После огня идёт снег

Тауриэль с нетерпением ждала сегодняшней встречи с Кили с тех пор, как два дня назад недовольный ворчливый ворон принёс от него клочок бумаги с посланием. Прошло почти три недели с того дня, когда они в последний раз виделись наедине, и за это время она поняла, как сильно изголодалась по тому, чтобы видеть, слышать и чувствовать его. На самом деле ей потребовалась вся её сила воли, чтобы заставить себя сосредоточиться на докладах разведчиков, потому что голос Кили и его улыбка были для неё сейчас более реальны, чем слова и лица стоящих перед ней людей. Подобного никогда не случалось с ней прежде. Тауриэль убеждала себя, что наваждение рассеется, как только она увидит его снова. И когда, к счастью, её смена подошла к концу, она приняла ванну и выбрала своё любимое платье, в котором выглядела мягче и женственнее, чем в капитанской форме, которую обычно носила. Немного подумав, эльфийка распустила косы. Она знала, как Кили восхищался её медными прядями, которые сияли так же ярко, как драгоценные металлы, которые его народ так ценил. Поначалу Тауриэль слегка стеснялась при мысли о том, что прихорашивается для него. Никогда прежде она не задумывалась, какой её видят другие. Но сейчас всё было иначе. Она любила Кили, и чтобы видеть его счастливым, с радостью пошла бы и на большее. Тауриэль пришла на Воронью высоту раньше него и теперь ждала на пустом крепостном валу, наблюдая за мерцающими огоньками светлячков в темнеющей долине внизу. Этим летом маленьких сверкающих насекомых стало намного больше, чем в прошлом году, и это казалось верным признаком того, что Эребор и окружающие его земли медленно, но верно возвращались к жизни после того, как разрушительное влияние дракона исчезло. Эта мысль радовала её, давала надежду на новую жизнь для всех, кто жил в этих местах: людей Дейла, гномов Одинокой горы, а ещё помогала ей осознать свою собственную роль. И хотя её положение до сих пор ещё было шатким, Тауриэль была уверена, что сейчас она гораздо ближе к тому, чтобы наконец-то завоевать одобрение короля гномов. Кили ухаживал за ней уже год, и за это время она смогла проявить себя надёжным союзником, который не только не препятствует принцу исполнять свой долг по охране королевства, но наоборот, всесторонне поддерживает его. Если только никто из членов совета не будет навязывать младшему принцу династический брак, Тауриэль не видела причин, по которым Подгорный король мог бы воспротивиться их союзу. И всё же ей было бы намного легче, если бы совет наконец-то подошёл к концу, потому что чем дольше оставались здесь все эти чужаки, тем острее она ощущала, как мало она значит в той части жизни Кили, к которой до сих пор была непричастна. Звук шагов на камне заставил эльфийку обернуться. Принц наконец-то пришёл. Кили выглядел напряжённым и усталым, и хотя взгляд его немного прояснился, когда он увидел её, её собственный трепет удовольствия от встречи увял, не встретив в нём ответной радости. — Кили? Гном сократил расстояние между ними, обнимая её за талию. — Всё не так. И это моя вина. Он притянул её к себе, прижался, как будто все его беды могли исчезнуть, если бы он смог просто раствориться в ней. — Кили, — снова прошептала Тауриэль, инстинктивно обнимая его. Он был напуган, она это чувствовала, и сжимая его в объятиях, она тоже ощутила, как её внезапно охватило необъяснимое предчувствие: Я теряю его. Кили долго молчал, прижимаясь к ней, и Тауриэль уткнулась лицом в его макушку. От него пахло прохладным камнем и трубочным дымом, и запахи эти были и успокаивающими, и странно неуместными среди зелёного, травянистого аромата летнего вечера. Наконец, он шевельнулся в её руках. — Я люблю тебя, — сказал он с отчаянием и посмотрел на неё, не отрывая лица от её груди. — Я тоже тебя люблю, hadhod nín, — ответила Тауриэль, — Но что… — она осеклась, понимая, что чуть не спросила " Что ты сделал?» Она не верила, что он был хоть в чём-то виноват, несмотря на то, что он сам думал иначе. Кили отодвинулся, но продолжал удерживать её за бёдра. — Тауриэль, они хотят отобрать трон у моего брата. — Что?! — конечно, она предвидела, что у них с Кили будут проблемы, но при чём тут Фили? — Они говорят, — гном глубоко вдохнул и продолжил, — Они говорят, что наш род безумен, что это у нас в крови. Торин, как и мой прадед, Трор, впал в драконий недуг. И они уверены, что мы с Фили однажды тоже станем такими. Они говорят, что я уже безумен, потому что… — он стиснул челюсти и умолк, но она без труда домыслила остальное. — Потому что выбрал меня. Гнев вспыхнул в её груди, как яростное пламя. Как они смели даже предполагать, что любовь Кили была признаком безумия! Её жгла мысль о том, что эти чужаки могли опорочить подобным предположением самое чистое и благородное сердце. — Если они могут сказать такое, значит они и впрямь… — не найдя на Вестроне подходящих слов, способных выразить её отвращение, она сердито выплюнула единственную фразу на синдарине, которая пришла ей на ум, — Ionnath yrchuithyr! * — Что… — отчаяние на лице Кили моментально сменилось удивлением, — Твой эльфийский язык очень красивый, но рискну предположить, что это не относится к тому, что ты сказала. — Прости, — смущённо выпалила Тауриэль, — Это было действительно очень грубо. Гном покачал головой. — Уверен, они это заслужили. — Ох, Кили, — выдохнула она, весь её гнев исчез так же быстро, как вспыхнул, оставив после себя только тошнотворное чувство в животе, — Мне очень, очень жаль, что это случилось из-за меня. — Ты не виновата! — он яростно замотал головой, — Я должен был догадаться. Мне следовало подождать, пока королевство твёрдо не встанет на ноги, а уж потом начинать ухаживать за тобой. Я… — Не надо… — эльфийка обхватила ладонями его лицо, — Ты не мог знать, что это случится. Кили пристально смотрел на неё, и на лице его застыло несчастное выражение. — Почему, Тауриэль? Почему все думают, что любить тебя неправильно? Ты такая… чудесная. Она не знала, что на это ответить. Её переполняло чувство обиды, но обиды скорее за Кили, чем за себя саму, а ещё она была польщена тем, что он так высоко её ценил. Наконец, не в силах нарушить молчание, Тауриэль поцеловала его в лоб и снова прижала к себе. Как только его взволнованное дыхание успокоилось, а напряжение в теле ослабло, она продолжила: — Скажи мне, как может совет оспорить права Фили? Разве это не измена? Он поднял голову, чтобы заглянуть ей в лицо. — Нет. Они не оспаривают права моего дяди. Они не могут отнять у него трон. Да и права Фили они не смогли бы отрицать, если бы не древний закон о престолонаследовании, согласно которому мой брат не был бы преемником Торина. — Я не понимаю. Все эти споры о наследовании казались ей странными. Всю свою жизнь она прожила под властью одного короля, чьё правление было таким же надёжным и вечным, как смена времён года. Кили покачал головой, он слегка расслабился. — Полагаю, вам эльфам почти не приходится беспокоится о таких вещах, — он вздохнул, — Я объясню. Но давай лучше сядем. Я смертельно устал. Скамеек поблизости не было, но Кили подвёл её к гладкой стене башни у внутреннего края крепостного вала, усадил, а сам прислонился спиной к камню. Он до сих пор не отпускал её от себя. — Итак, — начал гном, когда она устроилась между его согнутых коленей, — Когда-то давно закон Дурина гласил, что власть должна переходить от отца к старшему из ныне живущих сыновей. Если у короля не было сына, корона переходила к его брату, а тот передавал её своим сыновьям. Сыновья сестёр, как мы с Фили, никогда не смогли бы стать наследниками. Тауриэль переплела свои пальцы с его у себя на животе и ждала, когда он продолжит. — Но когда численность нашего народа начала уменьшаться, закон изменили, — Кили замолчал, когда она повернула голову, глядя на него любопытными глазами. — Мой народ слабеет, так же, как и твой, — объяснил он, — Конечно, мы будем жить в Арде ещё много столетий, готов поспорить, мы не вымрем так быстро, но наша численность уже никогда не будет такой, как на заре мира. Сейчас нас рождается очень мало, а дочерей и того меньше, хотя мужчин в нашем народе всегда было намного больше. — Ах, — прошептала Тауриэль. Малочисленность гномьих женщин казалась ей удивительной, ведь среди её народа численность обоих полов была примерно одинаковой. Кили продолжил: — Как бы то ни было, в начале того, что вы, эльфы, называете Третьей эпохой, закон о наследовании был изменён, чтобы стало возможным передавать трон по женской линии. Иначе каждые несколько поколений пришлось бы отдавать корону младшей ветви рода, когда у короля по прямой линии не оказывалось сыновей. Всем казалось, что будет лучше сохранить власть в пределах старшей ветви рода Дурина, чем поддерживать строго патриархальный закон предков. Конечно, ни одна женщина не могла бы занять трон. Если бы дядя и мы с Фили полегли в битве… — Слава Валарам, что этого не случилось, — прервала его Тауриэль, целуя его колючий подбородок. Он коротко улыбнулся, впервые за сегодняшний вечер. — Согласен. Но если бы это произошло, моя мать не смогла бы править, хоть она и принцесса. Королём стал бы мой кузен Даин Железностоп, потому что он ближайший родственник мужского пола в нашей семье. Насколько я знаю, никто никогда не подвергал сомнению этот закон. Он существовал в течение многих поколений, и права Фили всегда считались законными и неоспоримыми. Единственная причина, по которой это случилось сейчас, это потому, что они утверждают, будто наша семья недостойна. Проклята, — он произнёс последние слова с явным отвращением. — Разумеется, одна только вероятность того, что Фили однажды может стать безумным, недостаточно веская причина, чтобы отрицать его права, — рассудительно заметила Тауриэль. На самом деле слово «может» казалось ей весьма слабым аргументом. Для неё оставалось загадкой, как тот, кто видел старшего из принцев, мог вообразить, что спокойный, уравновешенный характер Фили может таить в себе хоть какие-то возможные признаки безумия. — Верно, — согласился принц, — Но дело не только в том, кто унаследует трон. Это касается возрождения Дурина и судьбы всех казад. — Да? Эльфийка вдруг поняла, что её знания о народе Кили до сих пор были очень ограничены. — Полагаю, я никогда не рассказывал тебе об этом, — задумчиво прошептал гном ей на ухо, — Было предсказано, что Дурин, наш благословенный предок, проживёт семь жизней. Он уже возрождался пять раз в пределах своего королевского рода, каждый раз он возвращался таким же, как и раньше, и умом, и телом. И пока он правил как верховный король, весь наш народ, а не только клан Долгобородов, процветал. Последний Дурин был убит в Казад-думе больше тысячи лет назад. И с тех пор наш род тоже пришёл в упадок. Поэтому мы с нетерпением ждём шестого и последнего возвращения Дурина, и это самая заветная наша надежда. Мы знаем, что наше время в Средиземье подходит к концу, поэтому мы не можем позволить себе утратить это пророчество, последнее обещание славы и благоденствия для нашего народа. — А слабый и недостойный король разрушит ваши надежды? — предположила Тауриэль, пытаясь понять, как всё это может касаться Торина и Фили. Кили кивнул, его щетина слегка царапнула её щёку. — Кое-кто в совете уверен, что Дурин может отказаться от перерождения, если его потомки станут этого недостойны. Они утверждают, что все эти несчастья и смерти, что преследуют мою семью со времени нападения дракона, доказательство того, что род Трора должен прерваться, и что сам Махал таким образом решил отобрать у нас власть и трон. У Торина нет сыновей, и это, согласно древнему закону Дурина, означает конец нашего рода. Тауриэль вздохнула, все кусочки головоломки наконец-то собрались воедино в её голове. — Значит, они думают, что если Фили сядет на трон, Дурин может отказаться от вашего рода и не вернуться совсем? — Да. Или что Дурин всё равно решит возродиться по линии моего кузена Даина, даже если Фили останется королём. В любом случае, они считают, что лучший выход, это передать после Торина трон Даину и его сыновьям. — И все в совете с этим согласны? — Мнения разделились. Одни считают, что древний закон более правомерен, другие поддерживают Фили и выступят против него, только если будет доказано, что моя семья действительно безумна. Скоро совет проголосует, нужно ли вернуть старый закон о престолонаследовании и отдать трон Даину после Торина. Судя по тому, как обстоят дела на данный момент, опасность проигрыша велика, — Кили вздохнул, и она почувствовала, как он прижался грудью к её спине, — Тауриэль, мне невыносима мысль, что из-за меня Фили может лишиться своего первородства. Он законный наследник Дурина, и я в это верю. Он боролся за то, чтобы вернуть наш дом, и он будет хорошим королём. Забрать у него трон было бы ошибкой, и я говорю это не потому, что он мой брат. Он крепко обнимал её, и Тауриэль понимала, что сейчас он думает уже не только о том, что его брат может потерять корону, но и о том, что он сам может потерять её. Из того, что Кили рассказал ей сегодня вечером, она поняла, что теперь, когда их брак может стоить Торину наследника, Подгорный король вряд ли даст им своё благословение. И тем не менее, она не могла винить гномьего короля за это. — Кили, — она вздохнула и, потянувшись назад, обхватила его за шею свободной рукой, — Я никогда не хотела, чтобы любовь ко мне стоила тебе, твоей семье и твоему королевству так много. И я ни за что не стала бы просить тебя от них отказаться. Не смотря ни на что, произнести эти слова ей было не сложно. Тауриэль никогда не хотела, чтобы Кили ценил её выше своего долга. Нет. Больнее всего ей было осознавать, что они слишком сильно надеялись, что ему и вовсе не придётся выбирать. — Я знаю, — прошептал он, уткнувшись ей в шею, слова его превратились в долгий поцелуй, а потом в ещё один. Тауриэль повернулась к нему лицом, её юбки опутали его ноги, и гном сжал коленями её талию, когда она прижалась ртом к его губам. Целуя его, она забывала обо всём, кроме прикосновений его колючей щетины к губам и языку, его пальцев в волосах и тёплого дыхания, что щекотало ей ухо. Завтра у них будет достаточно времени, чтобы подумать о том, что делать дальше. Но сегодня Кили всё ещё принадлежал ей, как звёзды небу, а камни — земле. Казалось, что и Кили тоже не желал думать ни о чём, кроме этого момента, потому что не сказал больше ничего, даже когда эльфийка снова прислонилась головой к его груди. Его пальцы по прежнему прочёсывали её волосы, и на этих фоне монотонных движений она ощущала, как постепенно успокаивается лихорадочное биение его сердца. Его тело было твёрдым и тёплым, каждый его вздох был для неё утешительным напоминанием о том, что он просто был, и Тауриэль с ужасом поняла, что с радостью умерла бы здесь и сейчас, потому что тогда ей не придётся его потерять. Он задремал на несколько минут, его ладони бессильно скользнули вниз по её спине, и Тауриэль почувствовала к нему жалость, видя, как сильно он устал, но всё-таки была рада, потому что хотя бы на короткое время он был доволен и спокоен. Довольно скоро он проснулся, испустив лёгкий страдальческий стон, и она отстранилась от него. — Прости, — выдохнула Тауриэль, когда он потёр спину, которой прижимался к каменной кладке башни. Кили посмотрел на неё странным взглядом, в котором смешались радость и сожаление, но сказал только: — Не забывай, я сам создан из камня. Они встали, неловко цепляясь друг за друга и спотыкаясь в попытках выпутаться из её юбок. Кили обхватил руками её лицо. — Будь рядом. Скоро мы увидимся снова, — сказал он. — Да, — пообещала она. Тауриэль знала, что они ещё не обсудили их будущее. Всё это было слишком внезапно, слишком тяжело, — Я люблю тебя, Кили. — Le melon, amrâlimê, — ответил гном, притягивая её лицо для последнего нежного поцелуя, — Спокойной ночи. Тауриэль смотрела, как он уходит, и сердце её болело сильнее, чем тогда, когда она приняла его первое обещание, глядя, как он пересекает в лодке Долгое озеро. ********** — Так у этого Яри на самом деле хватило наглости предположить, что в нападении дракона виновата наша семья? — Дис поставила пустую тарелку, которую убирала, и повернулась к брату. Маленький семейный ужин в её покоях закончился, и её сыновья уже ушли: Кили на Воронью высоту, а Фили по каким-то своим делам. Краска залила щёки Дис, и она продолжила, повысив голос: — Он и впрямь решил, что Махал хотел низложить нас? Ты уверен, что это не в его рассудке стоит сомневаться? Этот плешивый пустомеля… — она осеклась, явно собираясь выразиться покрепче. Торин ничего не ответил, он был слегка застигнут врасплох её горячностью. Он не видел её такой разъярённой с тех пор, как впервые предложил отправиться в этот поход почти пять лет назад, и всё же он был доволен, что она высказала всё то, что он не смог сказать на совете, во всяком случае, в таких выражениях. — Он не знает, что мы пережили, — голос Дис стал мягче, но в нём всё равно чувствовалась напряжённость, — Менее великий дом уже давно рухнул бы и рассеялся. Мы доказали, что кровь Дурина сильна. Мы выжили. Мы отвоевали то, что принадлежит нам, — она в ярости ударила половником по серебряной супнице, — И ради этого пролили достаточно нашей крови! По старой привычке Торин встал и принялся помогать ей убирать со стола. Теперь у неё были служанки, но в этот вечер принцесса отпустила их, не желая, чтобы посторонние стали свидетелями их семейных трудностей. — Сегодня я сказал то же самое на совете, — проговорил он. Возможно, он и не бил перед слушателями посуду, но всё равно высказал свою точку зрения не менее яростно. Дис покачала головой, отбросив тёмные косы. — Из поколения в поколение одна лишь принадлежность к роду Дурина была достаточным основанием для права на трон! — она издевательски фыркнула, — Если бы я родилась мужчиной, никто из них не посмел бы сегодня сомневаться в этом, что бы они там ни говорили о нашей семье! Несмотря на напряжение, король позволил себе лёгкую улыбку. — Ты была бы самым устрашающим из сыновей Фрайна, — заметил он. — Я уже подумываю над тем, чтобы предстать перед советом и показать им всем, насколько страшной может быть его дочь. Она замолчала, медленно, с осторожностью складывая хрупкие фарфоровые тарелки в тележку у буфета. Торин сложил туда же пустые кубки, и уборка была окончена. Сестра задумчиво смотрела на него, вытирая руки чайным полотенцем. — Почему бы тебе не жениться сейчас и произвести на свет собственного наследника, — сказала Дис, и Торин удивился, осознав, что она говорила совершенно серьёзно, — Пусть тогда попробуют оспорить законность наших прав. Он вздохнул, тронутый и впечатлённый тем, с каким пренебрежением она говорила о том, что этот выбор означал бы для её собственной маленькой семьи. — Дис, ты знаешь, что уже давным-давно я решил, что твои сыновья будут моими единственными наследниками. Я не стану изменять этого сейчас и не позволю, чтобы Фили лишился своих прав. — Правда? — её голос утратил всю свою воинственность, теперь она выглядела уставшей и уязвимой, — Торин, меня не волнует, будут ли мои сыновья королями. Я просто не могу видеть, как их презирают, словно они никчемные, ни на что не годные остатки разрушенного дома, и что они будут выброшены из рода Дурина, как шлак из груды с золотом. Она вздёрнула подбородок, не отводя от него глаз, даже когда по её щекам потекли слёзы. Торин положил ладони ей на плечи, он чувствовал себя ужасно беспомощным, не способным защитить сестру от этого нового горя. — Моя дорогая… — король замолчал, не зная, что сказать дальше. — Лучше бы я не была дочерью королей. Принадлежность к королевскому роду погубила всех нас: дедушку, адада, и… и Фрерина, — голос её надломился, и она замолчала, стараясь отдышаться, — А если бы я потеряла тебя и своих сыновей, когда вы сражались за наш дом? Что бы тогда мне осталось? А я чуть было не потеряла вас: тебя из-за золота, а Кили из-за отравленной стрелы, — она накрыла руку брата ладонью и крепко сжала её, — И даже сейчас все эти споры! И я вижу, что это будет стоить счастья моим сыновьям! Ты не мать, ты не можешь понять. Но я отдала бы обе руки, только бы не видеть, как разбиваются сердца моих детей! Я была счастлива, когда была невестой простого гнома, и плевать, что между мной и короной лежало целых полмира. Если бы это до сих пор было так! О, мой дорогой Вилли… — она скорчилась в его руках и уронила голову ему на плечо, сотрясаясь от рыданий. Торин крепко обнял её, вспоминая другую ночь почти семьдесят лет назад, когда она так же цеплялась за него, выкрикивая имя своего мужа. В тот вечер он был не в состоянии спасти её от того, что уже произошло, он не мог вернуть жизнь холодному и безжизненному телу молодого гнома, что лежал на наскоро сколоченных носилках у них в прихожей. Но тогда он поклялся, что навсегда станет защитником для неё и двух её маленьких сыновей. Пусть она стала вдовой, а её дети осиротели, но он был намерен восполнить эту потерю, насколько это вообще было возможно. — Дис, успокойся, — мягко сказал он, — Ничего ещё не потеряно. Однако он знал, что не может пообещать ей всего, о чём она просила. Он не мог одновременно защитить невесту Кили и сохранить корону её старшему сыну. Через некоторое время она успокоилась и подняла голову с его плеча. — Я знаю, ты всегда делал для нас всё, что мог, — заверила она, — Возможно, мы просто слишком многого хотим. Торин кивнул, не в силах ответить прямо. — У меня встреча, — сказал он сестре, — Прости. Дис наклонила голову. — Иди, — сказала она, давая ему понять, что справится сама. Торин ещё раз сжал её плечи, потом повернулся и отправился в малый зал совета. ********** — На данный момент Огнебороды и Черновласы будут голосовать в нашу пользу, — говорил Балин, — Жесткобороды, Широкозады и Железноруки категорически против, хотя, я подозреваю, что посла Камненогов можно будет убедить поддержать право Фили, если мы сможем дать ему какую-то уверенность в стабильности нашей семьи. Он признаёт твоё первородство, но сомневается в будущем короны. Фили кивнул. Он протянул руку мимо чернильницы и стопки каких-то забытых договоров и взял со стола заварник. Остатков чая не хватило, чтобы заполнить его кружку, поэтому он долил туда виски из полупустой бутылки, что стояла рядом с рукой Торина. По правде говоря, кронпринц и сам не знал, чего бы ему сейчас больше всего хотелось выпить: час был поздний, к тому же после двух напряжённых дней дискуссий и политики он чувствовал себя безумно уставшим и был на грани срыва. Глотнув горького чая с алкоголем, который обжёг ему горло, Фили рассказал о своих сегодняшних достижениях. — Я встречался с Андвари из клана Черновласов. Как ты и говорил, он готов отдать за меня свой голос. Но он ожидает, что я женюсь на его дочери. Он полагал, что это было вполне разумное условие. В политических вопросах это было обычное дело. Но сейчас старший наследник короля был близок к тому, чтобы возненавидеть политику лютой ненавистью. — Я не удивлён, — проворчал Торин, — Его семья хотела заключить союз с родом Дурина ещё со времён моего деда. Но дракон разрушил все наши надежды. Полагаю, Андвари считает, что мы до сих пор должны ему эту честь в свете того, что его сестра была когда-то обещана мне. — Я так и понял, — согласился Фили. Андвари не слишком давил на него в этом вопросе, но всё же высказал свою позицию достаточно ясно, перечисляя политические преимущества, которые обе стороны получат в результате этого брака. — Даже несмотря на нынешнюю ситуацию, Черновласы могли бы стать выгодными союзниками, — заметил Балин, — Я бы посчитал этот брак целесообразным. И это была правда. В наступившей тишине было слышно только потрескивание лампы, висевшей над столом, потом Торин сказал: — Я бы не хотел втягивать тебя в это. Я надеялся, что на выбор жены в большей степени повлияют твои собственные предпочтения. — Ауда достойная молодая женщина, — ответил Фили. — Значит, ты не возражаешь против этого брака? — с облегчением спросил его дядя. — Нет, — ответил он. Вот только я до смерти люблю другую. Он снова глотнул чая, и ему пришлось приложить все усилия, чтобы не грохнуть кружкой о стол. — Если мы будем уверены в Черновласах, нашей единственной заботой будет заручиться поддержкой Камненогов, — продолжил Балин, — В добавок к голосам членов нашего собственного клана и голосам наших союзников, они обеспечат нам большинство, и закон останется неизменным. — Что вы предлагаете? — спросил его принц, радуясь тому, что хотя бы голос его звучал спокойно. — Насколько я понимаю, посол Камненогов больше всего беспокоится из-за возможности смешения рода Дурина с эльфийской кровью. Он не допустит того, чтобы верховная власть оказалась в руках наследника, гм… смешанной крови. Очевидно отречения Кили оказалось не достаточно, чтобы рассеять его тревоги из-за того, что принц-полуэльф может в будущем претендовать на трон, если вдруг род Фили прервётся. — Значит, если Кили откажется от неё… — подсказал ему Торин. Седобородый гном кивнул. — Если бы Кили выбрал одну из гномьих девушек, это успокоило бы все опасения посланника Бури, хотя брак в данном случае может и не понадобиться. Думаю, что Бури в любом случае проголосует за действующий закон, если непосредственная опасность того, что потомок эльфа будет претендовать на трон, исчезнет. Он, кажется, не хочет отказываться от традиций, которые существуют уже много поколений. Кроме того, его собственный зять унаследует трон клана Камненогов от дяди, единственный ребёнок которого — дочь. — Верно. Услышав последние слова своего советника, Торин растянул губы в задумчивой улыбке. — Кили уже говорил с тобой об этом? — спросил Фили. Последние несколько дней совещания шли одно за другим, и ему самому не хватало ни времени, ни терпения, чтобы отвести брата в сторону и спросить, что он собирается предпринять перед лицом грозящей им катастрофы, которая в немалой степени была и его виной. А сам Кили, разумеется, ни на одном из малых советов не горел желанием делиться с ними своими намерениями. Торин провёл рукой по лицу и тяжело вздохнул. — Я дал ему достаточно времени, чтобы уладить всё с Тауриэль. Но сегодня, когда он увидится с ней вечером, я поговорю с ним. — Мне действительно жаль парня, — сочувственно проговорил Балин, — Но мы мало что можем сделать с этим сейчас. И он тоже должен это понять. «Разумеется, он это поймёт», — сказал про себя Фили. Его брат всегда был импульсивен и полон надежд, но слепым он точно не был; Кили был способен мыслить здраво, даже если было уже поздно, и его здравомыслие не могло никому принести добра. — Что ж, тогда, — устало подытожил Торин, — Если на сегодня больше нет ничего важного, нам всем лучше пойти спать. Вернувшись в свои комнаты, Фили долго стоял посреди гостиной. Он был слишком расстроен, чтобы лечь спать, и в то же время слишком уставшим, чтобы занять себя чем-нибудь. Он знал, что совет будет первым испытанием его способностей, как будущего правителя. И всё же он и подумать не мог, что столкнётся с чем-то настолько трудным, как предстоящее противостояние. Мысль о том, что он может так легко потерять своё наследие переполняла его, угрожая перевернуть всё его существо. Он всегда знал, что должен стать королём. А если не королём, то кем же тогда? Воином, кузнецом, советником? Он никогда не позволял себе роскоши рассматривать эти другие варианты, и теперь они казались ему пугающе чуждыми и одновременно соблазнительными и многообещающими. Если ему не стать королём, он мог бы хоть раз в жизни узнать, что значит делать выбор ради себя самого, не задумываясь о том, как его решение повлияет на королевство. Например, он мог бы жениться на той, кого хотел. После последних двух сумасшедших дней мысль о том, что он может стать просто принцем и не нести ответственности перед короной, казалась ему до ужаса привлекательной. Ведь у него останется Сиф и его семья, и разве всего этого ему будет не достаточно для счастья? Но как наследник Дурина, разве он не должен принять на себя ответственность вести свой народ: свой собственный клан и всех казад как одно целое? А значит для этого он был обязан сделать всё, что мог, чтобы сохранить трон, который принадлежал ему по праву. Это был вопрос не гордости, а долга. Он был принцем, потомком королей, и если он просто позволит себе переложить свой долг на кого-то другого потому, что сам слишком слаб или слишком эгоистичен, чтобы его принять, разве не будет это означать, что он подвёл всех: своих предков, свою семью, отряд из четырнадцати гномов, что рисковали своей жизнью, пытаясь вернуть это королевство ему? А что, если Даин и впрямь заслуживал получить после Торина корону? Тогда конечно в том, чтобы отказаться от своих прав в пользу кузена, не было бы ничего постыдного. Но как Фили мог быть уверен, что думает об этом не только из желания потакать собственным слабостям? Неужели он просто пытается оправдать своё нежелание быть королём, чтобы спасти себя — и Сиф — от сердечной боли? Дверь за его спиной открылась, и в комнату вошёл Кили, тот самый Кили, что несомненно вернулся, разбив чьё-то другое сердце. Фили понимал, что должен пожалеть брата, который терял то, что ценил и он сам. И ему конечно было жаль, но сейчас он также чувствовал себя настолько подавленным, абсолютно, абсурдно несчастным, думая, что Кили своим пусть не совсем безумным, но жутко непрактичным поведением умудрился уничтожить все шансы на счастье для них обоих. Фили не обернулся, когда брат прошёл мимо шаркающей походкой и уселся в кресло у пустого камина. Несколько минут он просто сидел, спрятав лицо в ладонях, а потом голосом, полным тихого горя, спросил: — Что нового? Есть ли надежда, что мы получим большинство? Фили смотрел на брата, борясь с желанием врезать ему по башке. А что ты для этого сделал? — Да, если я женюсь на Ауде, — сухо ответил он наконец. — Но ты и… Сиф… — Кили поднял голову, глядя на него широко открытыми глазами. — Ты правда думаешь, что всё так просто? — резко спросил его Фили. Где-то в глубине души он понимал, что злится только потому, что отчаянно хочет видеть вещи такими, какими их всегда видел брат: кристально чистыми и простыми. — Прости, Фили, — сейчас Кили казался ещё более несчастным и жалким, чем раньше, если это вообще было возможно. Фили знал, что раскаяние брата должно было бы тронуть его, но какой сейчас от этого был толк? — Разве ты не понимаешь? — сердито спросил он, — Ты всегда делал только то, что хотел. И теперь из-за этого никто из нас не получит того, чего хочет. — Я не думал… — Ну конечно, нет! — оборвал его Фили, — Ты всегда думал только о себе! — Я… — Кили запнулся и замолчал. — Не говори со мной! — рыкнул Фили, потом повернулся и, зайдя к себе в спальню, захлопнул дверь. ********** Кили слушал, как медленно затихает эхо его яростных криков. Он был рад, что находится в старом туннеле какой-то заброшенной шахты, достаточно далеко, чтобы кто-нибудь из совета мог слышать его. Потому что голос его, искажённый и отражённый неровными каменными стенами, походил сейчас на рёв сумасшедшего. Он надорвал горло, но ярость его не иссякла. Кили схватил валявшуюся у стены кирку, забытую здесь много лет назад каким-то давно умершим шахтёром, и с размаху рубанул ею по грубому каменному выступу. Проржавевший насквозь металл треснул, раскололся, и отлетевший кусок ударил его по щеке. Грубо ругнувшись, Кили отбросил сломанную рукоять, жалея, что не может швырнуть её в мерзкую физиономию Яри, а потом замер, тяжело дыша. Сука, грёбаный ад! Как вышло, что всё так обернулось! Как он умудрился потерять самое дорогое в своей жизни, да ещё при этом разрушить надежды брата на счастье и чуть не потерять королевство? Что он сделал не так? Разве неправильно было любить Тауриэль? Разве неправильно было ухаживать за ней открыто и честно? Неужели он был должен скрывать их любовь, как будто это было что-то постыдное, или даже притворяться, что не любит её? Они называют его безумцем, но что безумного в том, чтобы любить ту, кто без сомнения заслуживала всего самого лучшего, что он только мог ей дать. Нет, это они ошибались, потому что видели в Тауриэль то, чего в ней не было, ошибались, думая, что из-за острых ушей и безволосого лица она не достойна любить его, стать его женой, носить его детей. Нет, это они ошибались, а не он, но ему всё равно придётся заплатить за это, ему и Тауриэль, а теперь Фили и Сиф. Это было нечестно. Если бы от этого пострадал он один, ему было бы наплевать. Пусть себе называют его психом, извращенцем или даже ещё хуже. Он бы стерпел всё это, только бы быть с ней. Но теперь за его упорство в своём выборе придётся заплатить его семье, а они были единственными, кого он не мог просить об этом. Но хуже всего было то, что даже сбежав с Тауриэль, он не поможет им и не избавит их от расплаты. Если он уйдёт с ней сейчас и оставит всё ради неё, этот поступок послужит неопровержимым доказательством его безумия. И тогда у Фили не останется никакой надежды на то, что он сможет отстоять свои права. Это было нечестно. У него болела щека, он потёр её и увидел, что рука испачкана кровью. Ему было всё равно. Что значит царапина на щеке, когда сердце изорвано в клочья? Кили вытер о штаны окровавленную ладонь и полез в карман за трубкой и табаком. На самом деле ему совсем не хотелось курить, но он должен был что-то сделать. А значит, либо это, либо биться головой о стену. Набив трубку и раскурив её от огня шахтёрского фонаря, Кили скользнул спиной вниз по стене и только когда опустился, понял, что уселся прямо в лужу. Снова ругнувшись, он передвинулся на сухую землю. Может, так даже лучше, сказал он себе. Разве не было ужасно эгоистично с его стороны просить Тауриэль любить его, тогда как ей в конце концов пришлось бы расплатиться за это, потеряв его однажды? До того, как ему самому пришлось столкнуться с необходимостью потерять её, единственную любовь его жизни, он не понимал, о чём просит её. Тогда возможно, это было подходящим для него наказанием. Пусть же сейчас он сам страдает так, как хотел, чтобы однажды в будущем страдала она. Но всё равно это было несправедливо, потому что она тоже страдала; он был уверен в этом. Тауриэль никогда открыто не выказывала своих чувств, как это делали большинство смертных, но Кили знал, что сегодняшние новости огорчили её. Этим вечером она была намного спокойнее, намного раскованнее в своих ласках, чем обычно, как будто знала, что скоро больше не сможет дарить их ему. Да, она догадывалась о предстоящей разлуке и боялась её не меньше, чем он. Но в конце концов через несколько десятков или сотен, или даже тысяч лет разве не сможет она от этого исцелиться? У неё, по крайней мере, впереди была целая жизнь, чтобы заменить его в своём сердце. Ему повезёт гораздо меньше. Даже двух сотен лет, если, конечно, ему повезёт прожить так долго, не хватит, чтобы выбросить её из мыслей, из души и из сердца. Так что в конце концов, он, возможно, заплатит дороже, обречённый жить без того единственного счастья, которого он так сильно хотел. Но у Тауриэль впереди была целая вечность, и она наверняка найдёт кого-то другого, кто будет любить её так, как она того заслуживает. И разве не должен он радоваться тому, что даёт ей возможность найти что-то получше? Разве не должен радоваться тому, что может освободить её, не успев безвозвратно привязать её к себе, обрекая на неизбежное горе? И всё же, будь оно всё проклято, Кили был твёрдо уверен, что того, что он мог предложить ей за свою короткую смертную жизнь, Тауриэль хотела больше, чем всего, что она могла бы или не могла найти с мужчиной своей расы. Поэтому, если бы ему позволили обстоятельства, он всё равно принял бы её любовь, её жертву, даже её вечное горе, не протестуя. И по этой причине Валар, в своей безграничной мудрости и милости, теперь спасали её от него. Он подвёл её, и в этом было всё дело. Она спасала его столько раз: от пауков, орков, отравленных клинков. А он никогда не мог ответить ей тем же. Даже прошлой зимой, когда он вывел её из метели, это не было для неё спасением. О, нет, ей было бы намного лучше дрожать от холода в заброшенной башне на Вороньей высоте, чем идти в Эребор с гномом, который без зазрения совести собирался украсть её сердце и её счастье. Тогда почему же сейчас ему было так больно делать ту единственно верную вещь, которую он должен был сделать для неё уже давно? Имел ли он право отказаться делать то, что было правильно — для Тауриэль, для Фили — просто потому, что от этого ему было больно? Его трубка давно погасла. Он вытряхнул из неё пепел, а потом заставил себя подняться и стряхнул грязь с влажной спины. Должно быть, уже наступило утро, а он не спал всю ночь, если не считать тех коротких прекрасных мгновений с Тауриэль, уютно устроившейся в его объятиях. Кили зевнул, и порез на щеке отозвался тупой болью. Времени на сон уже не оставалось, если он хотел найти дядю до того, как Торин встретится с другими членами внутреннего совета. То, что он собирался сказать, без свидетелей сделать будет намного проще. Он подобрал фонарь и побрёл по длинному шахтному туннелю обратно по направлению к королевскому дворцу. * ionnath yrchuithyr — сыновья орочьих шлюх (синд.) на самом деле перевод не совсем точный. Я позволила себе некоторую вольность, чтобы смягчить слова Тауриэль, на самом деле она дословно назвала послов «те, кто трахает орков» то есть, грубо говоря «орко…бы». Вот такие у эльфов ругательства, да.