После огня идёт снег

— Ты совсем не похожа на остальных эльфов, которых я видел. Тауриэль пристально всматривалась в туманный горизонт, за краем которого лежало запретное для неё Зеленолесье, но услышав голос Кили, повернулась к нему. Гном сидел напротив неё на большом валуне. Укутанный от зимней стужи в тёплое пальто, подбитое густым тёмным мехом, он ужасно походил на маленького, коренастого медведя. — Ты такая быстрая и… и яркая, — продолжил он в ответ на её любопытный взгляд, — И это не только из-за того, что ты делала, когда исцеляла меня. Что бы там ни было. «Интересно, что же он тогда видел?» уже не в первый раз задавала себе вопрос Тауриэль. — Есть что-то в том, как ты движешься. Как будто танцует пламя свечи, — Кили чуть заметно покраснел, но глаз от неё не отвёл, и Тауриэль поймала себя на том, что очарована его способностью быть одновременно дерзким и застенчивым. И всё-таки, несмотря на всё, что она сделала для него за две недели с момента их первой встречи, это был всего лишь второй раз, когда им посчастливилось говорить наедине. Неудивительно, что гном был смущён, она и сама до сих пор чувствовала себя очень застенчивой. Но ещё больше она была рада: он нашёл её, как и обещал, на опустевшем поле битвы на Вороньей высоте до того, как шум и суета повседневной жизни окружили их и развели по разные стороны намного более решительно, чем хаос битвы. Она хотела его больше, чем ей было позволено, и теперь была одновременно взволнованна и напугана тем, что её желание исполнилось. — И сколько других эльфов ты знал? — спросила она. Скорее всего, немного, раз она показалась ему уникальной. Гном пожал плечами. — Ну, несколько. На самом деле до того, как мы попали в Райвенделл, всего одного или двух. — Ты был в Имладрисе? — возбуждённо спросила Тауриэль. Она знала, что Кили пришёл с запада, но он уж точно ничего не говорил о том, что посещал это легендарное место, когда они беседовали в королевской тюрьме. Хотя она, конечно же, понимала, что тогда он был совсем не расположен рассказывать ей обо всём, ведь как бы дружелюбно она себя ни вела, она всё равно была его тюремщиком. — Эм… — Кили был явно озадачен её вопросом. — На всеобщем, это и есть Райвенделл, — поправилась она. Поняв её слова, он улыбнулся. — Конечно! Мы заходили туда по пути из Шира. Ну, на самом деле мы этого не планировали; боюсь, мой дядя никогда особо не доверял эльфам, — последнюю фразу он произнёс с виноватым видом. — И на что это похоже? — мечтательно спросила Тауриэль. — Там сотни водопадов. Дом построен прямо на них, и они каскадом устремляются вниз по обе стороны расселины. А по утрам долина наполняется туманом, и когда солнце выглядывает из-за Мглистых гор, весь мир превращается в золото. — О, Кили, я бы так хотела когда-нибудь увидеть это, — выдохнула она, не отрывая взгляда от его лица, хотя перед глазами стояло видение, которое он только что ей описал. — Тебе понравится. — Признаюсь, что хотя я и видела, как некоторые из твоего народа приходили в Зеленолесье для торговли, — добавила эльфийка после короткой, полной дружеского участия паузы, — Но ты был первым гномом, с которым я заговорила. Кили усмехнулся ей. — Правда? — Да. — Значит, это не потому, что я был очаровательным? — весело заметил он притворно разочарованным тоном. — А мне обязательно отвечать? — она дразнила его, но не потому, что хотела разочаровать; просто знала, что правда может прозвучать слишком уж откровенно. — Пожалуйста, не надо; пощади мою гордость, — ответил он в том же духе, и опять сверкнул той бессознательно ослепительной улыбкой, которая с самого начала пленила её. Тауриэль тоже слегка покраснела. — Можешь мне поверить, — она вдруг поняла, что на самом деле хочет, чтобы он знал, что её тянет к нему, хотя до сих пор слишком стеснялась, чтобы прямо признаться в этом, — Не думаю, чтобы мне захотелось остаться и поговорить с твоим товарищем Двалином, как бы мне ни было любопытно. Кили хихикнул. — А как же мой брат? Все девушки говорят, что он красивый. — Возможно, я бы тоже так сказала, если бы он не бросал на меня такие злобные взгляды из дальнего угла своей камеры, — лукаво ответила она. — Неужели? — в голосе Кили звучало удивление, — Обычно Фи даже слишком вежлив. Но когда он бросает на тебя свирепые взгляды, ты удивляешься, зачем ему вообще нужны все эти ножи. — В таком случае, думаю, он смотрел так потому, что мы отобрали у него кинжалы. Перед тем, как запереть его в камере, Конор вытащил у него несколько лезвий. — И всё-таки ты посчитала, что меня обыскивать не стоит, — заметил Кили, и в его голосе не было и тени юмора. — Ты не стал бы так отчаянно просить оружие против пауков, если бы у тебя было припрятано хоть что-нибудь, — так же спокойно ответила Тауриэль. При этих словах Кили слегка улыбнулся. Тауриэль была не уверена, что сказать дальше, но к счастью Кили избавил её от этой необходимости. Он порылся в своём мешке и вытащил несколько свёртков, в которых скорее всего была еда. — Вот, — он предложил ей на выбор несколько кусочков сухого, комковатого печенья, — Боюсь, выглядит не слишком аппетитно. С припасами у нас туго, пока на следующей неделе не прибудут ещё солдаты Даина с провизией. Хотя, если добавить мёда, и сухарник не так уж плох, — он протянул ей маленький глиняный кувшинчик, — Последняя заначка Бомбура. Не знаю, где он это взял. Я обменял его на мой последний табак. — Сухарник? — спросила Тауриэль, покусывая краешек печенюшки. Она оказалась жёсткой и совершенно безвкусной. — Так его называет Бофур, — пробурчал Кили с набитым ртом. Тауриэль пришлось довольно долго ждать, пока он прожуёт и проглотит, прежде чем продолжить: — Какой бы маленький кусочек ты ни откусил, так легко его в горло не пропихнёшь. Хорош он в основном, как работа для челюстей. Кили глотнул воды из своего бурдюка и, увидев её весёлое лицо, рассмеялся, проливая воду себе на подбородок. Гном вытер губы рукавом, а затем смущённо улыбнулся ей, на миг высунув кончик языка. И на какое-то удивительное мгновение Тауриэль подумала, каково это было бы, поцеловать этот весёлый задорный рот. Теперь она это знала, и с осознанием пришло другое воспоминание о тёплом летнем дне и моменте, который они тайком разделили во время совместного патруля. Склоняясь над Кили, эльфийка чувствовала запах травы, примятой его телом, и речной воды, который исходил от его влажных волос. — Я правда не знаю, что бы я делала без тебя, — прошептала она, почти касаясь губами его губ, и ощутила, как он улыбнулся. Она прижалась ближе, и лёгкое касание превратилось в настоящий поцелуй. Гном крепко сжал её талию, приподнял так, чтобы ей не нужно было наклоняться. После падения в реку Кили до сих пор был полуобнажённым. Его рот был тёплым и сладким, язык легонько тёрся о её губы, вызывая чувство щекотки. Тауриэль целовала его так свободно только однажды, тем вечером у камина, и тогда она в равной степени была удивлена и смущена. Сегодня она знала только, что любит его, и чтобы выразить это, одних слов было уже недостаточно. Она пошевелилась, когда он обнял её, прижала ладонь к его пушистой груди. Теперь время измерялось стуком его сердца и после нескольких таких ударов Кили опустил её на себя и поднял руки к её лицу, прочёсывая пальцами волосы. Под берегом, где они лежали, тихо журчала река, а сверху, над ними, пела флейта Дариона. Но Тауриэль почти не слышала всех этих звуков… Эльфийка осторожно встряхнулась, поудобнее усаживаясь в кресле в своей комнате на вершине дерева. Она не спала — в действительности она почти совсем не спала с тех пор, как рассталась с ним несколько дней назад — и всё равно видела сны. Это был особый дар её народа — возможность жить в воспоминаниях так же ярко, как и в мечтах, но она редко пользовалась этой способностью. Тауриэль всегда втайне не одобряла тех более древних представителей своей расы, кто по её мнению намного больше думал о прошлом, чем жил в настоящем или смотрел в будущее. То, что было в прошлом, ушло, и не было смысла оплакивать непоправимое, намного лучше ценить то хорошее, что у тебя есть сейчас. Теперь она понимала, почему кто-то мог желать оглядываться назад, отчаянно цепляться за прошлые радости, слишком драгоценные, чтобы их потерять. Для неё было утешением, пусть и небольшим, вспоминать голос Кили, его жесты, улыбку, и живя в том единственном месте, где она могла быть с ним — в воспоминаниях — она была почти счастлива. И всё же… Тауриэль не могла позволить себе стать похожей на тех эльфов, которые вызывали её беспокойство, намертво привязанных к прошлому, которые всё меньше и меньше были частью живущего мира, когда всё больше времени отдаляло их от воспоминаний. Она не могла предать себя, выбрать вместо жизни отстранённое созерцание, которое когда-то в глубине души презирала. А ещё она не могла предать Кили, который несомненно хотел бы, чтобы она оставалась той яркой, юной эльфийкой, которую он любил, а не стала тенью, мечтающей о прошлом. Она должна доказать, что достаточно сильна для того, чтобы восторг и радость, которые Кили подарил ей, стали частью её жизни. Как она сможет почитать и ценить его, если позволит его дарам оставаться одним только воспоминанием. Если она не сможет найти способ нести его с собой по жизни, тогда за то, что она отдала свою любовь смертному, её и впрямь нужно было бы пожалеть. Тауриэль с усилием встала с кресла, на какой-то короткий миг почувствовав боль, поднялась в спальню и взяла с туалетного столика серебряный гребень. Расчёсывая спутанные волосы его первым подарком, Тауриэль напоминала себе, что Кили до сих пор всё ещё был с ней. Ради него она может сделать то, что должна. Можно начать с обыденного, например, одеться, чтобы снова стать сильной воительницей и защитницей своего дома. Где бы он в конечном итоге ни оказался. ********** — Давно ты знаешь, что Фили влюблён в дочь лорда Железнобока? Дис подняла глаза от куска глины, который удерживала на гончарном круге, и посмотрела на брата, лицо её выражало лёгкое удивление. — Я убедилась в том, что у него есть к ней чувства, этой весной, хотя и знала, что она любит его с тех пор, как вы ушли из Синих гор, — ответила она. Торин молча ждал дальнейших объяснений сестры, пока она осторожно лепила из глины простой цилиндр, из которого потом могла выйти кружка или ваза. Вокруг них полки её мастерской были заполнены готовыми изделиями, которые вскоре могли украсить рынок Дейла или других дальних городов. — Нетрудно было догадаться, что она ждала новостей о нём, — наконец продолжила Дис, — За один месяц она столько раз спрашивала о нём, сколько я видела её здесь за целый год. — Она всегда была тихоней, — согласился Торин, — Интересно, как Фили вообще её заметил? Конечно, она была очаровательной девушкой, с золотистыми волосами, ярко-голубыми глазами и пухленькими щёчками, но даже все эти прелести не объясняли, как он мог заинтересоваться таким застенчивым существом, которое всегда пряталось в глубине комнаты, не говоря уже о том, что вокруг было полно других красавиц, готовых принять его внимание. Конечно, Торин прекрасно знал, что у его племянников всегда было достаточно поклонниц. Дис усмехнулась. — Я уверена, что она заметила его первой, и подозреваю, что Сиф может быть не такой уж тихой, когда знает, чего хочет. — Надеюсь, что так, если он женится на ней, и она станет королевой. — Ты не одобряешь этот брак? — спросила Дис, в её вопросе не было осуждения. — Я не возражаю. Я просто не знал, что он уже принял решение. Когда он согласился жениться на дочери Андвари, я и понятия не имел, что он выбрал бы другую, если бы мог. — Он очень старался ничем не выдать своих чувств, — ответила Дис, — Не забывай, я его мать. Я знаю даже то, чего он мне не говорит. Торин кивнул; даже если бы он был отцом своих наследников, всё равно оставались вещи, которые могла заметить только мать. — Я всегда надеялся, что Фили проявит свою склонность, так что я не собирался давить на него, — сказал он, — Он всегда был верен своему долгу, и я никогда не беспокоился, что его выбор может повредить королевству. — Как ты думал о Кили? — Дис перестала вращать колесо, ожидая от брата ответа. — Все эти споры не его вина. Если бы я не впал в драконий недуг, даже то, что Кили выбрал эльфийку, вряд ли могло бы вызвать такую катастрофу, — конечно, были бы возражения, но вряд ли дело дошло бы до того, чтобы ставить под сомнение право Фили на трон, — Теперь я уверен, что Кили никогда не стал бы ставить Тауриэль выше своего долга. — А раньше ты в этом сомневался, — заключила Дис. — А что мне было думать? Он чуть не сбежал с ней. — Я знаю, — она смотрела вниз, на ожидающую её глину, но не прикасалась к колесу. Внезапно она снова взглянула на Торина и спросила: — Скажи мне: если бы всё было иначе, ты позволил бы Кили жениться на Тауриэль? Король вздохнул. — Ты просишь изменить то, чего изменить нельзя. Но да, полагаю, я сделал бы это. Дис кивнула, и он понял, что ей нужно было услышать от него это, как для себя, так и ради своего сына. Он до сих пор отчётливо помнил, как она ярилась, когда он заявил, что в случае Кили любовь не имеет значения. Она восприняла его слова, как насмешку над тем, что её собственный ничем не примечательный, но полный любви брак так много значил для неё. — Думаешь, Кили будет очень несчастен в этом вынужденном браке? — с осторожностью спросил Торин. — Не уверена, — её глаза ярко блестели, — Я бы сказала да, но… То, что он сам решился на это ради Фили, позволяет мне надеяться, что он всё-так сможет найти в этом хоть что-то хорошее, — Дис испустила долгий печальный вздох, — Но я знаю одно: он никогда не забудет Тауриэль. Махал создал наши сердца, как и нас самих, из камня, и в них навсегда отпечатываются имена тех, кого мы любим. — Да, я тоже так думал, — согласился Торин. Он многое понял, наблюдая за сестрой, которая упорно отказывалась от повторного брака, несмотря на многочисленные предложения от нескольких достойных (и весьма высокопоставленных) поклонников в Синих горах. — Я только надеюсь, что юная Ауда не станет обижаться на него за это, — помолчав немного, добавила Дис и крутанула своё колесо. ********** Через несколько дней после голосования Сиф нашла Кили в приёмной, где гости собрались к ужину. Младший принц как раз беседовал с одним из молодых воинов из клана Огнебородов, когда увидел, что она ждёт возможности с ним поговорить. Последний раз он видел её в шахтёрской пивной больше недели назад. Сегодня она была одета более официально: в платье, а не в рабочую рубашку и брюки, но тем не менее, он видел в её глазах ту же тревогу, что и в тот день, когда она осторожно выспрашивала его о Фили. Когда Кили освободился, Сиф подошла и некоторое время неловко стояла рядом, явно раздумывая, не следует ли ей поклониться, и Кили почувствовал облегчение, когда она этого не сделала. — Добрый вечер, Сиф, — сказал он, надеясь избежать любых официальных приветствий. Он знал, что она собирается сказать, и не хотел, чтобы она начинала с титулов. Для подобных церемоний они были теперь слишком тесно связаны. Казалось, девушка подумала о том же, потому что сказала без всяких предисловий: — Кили, спасибо, что дал нам с Фили шанс. Хоть Кили и ожидал от неё чего-то подобного, но всё равно не знал, что ответить. Он знал Сиф и понимал, что сейчас они оба чувствовали гораздо больше, чем можно было выразить обычными словами благодарности. — Не за что, — наконец сказал он. Она смотрела на него, нахмурив светлые брови. — Не думай, что я не понимаю, как всё это чудесно. Правда в том… — из её глаз вытекли две одиноких слезинки, — Я не знаю, как радоваться, понимая, что я могу быть счастлива только потому, что ты не можешь. — Сиф… — Кили осторожно положил руки ей на плечи. Проведя столько времени с Тауриэль, было немного странно вспоминать, что большинство женщин в его жизни были ниже его ростом. Однако рядом с Сиф этот контраст не вызывал в нём такой боли, как в случае с Аудой. — Ты не виновата. Мне пришлось бы жениться, что бы ни случилось. Она пристально смотрела на него, и голубизна её глаз была немного темнее, чем у его брата. — Ради Фили ты отдал так много, — сказала она, — Я никогда не смогу отплатить тебе. — Просто… Будь счастлива, — сказал он, снова не зная, как выразить всё, что их связывало. Он легонько сжал её плечи и отпустил. — Я постараюсь, — сказала Сиф, и Кили показалось, что она испытала облегчение, получив от него разрешение на это, — Я бы хотела… Чтобы ты нашёл возможность быть с ней. — Спасибо. Сиф порывисто сжала его ладонь и поцеловала её, а затем, украдкой глянув Кили через плечо, повернулась и поспешила прочь. Обернувшись, принц увидел приближающуюся Ауду. Неужели Сиф почувствовала себя неловко потому, что они говорили о Тауриэль, или же оттого, что Фили чуть не женился на благородной леди из клана Черновласов? — Это та самая девушка, которую выбрал ваш брат? — спросила Ауда, останавливаясь рядом с женихом. — Да. Сиф Железнобокая. — Жаль, что мы разминулись, но я уверена, что мы скоро встретимся, — и помолчав, она задумчиво добавила, — Думаю, я ей не нравлюсь, ведь ожидали, что Фили женится на мне. И я её не виню. Кили подумал, что сама Ауда тоже могла быть не в восторге от Сиф по той же причине, но если это и было так, она ничем не выказывала своих чувств. — Она просто очень застенчива, — сказал Кили, пытаясь защитить Сиф, — Она даже ни разу не заговорила с Фили до того самого дня, пока он не ушёл в поход. Думаю, она не верила, что увидит его снова. Она плакала, и Фили был очень смущён и расстроен. А потом он просто забыл об этом, пока она не приехала сюда. Но я уверен, что она его никогда не забывала. Кили не совсем понимал, зачем он рассказывает Ауде всё это. Наверное, он хотел, чтобы она поняла, как важно было, чтобы его брат мог быть с той, кто любила его. И казалось, Ауда поняла это, по крайней мере отчасти, потому что она ответила: — Я видела, как она говорила с вами. У неё, должно быть, очень доброе сердце. В наступившей тишине Кили воспользовался случаем, чтобы поразмышлять о том, насколько сильно эта красавица с волосами цвета воронова крыла отличалась от обеих женщин, на месте которых она могла бы быть: светловолосой Сиф или огненной Тауриэль. Ни в изгибе её угольно-чёрных бровей, ни в тёмных тенях смуглой кожи не было ничего, что напоминало бы ему о полупрозрачной, звёздной красоте эльфийки, но Кили не мог сказать, было ли это различие благословением или проклятием. Возможно, он всегда будет смотреть на Ауду и видеть только то, что она ничем не похожа на его первую и единственную любовь. Было бы ему легче, если бы у них с Тауриэль было хоть что-то общее: оттенок волос или форма глаз? Ауда прервала его размышления. — Полагаю, в нашу первую встречу я обидела вас. Мне очень жаль, — сказала она, — Мне следовало хорошенько подумать, прежде чем судить вас, совсем вас не зная. Я думала, вы выбираете любовь, потому что не понимаете долга. Я вижу, что ошиблась, — её лицо смягчилось, выдавая робкое нетерпение, — Мы до сих пор почти не знакомы знакомы, но я бы хотела узнать вас лучше. — И что бы вам хотелось знать? — спросил Кили. Она была женщиной, с которой он согласился провести свою жизнь, и всё же он понятия не имел, с чего начать. В разговорах с Тауриэль у него никогда не было такой проблемы. Ауда ненадолго задумалась. — Вы были самым младшим из тех, кто отправился в поход, не так ли? — Только на полгода. Ори родился в том же году, что и я, — когда-то он дорожил своим положением самого младшего члена отряда, но теперь это время казалось таким далёким. — Полагаю, вы готовились к этому всю свою жизнь, — задумчиво проговорила она, явно очарованная тем фактом, что он должен был быть избран для такой судьбы. — Да. Хотя мама всё равно не хотела нас с Фили отпускать. Но я думаю, она сказала бы «нет», даже если бы нам обоим было по сто лет, — сказал Кили, изо всех сил стараясь оживить разговор. И опять он подумал о том, насколько легче ему было рассказывать Тауриэль о любви матери и о том, как она, беспокоясь о нём, заставила его дать ей обещание вернуться. — Я слышала, что без вас отряд не смог бы сбежать из Лихолесья, — сказала Ауда, и по её голосу было понятно, что она гордилась его подвигами, — Это правда? — О, ну мы все были в бочках, которые сгрудились у речных ворот; видите ли, там был эльфийский форт. Эльфы были слишком заняты орками Азога, чтобы обращать на нас внимание, но попав в ловушку без оружия, мы все оказались в роли подсадных уток, или проще говоря, гномов в бочках, — как он и ожидал, она рассмеялась, — Моя бочка упёрлась прямо в стену, и я увидел рычаг, которым можно было открыть ворота. Я вскарабкался наверх и нажал на него, чтобы мы могли сбежать. — Но правда в том, что меня едва не убили, — продолжил он, — Я поймал стрелу в бедро. Само по себе это не так уж страшно, но проклятая штуковина оказалась отравлена. Сначала мы этого не знали; было не понятно, почему рана становится только хуже. Я чуть не умер от лихорадки, и меня не было с Торином, когда он впервые вошёл в гору. Фили оставался со мной в Озёрном городе, пока я выздоравливал. — Значит, тогда Тауриэль исцелила вас и спасла вашу жизнь? Кили кивнул. «Но я люблю её не за это», хотел сказать он, однако понимал, что это было бы неправильно. В конце концов, возможно, это было к лучшему, что Ауда считала его любовь к эльфийке просто проявлением благодарности. — О, я слышала об этом, но думала, что вы были ранены в битве Пяти Воинств. — Нет. Не серьёзно. — Но армия эльфов прибыла в гору только после того, как убили дракона. Какой она была… — Ауда замолчала, застеснявшись неуместного любопытства. Кили полагал, что она всё равно услышит всю эту историю, и для неё же будет лучше, если он сам расскажет ей о Тауриэль. — Тауриэль последовала за нами в одиночку после того, как пленный орк позлорадствовал о том, что они меня отравили. — Вы хотите сказать, что она пошла за отрядом только ради вас? — она внимательно смотрела на него. — Я до сих пор не верю, что я это заслужил, — подтвердил Кили. — Она была очень высокого мнения о вас, — мягко заметила Ауда. Кили не знал, что ей ответить, но молодая гномка, похоже, и не ждала от него ответа. — Кили, я не жду, что вы полюбите меня, — медленно проговорила она, немного помолчав, — Но я всё равно могла бы восхищаться вами. Он уставился на неё с любопытством и изумлением. Восхищаться им? Сначала он думал, что она вряд ли сможет даже его уважать. Конечно, он надеялся, что она не согласилась бы выйти за него, если бы относилась к нему так, но он не ожидал, что всё настолько сильно изменится и так скоро. Она сказала «могла бы», напомнил он себе. Кили не хотел, чтобы она презирала его, но также не был уверен, что сможет вынести её восхищение. Возможно, он боялся, что в этом случае он будет должен дать ей что-то взамен, боялся, что она отнимет у него преданность, которая была предназначена только Тауриэль. — Простите, я снова расстроила вас, — печально заметила Ауда. — Нет, вы не сделали ничего плохого, — поспешил заверить её Кили, и эти слова стоили ему некоторых усилий. — Кили, я… — она протянула ладонь, желая дотронуться до его руки, но остановилась и вместо этого, опустив глаза, присела в реверансе. Затем она отошла, а Кили глядел ей вслед, чувствуя внезапное разочарование в себе самом, хотя и не понимал, почему. ********** Фили, спотыкаясь, брёл из уборной обратно в постель, когда заметил полоску света, выбивающуюся из-под двери брата. Кили был ранней пташкой, но до рассвета во внешнем мире оставалось ещё несколько часов, и он вряд ли должен был проснуться так скоро. Неужели он… Нет, конечно, Фили был уверен, что его младший брат не собирается никуда уходить. Если он не сбежал раньше, то точно не станет делать этого сейчас, когда от его преданности зависело намного больше. И всё-таки нетрудно было догадаться, что происходит что-то не то. По понятным причинам всю последнюю неделю после голосования Кили был совершенно подавлен и расстроен. Блондин повернулся и легонько постучал в двери брата. — Кто там? — ответил изнутри сонный голос. — Ки, можно войти? — Да. Фили открыл дверь. Кили сидел на краю постели, уперев локти в колени и спрятав лицо в ладонях. На прикроватном столике судорожно мерцала лампа без абажура. — Ты в порядке? Фили понимал, что задал глупый вопрос, потому что порядком здесь и не пахло. Кили не двигался. — Как ты думаешь, она будет сниться мне каждую ночь до конца моей жизни? — спросил он, — Это убивает меня. Но я думаю, что без этого будет ещё хуже. Он поднял голову и впился в лицо брата умоляющими глазами. В неверном свете лампы не до конца заживший порез на щеке придавал ему особенно жалкий вид. Фили присел рядом, и Кили опять опустил голову, глядя на свои пустые ладони. Руки у него дрожали. — В моих снах я признаюсь ей в любви, — продолжил он, — А потом просыпаюсь и чувствую, что предал её. Это правда? — Нет. Ничто между тобой и Аудой никогда не изменит того, что ты дал Тауриэль. — Да, дал, — сказал Кили, подчёркивая прошедшее время, — И больше я ничего не могу дать ей, Фи. Я должен был её отпустить, потому что, если бы я отдал ей ещё немного себя, я бы разбил её бессмертное сердце. Но я не готов… Не готов отказаться от памяти о ней. И не думаю, что смогу. Её имя высечено в моём сердце. Я не могу потерять её, не потеряв самого себя. — Думаю, именно так мы и созданы любить, Кили, — Фили полагал, что чувствовал бы то же самое по отношению к Сиф. Просто какой-то жестокий поворот судьбы вместо него оставил эту участь его брату. — Ты думаешь неправильно жениться на Ауде, если я не могу забыть Тауриэль? — спросил Кили, немного помолчав. — Не знаю, — честно признался Фили, — Но я был готов поступить так же. Брюнет вздохнул и провёл рукой по растрепавшимся волосам. — Фи, Ауда была в тебя влюблена? — снова спросил он, серьёзно глядя на брата. — Не думаю, — ответил тот, радуясь, что может ответить правдиво, — Конечно, она просила меня выбрать её, но скорее всего только потому, что я мог бы дать ей то, чего она хотела. В конце концов для неё это просто контракт. Взволнованное лицо Кили немного расслабилось. — Ей нужен кто-то благородный и нежный, — продолжил Фили, — Как только она узнает тебя получше, она вряд ли будет разочарована. — Надеюсь, что нет. Они ещё немного посидели в тишине, прежде чем Фили поднялся, собираясь уйти к себе в комнату. — Ещё одно, Фи, — окликнул Кили, когда брат уже почти вышел за дверь. — Да? — Как думаешь, может, мне отрастить бороду? — Гм, — Фили не понимал, с чего брату вздумалось об этом спросить. — Ну, ты же видел все эти причудливые бусы и косички, которые носят Черновласы. Может, я больше понравлюсь Ауде, если буду выглядеть так же, — Кили вздохнул, — Кажется, это единственное, что я могу для неё сделать. Я мог бы попробовать изменить свою внешность, если уж сердце изменить не могу. — Кили, ты уже достаточно хорош для неё. Но я полагаю, что это будет разумно. И к тому же очень по-личному. Долгие годы Кили упрямо продолжал коротко подстригать бороду, несмотря на то, что из-за этого над ним иногда посмеивались (в основном, старшие гномы, ровесники дяди или матери). — Ладно, — ответил младший из принцев, — В конце концов, я же Долгобород. Вернувшись в постель, Фили долго лежал без сна. Конечно, во всем этом не было его вины, но он не мог не чувствовать себя виноватым за то, что ему удалось сохранить Сиф, в то время, как его брат снова увидит свою возлюбленную только во сне. И он знал, что Сиф, несмотря на заверения в том, что она счастлива, была обеспокоена тем же. И разговор с Кили только немного облегчил её тревоги. Смогут ли они с Сиф когда-нибудь освободиться от этого тяжёлого долга, стать достаточно свободными для того, чтобы познать всю полноту дарованной им радости? Фили понимал: то, что ему удалось выйти из недавних передряг, не потеряв ни возлюбленной, ни своего первородства, было настоящим благословением, но даже в этом случае его жизнь изменилась навсегда. И всё равно он не смел жаловаться, когда думал о том, чего лишился его брат. Конечно, были времена, когда Фили сетовал на несправедливость судьбы из-за того, что Кили мог наслаждаться свободами и привилегиями, которых его старший брат, будучи кронпринцем, не мог себе позволить. Но даже тогда, когда он хотел, чтобы брат взял на себя хотя бы часть ответственности, он никогда не желал, чтобы Кили был вынужден так много отдать. Его верный, любящий братец заслуживал лучшего, и Фили мог только молиться, чтобы Махал или Мандос, или же Всеотец сочли нужным дать это ему.