сапога маленький нож и, накрыв его пальцы своей ладонью, отрезала локон своих волос. Кили с улыбкой рассматривал медные пряди в своей руке, потом аккуратно завернул их в платок и сунул в карман.  — Я не знаю, когда мы увидимся снова, но я обещаю, что приду, как только смогу. Она кивнула.  — Я буду ждать тебя. Гном снова обнял её за талию и поднял на ноги.  — Смотри, мы уже почти пришли, — сказал он, кивнув в сторону домов Дейла, которые теперь, когда туман рассеялся, наконец-то стали видны, — Лучше мне проводить тебя в город, пока стражникам не стало любопытно, отчего это гном и эльф так долго торчат у городских стен.  — Думаю, для одного дня уже достаточно скандалов, — Тауриэль грустно улыбнулась и последовала за ним. ********* Кили сидел на камне и ковырял носком ботинка бурый пучок травы. Глядя на тёмный склон горы, он с горечью думал о том, что это была, пожалуй, худшая из переделок, в которые он когда-либо попадал. С заходом солнца становилось прохладно, но он не спешил возвращаться в Эребор; ему не хотелось ловить на себе любопытные взгляды и слышать шепотки за спиной, которыми непременно встретят его сородичи. Должно быть, вся гора уже в курсе, что младший из принцев сбежал со своей эльфийкой. То, что с ним случилось сейчас, казалось гораздо хуже перспективы быть сожранным троллями, искалеченным гоблинами или зарубленным Азогом Осквернителем. Всё это грозило ему только телесной болью, которая пусть и не была приятной, но он, хотя бы, точно знал, что с этим делать: что бы он ни чувствовал, он не должен был выказывать страха и попытаться забрать с собой как можно больше врагов. Но сейчас он ощущал не ту телесную боль, что грозила сокрушить кости и плоть — его словно разрывало изнутри, и от этого не было лёгкого избавления. Вчера вечером всё казалось Кили предельно простым: если Торин будет настаивать, чтобы он предал то, во что верил, и отрёкся от тех, кого любил, он не сможет остаться. Вспомни, где твоя верность, спрашивал Торин. Верность? Ты бы желал, чтобы я пренебрёг ею? Он добровольно дал Тауриэль обещание. Если ты думаешь так, значит у тебя её нет. Кили знал, что это неправда. Вряд ли он сейчас чувствовал бы себя так паршиво, если бы ему не претила мысль о том, чтобы поступить с Тауриэль или со своей семьёй бесчестно. Его любовь к ней не должна была противоречить преданности своему роду; это случилось только потому, что так полагал Торин. Тауриэль была добра и честна; и любовь к ней могла сделать самого Кили только лучше. Именно поэтому он должен был вернуться. Он никогда не докажет, что его любовь чего-то стоит, если из-за неё придётся оставить тех, кто в нём нуждался. Уйти от семьи, дома и наследия — это был немаловажный выбор. Он сделал бы это, если бы остаться значило стать тем, кто был недостоин себя, близких или её; но уйти только потому, что он был зол, тоже было недостойно. Он чувствовал, как стыд за бесчестный поступок гложет его. Стыд за то, что этим утром он повернулся спиной к горе и ушёл прочь. Тауриэль заслуживала того, чтобы её выбрали ради неё самой, а не в отместку за то, что его дядя был слеп и нетерпим. Мама и Фили, да и Торин тоже, заслуживали от него лучшего, чем быть брошенными из-за глупых детских обид. А значит, он должен проглотить свою гордость, отречься от брошенных Торину слов и вернуться домой. Он хотел, чтобы Эребор оставался его домом. Когда тени удлинились, и мир вокруг него утонул в серой дымке, Кили заставил себя встать с камня, на котором сидел всё это время. Протекающие внизу воды реки отражали красноватое зарево заката, как будто снова превращались в потоки золота из старых легенд. Кили оглянулся через плечо, проследил взглядом за течением реки, которая огибала Дейл. Бард с радостью принял Тауриэль; в Озёрном городе она защищала его детей, и большего доказательства её навыков и умений ему было не нужно. И хотя он явно был удивлён, что она не вернулась Зеленолесье, но всё-таки удовлетворился тем, когда она объяснила, что просто не может следовать за королём, который требует от неё игнорировать нужды своих друзей. Дейлу нужны были охотники, стражники и разведчики, и приняв образ жизни горожан, эльфийка стала для них желанной гостьей. Кили твердил себе, что Тауриэль будет недалеко. Поток, текущий из Эребора, преодолевал расстояние между ними за считанные минуты. И всё-таки, когда он сможет снова увидеться с ней? Торин, конечно же, запретит ему это, и хотя Кили не собирался подчиняться его приказу бесконечно, он также знал, что не стоит испытывать дядино терпение слишком скоро. Счастья, которое он испытал с ней за последние недели, ему должно было быть достаточно. Пока. Мгновения, которые они разделили вчера вечером, были восхитительны, совершенны. Кили улыбнулся, вспоминая, как чувствовал её в своих руках: её кожу, прикосновения её мягких губ. Он был уверен, что никогда больше не захочет целовать женщину с волосами на лице. Возможно, с ним было что-то не так, если его больше не привлекали девушки своей расы? Но правда была намного проще. Он просто никогда больше не хотел целовать любую другую женщину, и будет ли она эльфийкой или гномкой, не имело значения. Он больше не беспокоился о том, что чувствовала к нему сама Тауриэль, не боялся быть для неё нежеланным. Да, она колебалась и даже немного стеснялась, но целовала его охотно. И если бы они остались наедине, сказала бы она, что любит его? Кроме того, что произошло тогда на берегу озера, Кили больше не давал ей никаких обещаний; с тех пор он даже не сказал ей — во всяком случае, на словах — что любит её. Того, единственного обещания было достаточно, его намерения не изменились. Он понимал, что Тауриэль знает об этом, что она помнит, и он будет ждать, пока она не даст знать, что время пришло. Должно быть, подумал он, так принято у эльфов: если ты живёшь вечно, не стоит торопиться с любовью, ты можешь продлить каждое мгновение, медленно смаковать каждое новое признание и открытие. Он не стал бы против этого возражать. Возможно, грань между медлительностью и ожиданием была слишком тонка, сказал он себе, развернувшись, наконец, к Дейлу спиной. Но Тауриэль заслуживала его терпения, а значит, он будет ждать. Итак, Кили опять повернулся лицом к горе и пошёл домой.